крестовый поход детей

Дети, конкретнее — сироты, те, что остались без родителей и семьи — часто использовались в качестве посыльных или шпионов; никому не было дела до малышни, даже врагам, и через них проще было распространить информационную сеть. Детей было легко переманить на свою сторону обещаниями о хорошей жизни, и, как это порой бывало с девочками и мальчиками, что только начинали свой жизненный путь, дети были крайне наивны, а потому верили во всю красивую пропаганду, рассказанную им словно вечерняя сказка. Чем старше ты становился, один из таких детей, тем проще было увидеть, что в те времена они были просто инструментами, никому особо не нужными, и потому столь широко используемыми — проще говоря, расходуемый материал. Если такой ребенок умрет, никто не расстроится. Фушими был одним из таких; из всей семьи у него остался только старший брат, такой же ребенок. Они жили в одном из храмов недалеко от фронтовой линии; как одни из сирот, они были приняты туда служками, но позже были рекрутированы в качестве партизанов, чтобы доставлять информацию от одного отряда до другого. Несмотря на гибель родителей, оставившую глубокую зияющую рану, Фушими не до конца понимал, что война — это очень серьезно; он был уверен, что они с братом были бессмертны, и что их не настигнет судьба остальной семьи. Ему было всего одиннадцать лет — возраст, когда все еще верится в лучшее, что даже семья вернется. Может, этому способствовало то, что он не видел гибели родителей; их трупы видел лишь старший брат, и он попросил Фушими не смотреть. Потому для Фушими они были все еще живы, просто пока не появлялись, и он с нетерпением ждал (боялся), что они вот-вот появятся, и все вновь станет хорошо. Он пролил немало слез, принял их смерть, но все еще хранил в сердце хрупкую надежду. Возможно, это был шок. Она начала трескаться, словно битое стекло, когда одна из вылазок их отряда завершилась провалом. Так вышло, что враги обнаружили их небольшой тайный путь; это случилось вечером, в лесу, когда они шли по сосновой роще. Драка была быстрой и безуспешной; их всех, человек пять, скрутили и потащили в небольшую деревню, захваченную врагом. Его ранили в бою — рассекли висок, три глубоких пореза, которые не переставали кровоточить, но ему наложили повязку. Местные жители давно были убиты, и в воздухе витал неприятный смрад свежей крови, отчего по коже Фушими шли мурашки. Ему было всего одиннадцать лет; он был самым младшим среди отряда, в отличие от его брата, бывшего их капитаном и самым старшим среди остальных детей. Фушими и других заперли в амбаре и сторожили всю ночь, пока брата утащили куда-то — он слабо догадывался, что с ним делали, но не хотел в это верить. Потому всю ночь он не сумел сомкнуть глаз; а потом, с утра, когда их четырех вытолкали на площадь деревушки, он увидел старшего брата — у того не осталось чистого места на белой коже, все было покрыто фиолетовыми и желтыми пятнами, и, когда брат повернулся, Фушими увидел, как с кончиков его пальцев, переломанных, капала кровь. Брат выглядел едва живым. На улице стоял мороз, но брат был без куртки, и его волосы были покрыты инеем. Наверное, его пытали водой. Ему стало по-настоящему страшно — не как когда умерли родители, чьих тел он не видел, но настоящий животный страх закрался в его сердце, отчего то начало стучать еще сильнее, чем до этого, так и норовя вырваться из груди. Он начал хватать ртом воздух, когда солдаты вражеской армии подвели их к центру, а потом один из врагов обратился к, видимо, командиру этого отряда, который стоял в стороне и курил. Фушими знал эту марку сигарет; родная, японская. Эти люди забирали с трупов все. Падальщики. Когда командир закончил курить, он швырнул сигарету под ноги и затоптал ее, а потом обратился к кому-то в стороне. — Ну как? Закончили? — Такую штуку тяжело за ночь построить! — Не ной, — командир цокнул языком, а обвел детей перед собой взглядом, на мгновение остановившись на Фушими. Уже после, спустя много лет, он задумается о том, что в тот момент командир сомневался в своих решениях, потому что перед ним стояли дети, но те мысли так и останутся догадками без подтверждения. — Ладно… Давайте с этим заканчивать. Ваш капитанчик, — он кивнул в сторону брата Фушими, — оказался