Морские извинения

И вновь квартира наполнилась оглушительной тишиной, недосказанностью, злостью.Рыжая макушка, отвернувшись, сидела на кухонном стуле.Взгляд голубых глаз был безмолвно устремлен в стену, не желая контактировать с виновником наставшей атмосферы. — Вань,Ванечка… - Шорох донесся из-за спины Пущина, на что он фыркнул, нахмурившись. — Прости меня, мой дорогой, я дурак.Правда дурак.. С взглядом, полным сожаления, взглянув на любимого, Данзас поджимает губы. — Прости меня, я никогда не буду так больше, - шепчет, опустившись на колени. — Обещаю. Никогда в жизни больше не… — Нет, - с обидой отрезает парень, стиснув зубы. — Прошу тебя, - крепкие руки брюнета опускаются на чужие, поглаживая большим пальцем. — Не буду больше, никогда в жизни, клянусь… — Я тебе уже сказал. И не раз, - вырывая свои руки из хватки, твердит одно и то же Ваня. Данзас беспомощно вздохнул, и, помешкавшись несколько долгих секунд на холодном полу, медленно поднялся.Он повернулся и побрел к входной двери.Сердце бешено колотилось от удушающей вины, которая заполоняла все его мысли и, казалось, в принципе все его существо.Оглядевшись по сторонам, брюнет нашел свои ключи, затем накинул куртку и, ничего не сказав на прощанье, ушел.Дверью не хлопнул, лишь тихо закрыл, заглянув внутрь в последний, полный отчаяния раз. Губы Вани превратились в тонкую полосу, а брови встали домиком.Глаза заслезились, но он упрямо моргал, не позволяя слезам скатиться по щекам.Неужели он просто оставит его так?Ну и ладно.Что уж, пускай идет.Не его это дело. Летний вечерний ветер, прохладный и влажный, любезно встретил Данзаса, растрепав его мягкие темные волосы, но тому явно это не понравилось, если судить по тому, как после этого он старательно пытался привести взъерошенные локоны в порядок.На улице уже сгущались сумерки, окрашивая небо в темно-синие и багровые оттенки.Городская суета стихла, уступив место тишине, прерываемой лишь редкими звуками проезжающих машин. Его шаги были тяжелыми, механическими.Парень шел куда глаза глядят, а ноги сами несли его в сторону, куда всегда тянуло, когда на душе было неспокойно, - к морю.К морю, у которого по вечерам он с Ваней приходил и любовался закатом, к морю, на береге которого они постоянно резвились и смеялись… Улицы, обычно оживленные, теперь казались совершенно пустынными, погруженными в предвечерний покой. Каждый шаг отдавался глухим эхом в ушах, усиливая внутреннее терзание. Навязчивые мысли роились в голове, беспорядочно, перемешиваясь с чувством жгучей вины. Он должен был помнить, должен был быть осторожнее. Но почему-то всегда натыкался на одни и те же грабли, повторял одни и те же ошибки, словно был запрограммирован на это. Наконец, вдалеке послышался приглушенный шум волн, а воздух стал прохладнее и наполнился солоноватым, свежим запахом. Костя вышел на набережную. Впереди него расстилалась бескрайняя водная гладь, темная и таинственная под уже почти полностью наступившей ночью. Луна, словно осколок серебра, висела высоко в небе, бросая дорожку бледного света на мерцающие волны. Данзас смотрел на горизонт, где небо сливалось с морем в бездонной черноте. — Идиот, - вновь прошептал виновник, на этот раз адресуя слово самому себе, и оно прозвучало как приговор. Как он мог? Как мог так обидеть Пущина, человека, который так много значил для него, единственного, кто был рядом, несмотря ни на что? Ответа не было. Только глухое, тоскливое сожаление и горькое понимание, что это был не первый раз, и, возможно, Ваня просто устал. Устал от его бессмысленных обещаний, от его срывов.