Дитя Погибели

Уиллоу-Крик, конец ноября 1870 года Отец О’Брайан не спал третью ночь. Он сидел на деревянной скамье в церкви, держа в дрожащих пальцах чётки, и нашёптывал латинские молитвы, пока свеча в алтаре оплывала, будто в страхе. В его снах были вещи, которых он не мог объяснить. Не видения, нет. Ощущения. Вкус золы во рту. Треск костей в глубине черепа. Глухие голоса, говорящие на языке, которого он не знал, но понимал. И всё это начиналось с имени. Он не слышал его целиком. Лишь фрагменты. Но каждый раз просыпался в холодном поту. Имя было… старше всех языков. Теом… …морд… …ред… Он открыл «Малый Римский ритуал» на молитве изгнания и медленно провёл пальцем по словам: "Exorcizo te, omnis spiritus immunde, in nomine Dei Patris..." (Я изгоняю вас, всех нечистых духов, во Имя Бога-Отца…) И вдруг почувствовал: его кто-то слышит. Не Бог. Уильям тем временем пытался держаться. Он пил. Часто. Но не до потери сознания. Просто чтобы не слышать шорохов в стенах. Или шагов на чердаке, когда все спят. Или смеха из погреба, когда под полом был только холодный грунт. Он начал замечать, как вещи двигаются. Не предметы. Люди. Грейс, например, больше не смотрела на него прямо. Её глаза были мутнее, речь — отрывочнее. Иногда он заставал её стоящей у окна, смотрящей в лес. Иногда — в подвале, стоящей в темноте, будто она кого-то ждала. — Грейс? — спросил он однажды. — Всё хорошо? — Он зовёт меня, — тихо сказала она. — Кто? Она моргнула, как будто проснулась, и прошептала: — Я не знаю. Но голос сладкий. Семья Мейсонов ушла из деревни ночью. Без слов. Сняли крест с двери, унесли всё, что могли, и уехали, не сказав даже соседям. Утром на месте их дома были только следы копыт. Но странные: три пальца, когтистые, будто по земле прошёл козёл… или что-то, что изображают на старых гравюрах в книгах, которые не читают в голос. О’Брайан пошёл туда. Внутри пахло серой. На стене — написано углём: “ВОСПОМИНАНИЕ — ЭТО ПОДАРОК, А НЕПОВИНОВЕНИЕ — МОЛЧАНИЕ”. Он вышел и перекрестился. Дети деревни больше не разговаривали. Просто молчали. Ели — только мёд. Не спали — просто сидели. Некоторые родители отправляли их в другие селения, но по дороге дети пытались сбежать обратно. — Он зовёт нас, — шептала маленькая Клара. — Кто? — Томас. Но не он. То, что за ним. Оно гладкое и чёрное. Без формы. Но мы его слышим. Отец О’Брайан однажды пошёл к мальчику ночью. Один. В комнате было тихо. Томас сидел у стены и рисовал. Пальцем. Прямо по полу. Весь узор состоял из кривых линий и кругов. На первый взгляд — хаос. Но у священника дрогнул желудок, когда он понял: рисунок повторяет план церкви. С точностью до дюйма. — Что ты рисуешь? — Дом. Внутренности. Как ты. — Что ты имеешь в виду? — У каждого есть стены. Но я знаю, где они слабее. — Зачем? — Чтобы войти. — Куда? Томас улыбнулся. — Туда, где хранятся молитвы. Там пусто. О’Брайан впервые дрогнул. Он достал распятие и поднял его. — Во имя Господа нашего Иисуса Христа, — начал он, — я повелеваю тебе… И не успел договорить. Томас изменился. Лицо его стало пустым, как холст. Рот раздвинулся в усмешке, но глаза не двигались — смотрели в пустоту, как у слепого. — Он не слышит, — сказал мальчик. — Твой Бог мёртв. Я был там, когда его сердце перестало биться. Священник отступил. — Это неправда. — Я слышал, как оно колотилось, как барабан. А потом — тишина. — Кто ты? Мальчик посмотрел прямо ему в глаза. — Я память о том, что вы забыли. Я был в огне у Моисея. Я шептал на языке Иова. Я сжёг города, которые ваши книги называют легендой. — Имя твоё?! — Я последний из тех, кто носил имя. Остальные стали прахом. О’Брайан закричал: — Назови своё имя, нечистый дух! Томас наклонил голову. И прошептал: — Тео… морд… И в этот миг свечи погасли сами по себе. О’Брайан вышел оттуда едва живой. Седой. Глаза его бегали, руки дрожали. Он больше не спал. Только сидел в церкви и писал — бесконечно, сжимая перо, пока оно не ломалось. Он пытался вспомнить ритуалы. Имена. Стихи, которыми изгоняли древнее зло. Но всякий раз в голове звучал тот голос: “Я помню твои молитвы прежде, чем ты их