крепким орешком. Давайте вы поможете ему расколоться. Все замерли и сглотнули. Они все прекрасно понимали, что это означало. На допросе брат не сломался, потому что ему не было жалко себя; значит, настало время использовать грязные техники. Под этим обычно понимался шантаж. Даже Фушими это хорошо знал. Он чувствовал, как на его коже выступила испарина; когда их потащили вперед, он запнулся, и один из солдат, шедших позади, толкнул его в спину, прикрикнув, чтобы не сбивал строй. Их вывели к тому устройству, что строили ночью, и Фушими с ужасом узнал, что это. Возможно, только потому, что в детстве он читал множество книжек про историю. Виселица. Это была… виселица. Неужели они… Он вздрогнул, когда рука солдата коснулась его, но это было случайно; одного из мальчишек толкнули вперед, а потом потащили к петле. Фушими словно завороженный смотрел на это. Он никак не мог поверить в происходящее. Наверное, это был сон. Точно. Он просто уснул… Не могло быть так, что одного из его приятелей сейчас подтащили к вышке, пока тот сопротивлялся и рычал, словно дикий зверек… не могло быть так, что его голову продели в петлю… Командир взглянул на брата Фушими; тот же сжал губы в тонкую линию, отчего те побелели, а потом рявкнул не своим голосом: — Прими смерть с честью ради будущего! Мальчик в петле громко всхлипнул и кивнул. Командир взглянул на брата Фушими еще раз и медленно, будто пояснял дураку (может, он и правда считал их дураками; детей, пожертвовавших своим будущим ради взрослых), произнес: — Если ты расскажешь нам все, мы не станем вас убивать. Брат Фушими сомкнул зубы и ничего не сказал. Это был финальный ответ. Командир же цокнул языком, разочарованный, а потом вскинул руку; лаз внизу открылся, и мальчишеское тело с громким хрустом рухнуло вниз, повиснув на веревке. Этот хруст — звук сломанной шеи — еще многие годы будет преследовать Фушими в кошмарах. Он не мог оторвать взгляда от друга, висевшего на веревке с неестественно вывернутой шеей. Не мог поверить… Это все не взаправду. Ненастоящее. Точно. Точно… Такого не могло быть. Тело сдернули с петли и швырнули вниз, в грязь. Следом потащили девочку. Она громко плакала, но все равно шла, и пока она поднималась на деревянные ступени, Фушими начало трясти. Этого не могло быть. Это все было просто игрой. Сном. Точно. Он просто уснул и видел кошмар. Сейчас он проснется в храме, рядом будет брат, Фушими поплачется ему в плечо… Он уже плакал, и сквозь слезы плохо видел происходящее. На брата снова взглянули; тот, бледный после предыдущей смерти, ничего не сказал, просто кивнул девочке, и та расплакалась громче, но не стала умолять пощадить ее. Ее шея переломилась не так громко, и, когда ее тело сбросили вниз, один из солдат пробормотал: — Жаль. Такая милашка… Следующий мальчик не плакал. Он взошел наверх гордо, и, когда ему накинули петлю на шею, громко прорычал: — Это честь — умереть за свой народ! Улыбайтесь, — он смотрел в глаза Фушими, — ведь наш подвиг не будет заб… Он не успел договорить, когда пол из-под его ног исчез, а затем он не смог вздохнуть; но он был крепче остальных ребят, и потому не сломал шею, и Фушими в ужасе наблюдал за тем, как медленно синело его лицо, пока он задыхался в петле, медленно умирая от удушья. Его начало трясти. Где-то в голове запричитала логика — с тобой будет точно так же. Ты тоже умрешь здесь сегодня. Родители мертвы взаправду, а вы с братом исчезните следом за ними. Но вы не будете грешниками, что умрут раньше своих родителей, что вынуждены вечно играть у реки Санзу. Вы такими не будете… Может, их с братом даже кто-то вспомнил. Может… Ему на плечо легла тяжелая рука, и Фушими тихо захныкал, однако пока что его не тащили к виселице. То был командир; он взглянул сначала на Фушими, а потом на брата, побелевшего, потому что брат знал, что их ожидает. Голос его зазвучал мягко, но это была лживая нежность. Фушими чувствовал это по тому, как тот сильно сжимал его тонкое плечо пальцами. — Вы с этим похожи. Он твой брат? — тот не ответил, и командир покачал головой. — Я уже сказал, что отпущу вас, если ты мне все расскажешь. Неужели ты хочешь смотреть на то, как мучается твой младшенький? Если вы партизаните… значит, другой семьи у вас не осталось. Зачем сопротивляешься? Ты всего