Костя опустился на холодный песок, обхватив колени руками, и уставился в бесконечную даль, надеясь, что бескрайнее море сможет забрать хотя бы часть его невыносимой боли. Холод проникал под одежду, но он совсем не чувствовал его из-за погружения в свою бездонную орду мыслей. Время растворилось в этой атмосфере. Каждая волна, которая накатывалась на берег, казалось, шептала ему о его ошибках, о словах, которые он не должен был произносить, о том, как он снова и снова ранил дорогого для него человека. Образы их ссор проносились перед глазами, и каждый раз Данзас видел лишь обиду на лице Пущина, его отчаянное желание достучаться до него. Сколько, черт возьми, раз Ваня просил, умолял? Сколько раз он давал пустые обещания? Горький ком подступил к горлу. Костя был чудовищем, снова и снова причиняющим боль тому, кто был для него всем. Чувство безнадежности накрыло его с головой. Он не знал, как исправить то, что сломал. Слова больше не имели ни грамма веса. Его взгляд скользнул по линии прибоя. Среди мелких камушков и обломков ракушек лежали целые, перламутровые завитки, бережно и нежно отполированные морем. Что-то непривычно ёкнуло в груди. Ракушки…

Ваня. Ваня так любил ракушки…

Воспоминание вспыхнуло ярко и болезненно. Как-то раз они гуляли по этому же пляжу, и рыжеволосый, точно ребенок, с восторгом собирал каждую найденную раковину, восхищаясь её формой, цветом, внутренним сиянием. Он отчетливо помнил, как парень тогда сказал, что в каждой ракушке живёт эхо моря, и что они приносят покой. Покой… Именно то, чего сейчас так не хватало им обоим. Глаза его наполнились горькой влагой. Это было так просто, до боли очевидно! Брюнет медленно отпустил колени и потянулся к ближайшей, маленькой, но идеально ровной спиральной ракушке. Её поверхность была гладкой и прохладной. Нет, конечно, это не исправит всё и не залечит внутренние раны, но это будет хоть что-то, что, наверное, сможет развеять такую пропасть между ними. Безмолвное раскаяние, крохотное напоминание о его заботе. Данзас ловко поднялся на ноги, отряхивая песок с черных штанов. Забыв про холод, про усталость, Костя медленно пошел вдоль кромки воды, внимательно вглядываясь в песок. Он искал. Искал самые изысканные, самые целые, самые необычные ракушки, те, что могли бы хоть на мгновение вызвать улыбку на лице Пущина, когда тот увидит их. Одну за другой он бережно собирал их, складывая в карман куртки, который быстро начал тяжелеть. Каждая найденная раковина была маленьким, безмолвным обещанием, надеждой на прощение, крошечным шагом к тому, чтобы начать всё сначала, если Ваня даст ему этот шанс. Карман куртки становился всё тяжелее, но парень не останавливался. Он склонялся, подбирал, осматривал каждую ракушку под бледным светом луны, выбирая только самые совершенные. В голове прокручивались моменты их совместной счастливой жизни - смех Пущина, его нежные прикосновения, его понимающий взгляд. Как он мог так подвести его? Каждый раз, когда ему казалось, что он наконец-то научился быть лучше, старые привычки, словно хищник, выскакивали из тени и разрушали всё, что они строили. — На этот раз будет по-другому, Вань… - шептал, а взгляд перенесся на небо, полное звезд. — Я клянусь, на этот раз всё будет иначе. Эти слова звучали так часто, так легко срывались с языка, теряя всякий смысл. Руки его озябли, тело затекло, но в душе появилась странная, хрупкая ясность. Он больше не мог оставаться здесь. Ему нужно было вернуться. Вернуться и предстать перед Ваней, не с пустыми руками и не с пустыми обещаниями, а с этой горстью тихих, морских извинений. Собрав последние, самые красивые находки, Данзас аккуратно засунул их в глубокий карман. Медленно, словно не желая расставаться с этой исцеляющей тишиной, Костя пошел обратно по набережной. Чем ближе он подходил к дому, тем сильнее колотилось его сердце. Страх и тревога вновь начали подступать, вытесняя хрупкую надежду. Дверь в их квартиру казалась абсолютно неприступной. Брюнет осторожно достал ключи, его пальцы слегка дрожали. Он глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться. Нет пути назад. Нужно идти. Открыв дверь, парень шагнул в тишину, которая показалась еще более густой, чем раньше. В квартире было темно, лишь слабый свет фонарей проникал сквозь окна. Он спал? Или ваня все еще сидел на кухне, обиженный и разочарованный? В полной темноте? Костя стянул с себя куртку, чувствуя непривычную тяжесть в кармане. Ракушки… Он тихонько