выучил. Я помню твой страх прежде, чем ты родился.” В ночь на воскресенье деревня слышала плач. Он шёл из колодца на краю поля. Когда шериф с двумя мужчинами опустили ведро с фонарём, они увидели дно. И на нём — вытянутые к свету детские руки. С десяток. Как будто их туда бросили живыми. А рядом — рисунок. На стенке колодца, выцарапанный ногтями: глаз с крестом внутри. Шериф сошёл с ума. Его закрыли в амбаре. Он кусал язык, бился головой о стены, кричал: — Он здесь! Он СЛЫШИТ нас! Он в костях! В КОСТЯХ! Отец О’Брайан понял: больше нельзя ждать. Он достал огненное масло, крест, святую воду. И отправился к Томасу в последний раз. Ночь. Часы пробили полночь, когда отец О’Брайан открыл дверь дома Куперов. Он шёл, как человек, идущий на собственную казнь. В мешке за плечами — всё, что осталось от его веры: старый томасовский крест, святая соль, вервие из Иерусалима, огненное масло и реликвия святого Игнатия — зуб, вделанный в медальон. Уильям не спал. Он встретил священника на пороге, побледневший. — Я пытался не пускать его в комнату… — прошептал он. — Но он всё равно там. — Кто? — Он. О’Брайан не ответил. Он просто достал крест и пошёл наверх. Комната была пуста. Лишь холод — будто зимний воздух вылился в окна. На кровати сидел Томас. Голова опущена, руки сложены, как в молитве. Он выглядел мирно. Слишком мирно. О’Брайан вылил на пол святую воду. Она зашипела, как на раскалённом металле. Он начал читать: — Exorcizo te, immundissime spiritus... — In nomine Iesu Christi… (Изгоняй из себя нечистых духов... - Во имя Иисуса Христа…) Томас поднял глаза. Улыбка уже не была детской. — Ты читал это в Вене, в 1849 году. Мальчику с пустыми глазами. Помнишь? О’Брайан побледнел. — Я был там, — прошептал Томас. — И в Авиньоне. И в Салеме. И в Египте, когда ещё не было имён. Священник закричал: — Dominus Deus Sabaoth! (- Господь Бог Саваоф!) Я заклинаю тебя, нечистый, оставить это тело! Ветер ударил в окна. Свеча погасла. С потолка посыпалась штукатурка. — Qui sedes super Cherubim!(- Который восседает над Херувимами!) — выкрикнул О’Брайан, но голос сорвался. — Ты не из плоти. Назови своё имя! Томас встал. Глаза стали абсолютно чёрными. Не как тьма — как пустота. Он вытянул руку. Пальцы удлинились — кости заскрипели, как дерево в бурю. — Я был у падения. — Я был в крови первенцев. — Я — то, чему дали имя, чтобы забыть страх. О’Брайан швырнул книгу. Та ударила в лоб Томаса. Мальчик пошатнулся. Но потом выпрямился. И медленно снял с лица кожу. Не буквально — духовно. Словно всё, что было «Томасом», сгорело. И осталось оно. О’Брайан взмолился: — Господи, спаси душу мою… Голос демона зазвучал не с губ — с потолка, из пола, изнутри самого священника. — Твой Бог был убит. Я видел. — И знаешь, кто убил Его? Тишина. — Я. И в этот миг стены заговорили. Голоса, рыдающие, смеющиеся, кричащие. Комната заполнилась чем-то вязким, невидимым, как липкий туман. В углу стояла фигура — высокая, рогатая, как будто вытканная из теней. О’Брайан сгорел. Не огнём. Внутри. Его глаза вытекли, кожа покрылась трещинами, кровь пошла изо рта и ушей. Он упал, сжимая распятие, которое в последнюю секунду расплавилось в пыль. Утром Грейс зашла в комнату. Она увидела Томаса, сидящего на полу. И рядом — чёрный пепел. Больше ничего. — Что случилось? — Я играл, — сказал мальчик. Она подошла ближе. Его глаза были спокойны. — Где отец О’Брайан? — Он ушёл. — Куда? — Домой. Где кресты не жгут и вера не мешает. Она хотела крикнуть, но не смогла. Голос пропал. Как будто заперт изнутри. Томас встал. Он подошёл к ней. Обнял. И прошептал: — Скоро… я проснусь совсем. И тогда все проснутся. В ту же ночь церковь сгорела. Пламя не поднималось вверх — оно тянулось внутрь, будто кто-то всасывал огонь. Утром на пепелище нашли только распятие. Чёрное. Расплавленное. И надпись на пепле: “Он вспомнил.” Umbrae crescent, cor obscuratur, Dolor profundus, anima fracturatur. Vox drdsl, murmura per noctem, Fatum caedit, nulla est potestas. (Тени растут, сердце темнеет, Глубокая боль, душа разбита. Слово «дрдсл» шепчет в ночи, Судьба убивает, нет власти.)