лишь ребенок… Брат Фушими взглянул ему в глаза с полным ужасом, но так и не произнес ни слова. Фушими чувствовал, как слезы катились по лицу все сильнее, но он не мог ничего сказать тоже. Он знал причины. Они все знали, на что шли, когда записывались в этот отряд. Тогда он еще верил, что они бессмертны, но теперь… Фушими чувствовал, что его ноги не двигались, когда его потащили к петле. Солдат позади толкнул его вперед, отчего он повалился на землю, а потом за шкирку затащил наверх. На шею ему накинули петлю, и Фушими чувствовал, что дрожал всем телом. Это неправда. Они бессмертны. Они с братом выживут… чего бы это не стоило… Они не умрут… Сквозь слезы он смотрел на того, и брат в ужасе наблюдал за ним. Его губы дрожали. Фушими понимал, что он был готов разговориться, но знал, что это плохо закончится, потому с силой мотнул головой, за что получил сильную оплеуху — но брат понял его и с горьким видом сжал зубы, не в силах вымолвить ни слова. Но их короткий обмен взглядами не остался без внимания, и командир щелкнул пальцами. — Опусти петлю пониже. Пусть помучается. А затем земля под ногами Фушими исчезла. Он выдохнул, когда ощутил, как веревка больно впилась ему в глотку, не давая вздохнуть. Он начал дергаться, пытаясь остановить это, но не мог — руки были связаны за спиной, потому он просто болтался в петле, понимая, что сейчас умирал. По-настоящему. Легкие горели огнем. Он хотел вдохнуть, но не мог. Слезы не переставая текли у него по лицу. Зрение затемнялось по углам, но он видел шокированное лицо брата, как тот смотрел на него и плакал тоже… Не плачь, старший брат. Вместе мы… обязательно встретимся в лучшем мире… и тогда… — Брат! Он бросился к Фушими так резко, что державший его солдат не успел среагировать. Но успел командир; и, когда брат оказался рядом, то одним ударом распорол ему глотку, отчего на землю полилась алая яркая кровь. Фушими видел это сквозь темноту, едва-едва; видел, как захлебывался в своей крови старший брат, видел, как пинком на спину его перевернул один из солдат, видел командира… Но вдруг что-то изменилось. Фушими ощутил две вещи: как внезапно сумел вдохнуть, и как рухнул на землю. А затем наступил хаос. Раздались крики. Он плохо видел, что именно происходило; его и не интересовало это, признаться. Единственной мыслью Фушими был зов к брату. Брат, брат. Где же ты? Он не мог встать, потому в темноте — зрение не возвращалось — полз вперед, по ледяному грязному снегу, и вскоре добрался до него. Брат лежал на земле, лицом кверху. Он доживал свои последние секунды; когда их взгляды встретились, брат улыбнулся ему окровавленными губами, произнес что-то — назвал его имя — но ни звука не вылетело из его рта, лишь кровавые пузыри. Его рука, дрожащая, коснулась лица Фушими, и брат провел пальцами по его скуле; все это время из его глотки не переставала течь кровь, и Фушими попытался закрыть ее ладонями; когда не смог, то стянут бандану с головы брата и прижал ее к шее. Он чувствовал, как спала с лица повязка. Как ночные раны снова кровоточили, застилая ему зрение. Брат, брат. Не умирай! Кто же останется со мной, если не ты? Кто же, кто же… Рука брата ослабла, и Фушими почувствовал страх, какого не ощущал никогда в жизни. Потому что он увидел, как брат умер. Просто… умер. Даже в лице не переменился, в глазах остался блеск, но рука ослабла, а он перестал дышать. Кровь все так же текла из его распоротой глотки… Фушими потряс его за плечи, но брат не откликнулся. Он умер, пронеслась мысль в голове. Прекрати этот фарс. Но брат не мог умереть… Они были бессмертны… Они… Он снова заплакал, но в этот раз тихо — горло слишком болело. Проснись, очнись! Ты не можешь просто так бросить меня! Пожалуйста, брат… Он продолжал трясти его, все тряс и тряс. Но кого ты зовешь? Никто не откликнется. Никого не осталось. Вот и все. На плечо ему легла рука, и когда он поднял глаза, то зажмурился, потому что блеклое восходящее солнце ударило ему прямо в лицо. Но прикосновение было мягким, и, проморгавшись, он увидел перед собой… наверное, это был ангел. Или какое-то божество. Иначе он и сказать не мог, почему в этом мертвом монохроме, где единственным выделяющимся цветом была кровь, стоял человек настолько яркий, настолько теплый, с подведенными глазами