прошел в кухню, где еще несколько часов назад сидел Пущин, но она была пуста. Стол был чист, стулья стояли ровно, словно здесь и не было никакого конфликта. Сердце сжалось. Ваня не ждал его на кухне, не застыл в демонстративной обиде. Это было, почему-то, еще хуже. Отсутствие рыжей макушки говорило о более глубоком разочаровании. Брюнет остановился посреди гостиной, прислушиваясь. Ни звука. В полумраке комнаты различались лишь очертания мебели. Сделав шаг в сторону спальни, он услышал тихое, прерывистое дыхание, доносящееся из-за приоткрытой двери. Ваня был там. Данзас медленно подошел к двери спальни и осторожно заглянул внутрь. Пущин не спал. Парниша лежал на кровати, свернувшись калачиком под одеялом, спиной к двери. Его плечи изредка подрагивали. Он… плакал? Это был совершенно негромкий, беззвучный плач, от которого сердце брюнета сжалось в болезненный комок. Происходящее было намного хуже, чем злость или крики. Это была чистая, необузданная боль. Данзас медленно вошел в комнату, ощущая тяжесть своих шагов. Он подошел к кровати и тихо присел на край, не смея прикоснуться. — Вань… - Костя протянул руку, но замер в сантиметре от чужой спины. — Вань, я… Тот резко вздрогнул, а затем, словно пытаясь скрыть свою слабость, еще сильнее сжался, отворачиваясь. — Уходи, - прошептал Пущин, и в его голосе было столько усталости и боли, что у пришедшего защипало глаза. — Пожалуйста, любимый… - Данзас достал из кармана штанов горсть ракушек. Они тихо зашуршали, рассыпаясь по его ладони. В лунном свете, проникающем сквозь неплотно задернутые шторы, они тускло поблескивали. — Я… я был на пляже. Я собрал их для тебя. Знаю, что ты любишь ракушки… Пущин никак не отреагировал. Или так казалось. Но парень заметил, как его дыхание на мгновение стало прерывистым, а затем чуть замедлилось. Брюнет знал, как рыжеволосый любил ракушки. Он медленно положил их на тумбочку рядом с кроватью, прямо перед лежащим на кровати. — Я знаю, что это глупо, - прошептал виновник, опуская взгляд. — И что это ничего не исправит. Но… я просто хотел, чтобы ты знал. Мне так жаль. Мне так чертовски жаль, Вань. Я не знаю, как перестать делать тебе больно. Но я… я постараюсь. Клянусь, я постараюсь изо всех сил! Наступила тишина. Долгая, тягучая. Данзас уже готов был принять поражение, подняться и уйти, оставив рыжего одного, но вдруг услышал тихий, едва слышный всхлип. Затем Ваня медленно, очень медленно повернулся. Его глаза были красноватыми и опухшими от слез, но в них больше не было той непримиримой злости, что была раньше. Была лишь боль, смешанная с глубокой, изнуряющей усталостью. Его взгляд голубых глаз скользнул по ракушкам на тумбочке, а затем остановился на чужом лице. — Костя… — выдохнул он. В его голосе не было ни гнева, ни упрека, только бесконечная печаль. — Как ты мог… Данзас опустил голову, чувствуя, как его собственные глаза начинают слезиться. Он не мог найти слов. Что уж тут скажешь? И вдруг рыжеволосый медленно протянул руку. Его пальцы, едва касаясь, легли на родную щеку. Прикосновение было легким, почти что невесомым, но оно обожгло Костю до глубины души. — Ты такой дурак, - прошептал дрожаще Ваня, и в его голосе прозвучала та нота, которая заставила темноволосого поднять взгляд. Это была нежность, та, что всегда была между ними, даже в самые худшие моменты. — Всегда дурак. Парень почувствовал, как к горлу подступил ком. Он схватил Ванину руку и прижал ее к своей щеке, уткнувшись в ладонь. — Прости меня, Ванюша, - шепчет Костя, и на этот раз слова были настоящими, полными отчаяния и надежды. — Прости… Пущин вздохнул. Глубокий, дрожащий вдох. Он медленно приподнялся, и Костя тут же подался вперед, обнимая его. Юноша сначала оставался напряженным, но потом медленно обмяк в его объятиях, уткнувшись лицом в родное плечо. Его руки не обняли в ответ, но и не оттолкнули. Это было молчаливое, хрупкое согласие. И Данзас понял. Понял, что Пущин простил его. Снова. И на этот раз он действительно сделает все, чтобы больше не подвести его.