и собранными в длинный хвост волосами — будто не от мира сего. Совсем молодой… На боку у него болтались ножны. Человек склонился перед ним и стер пальцами слезы, а потом мягко отстранил его от тела брата; только бандана и осталась зажата в руке. Бог улыбнулся ему горькой теплой улыбкой, а потом коснулся шеи, где остались следы от веревки. Фушими ничего не сказал. Он просто снова заплакал, и бог произнес: — Прости, что мы опоздали. Еще бы чуть-чуть… — Но брат, — попытался произнести он, и уголки рта у бога опустились ниже. — Мы похороним его с почестями. И остальных. И Фушими расплакался громче. Никто не прогнал его, когда он вцепился в белый плащ грязными от крови руками, марая ткань кровью; бог обнял его, позволяя прижаться к себе, гладил по волосам. Вокруг ходили люди, они говорили что-то, но Фушими не слушал их. Сначала он просто плакал в плечо богу, а потом, чувствуя, что силы вдруг кончились, рухнул вниз. Но ему снова не дали упасть. Бог лихо поднял его на руки, прижимая к себе, а потом прошептал: — Отдохни. Мы о тебе позаботимся. Я лишь ненадолго прикрою глаза, подумал Фушими, а когда моргнул, то провалился в теплую милосердную темноту, где не было боли и горя. Когда Фушими очнулся, он без восторга осознал, что находился в храме, где они жили все это время, пока не передавали послания; он лежал в постели, чувствуя себя крайне разбитым. Ему хотелось поверить в то, что все было лишь кошмаром, но горло болело, а под ногтями у себя он увидел кровь. Ему снова вспомнились события, казавшиеся ему непрекращающимся кошмаром: три вздернутых друга, брат с рассеченной глоткой, кровь на земле… Бог войны, спустившийся с небес слишком поздно. Нет, он спас его. Это он перерезал веревку, и потому Фушими не задохнулся. Но брата спасти не успели. Брат… Брат… Брата больше не было… Эта мысль далась ему так спокойно, что он сам испугался. Фушими ощупал себя, а потом приложил ладонь к сердцу, но оно все еще билось под пальцами. Он не потерял его, он все еще был человеком, но почему же сейчас… он ничего не чувствовал, только невероятную усталость. Он оглядел помещение, примерно представив себе, где находился. Это были не комнаты, где ночевали служки, а помещения ближе к настоятелю храма. Кровь под пальцами была коричневой, и он подумал, что, наверное, прошло больше одного дня. Затем он поднял руку и коснулся лица, раны на виске. Прикосновение не отдалось болью, но он ощутил бинты на голове. Значит… и правда. Не сон. Значит… брата больше не было. Он умер… отдал свою жизнь, попытавшись спасти Фушими… Кое-как с трудом он поднялся и сел на постели. Из одежды на нем был белый больничный халат. На горле тоже были бинты. Он потянулся к стакану воды на столике, что оставили явно на тот случай, если он проснется, чувствуя жажду, но рядом увидел предмет, от которого едва не выронил стакан из рук. Там, рядом с графином, лежала бандана брата. Черная, выстиранная от крови. Несколько мгновений Фушими смотрел на нее, не мигая, а потом потянулся к ней рукой… Как оказалось, слезы в нем еще не иссякли. Когда он вышел во двор храма, солнце было на пике — бледнее зимнее слепое око. Оно видело смерть его брата. Но сегодня во дворике было неожиданно оживленно; вокруг суетилось множество солдат, и Фушими смотрел на них — но все равно не видел. Мыслями он был далеко, в уничтоженной деревне рядом с наспех построенной виселицей. Где-то там осталось его сердце. Никому не было дела до ребенка, стоявшего на краю этого хаоса, даже служителям храма. Что-то тут происходило… Что-то… Фушими было все равно. Его единственный повод жить исчез, оставив после себя только глупую шапку. Он оказался бессмертен, но какой ценой? Но, все же, его заметили. Когда перед ним выросла тень, Фушими отвлекся от мыслей и поднял голову. На него сверху смотрел тот самый бог — только сейчас, с чистым сознанием, он увидел, что это просто юноша с накрашенными глазами и клинком на поясе. Юноша улыбнулся ему; затем позади его окликнули: — Уруха! — Разберитесь сами, — отозвался тот, отмахиваясь рукой. — Уж для такой чуши я вам не нужен. Затем он присел на корточки перед Фушими и посмотрел ему в глаза. — Как ты, малыш? Фушими просто вздохнул. Это был глубокий вздох в попытке сдержать слезы, и Уруха — видимо, так его звали — сощурил глаза и поднялся, а потом взял его за плечо и повел прочь от всего шума. Его прикосновение было мягким, в отличие от командира вражеского отряда. Едва ощутимым. — Пойдем. Незачем тебе на холоде стоять в одной рубашке… В помещениях никого не было; все были заняты во дворе. Уруха отвел его в комнату, а потом сел на постель рядом. Он светился энергией, жизнью, и рядом с ним на душе было не так тоскливо. Но в улыбке Урухи чувствовалась горечь, и понимал, что его горе — сущая мелочь на войне — не было забыто. За это он был благодарен. Уруха позволил ему подсесть ближе и положил руку на плечо, прижимая к себе. Его рука гладила Фушими по волосам, избегая раны, и тот прижался к боку юноши сильнее, когда тот произнес: — К сожалению, только тебя удалось спасти… Ты проспал несколько дней. У нас тут была остановка… так что мы взяли тебя сюда с собой, но мы скоро уходим, — он поднял лицо Фушими и рассмотрел рану на виске. Потом коснулся шеи. — Сильно же тебе досталось. Бедняга. Но я рад, что успел спасти хотя бы тебя. Как ты? — Фушими не ответил и просто посмотрел на Уруху. Тот понял все без слов. — Поплачь, если нужно. Слезы всегда помогают. И не стесняйся. Я тоже много плакал. Его прикосновения напоминали о брате. Фушими снова вжался лицом в грудь Урухе. От него пахло чем-то цветочным, приятно. Его не гнали прочь, позволяли сидеть здесь, совсем близко, и он снова позволил себе расплакаться, прямо на глазах у своего спасителя. А тот, не говоря ни слова, продолжал гладить его по волосам, тихо приговаривая, что в какой-то момент все это завершится. Что Фушими — молодец, что он постарался на славу. Это они пришли слишком поздно. Перед глазами все еще стояло лицо брата со стеклянным взглядом и распоротой глоткой. — Спасибо, — прохрипел Фушими, проглатывая все гласные. За спасение. За то, что сейчас не оставил одного. Уруха мягко улыбнулся. — Как жаль, что Рокухира Кунисигэ не создал клинка, что оборачивал бы время вспять… — рука Урухи легла на рукоять катаны у него на поясе. — Казалось бы, владею такой силой, а все же… Прости, малыш. Прости… На вид Уруха был молод; может, ему исполнилось лишь восемнадцать. Уже позже Фушими гадал, было ли для него тяжело увидеть несколько детских трупов. Наверное, да. Потому он и пошел с Фушими. Потому что помог хотя бы ему. Тоже держался за него, спасенного им ребенка, как за спасительную соломинку. Тоже хотел поплакать, но не мог себе позволить, пока рядом были другие люди, нуждающиеся в помощи. Но тогда Фушими задумался. Рокухира Кунисигэ (кто не слышал про него?). Магический клинок. Уруха… Уруха Йодзи. Даже до него добирались слухи. — Вы — мечник, — пробормотал он, ошалело смотря на Уруху. — Один из шести… Уруха просто ему улыбнулся. Он неловко рассмеялся, а потом вздохнул. — Не думай обо мне слишком много. Я такой же человек. — Нет… Вы — герой… Вы спасли меня. Мой герой. Говорить было трудно, но он все равно произнес это. Он чувствовал, что так было нужно. Уруха же, услышав это, сначала удивился, а потом улыбнулся такой же мягкой улыбкой, как и до этого. На нее было приятно смотреть. Наклонившись, он положил руку Фушими на голову, а потом мягко прошептал на ухо: — Спасибо, малыш. Ты мне льстишь. Фушими потерял все, и, казалось, огонек его жизни погас. Он был разбит. Но Уруха Йодзи — человек, бог войны, кто угодно — напомнил ему, что они все сложили головы не просто так, а во благо. Ради будущего. И чтобы почтить память брата… Фушими тоже должен был поработать на славу. Он взглянул на Уруху слезящимися глазами, а потом подумал — я стану как Вы. Героем. Тоже спасу жизни… Ради брата. Ради остальных. Чтобы больше такого не повторилось. Чтобы никто больше не плакал по потерянным братьям. Но он не сказал этого вслух, и просто снова прижался к Урухе, воображая себе, что это брат. Уруха же продолжил гладить его по спине, не солдат и не бог войны, а просто человек. Икона. … спустя семь лет, бросив школу, Фушими поступил в «Камунаби». Спустя некоторое время его повысили до капитана собственного отряда, и еще спустя два года, после убийства Рокухиры Кунисигэ, он был назначен телохранителем одного из оставшихся в живых пяти мечников. Им оказался Уруха Йодзи. — Мы о тебе позаботимся, — повторил он сказанные когда-то давно ему слова.