О преданности и фанатизме.

      Терцо всегда нравились опасность и риск. Чувство, когда опасная близость смерти дышала в затылок, заставляя кожу покрываться мурашками, а волоски на теле вставать дыбом, сводило с ума. Они заставляли его ощущать себя здесь и сейчас, чувствовать себя живым и свободным. Казалось бы, найти себе такое увлечение в надёжных стенах Духовенства не представлялось возможным, ведь тут и защита, и адские твари на службе... Симпатичные адские твари. Вполне себе очень даже ничего на крайне специфичный вкус Терцо. Да. Как оказалось, секс с гулями был гораздо ярче и более запоминающимся, ведь и холодный, довольно консервативный Альфа, и преданный агрессивный Омега старались угодить будущему хозяину в силу своих возможностей. Особенно Омега.       Омеге Терцо приглянулся сразу: красивый, наглый, безбашенный и без инстинкта самосохранения. Всегда позволял больше, чем нужно было. Там, где Секондо совершенно справедливо устроил бы тотальный разнос, Терцо хвалил и оставался в полном восторге. И, иногда, крайне редко, позволял себя касаться, позволял вести. Кусать, вжимать в постель или стену, когтистой большой ладонью сжимать горло, брать грубо и резко, чтобы боль смешивалась с удовольствием в гремучей смеси наслаждения.       Но со временем Омега стал себе позволять думать слишком многое. Его одержимость Терцо с каждым днём становилась всё сильней, а годы спустя вылилась в ревность ко всему живому и тотальное нежелание делить внимание Папы с кем-либо. Не стоит говорить, что излишне свободолюбивый, скорее даже эгоистичный, Терцо не стал терпеть подобные сцены и после первого же инцидента свёл всё взаимодействие с гулем на нет, оставляя лишь исключительно рабочие отношения.       А потом появился он. Постоянная причина вспышек неконтролируемого гнева Омеги и счастливых влюблённых глаз Папы. Джейсон в заботливые руки Терцо попал сумбурно и до абсурдного странно в качестве подарка от Сестры Император, но обосновался в них крепко и надолго.       Едва ли кто-то мог подумать о том, что гончая станет для Папы самой главной фигурой в жизни: тощий, зашуганный, не позволяющий себя даже просто обнять... Каждому, кто знал Терцо — а знали его все — это оставалось не понятно. Как? Что такого есть у забитого Джейсона, чего нет у крепкого и уверенного в себе Омеги?       Преданности. У Омеги не было той самой глупой собачьей преданности.       Терцо обнаружил эту мелочь случайно, когда заметил, как на него смотрели горящие глаза гончей после секса. С беспокойством, восхищением и искренним страхом покалечить. Омега так не смотрел никогда, восхищение Омеги всегда скрывало за собой жажду обладать: будь его воля, наверняка бы переломал Терцо ноги, запер у себя и мучил бы там, наслаждаясь сбивчивыми стонами, томными вздохами и мольбами брать глубже или прекратить вовсе. Омега думал о своём комфорте, Джейсон — о комфорте Терцо. Всё существование Омеги было основано на удовлетворении своих потребностей через Терцо, у Джейсона — на первом месте всегда потребности самого Терцо.       Терцо нужна была свобода и глупая преданная собака, а Омега не подходил ни по одному из параметров.

***

      Жарко. Терцо адски жарко, и временами ему кажется, будто он в аду. Что ж. Если в аду властно и местами грубо брать его будет любимый Джейсон, то он согласен гореть вечность.       Джейсон горячий, — во всех смыслах — почти буквально обжигает каждым касанием к прохладной коже, едва не оставляя ожоги. Папа стонет почти жалобно, цепляется за гончую, зарываясь в сухие волосы чуть подрагивающими пальцами, задыхается от нехватки воздуха, медленно сгораемым в мини-филиале адского пекла. Обычно властный и богоподобный, сейчас он кажется таким отчаянно-нуждающимся, когда выгибается в пояснице, подаваясь глубоким толчкам навстречу или жадно целует, проглатывая собственные стоны, игриво кусая сухие губы гончей.       — Давай, сделай Папе приятно, — шепчет возбуждённо в чужие губы, грязно проходясь по ним языком, а после откидывает голову назад, открывая шею. Приказ, который не нужно озвучивать. Просьба, в которой сложно отказать.       Горячее, сейчас почти огненное дыхание гончей приятно обжигало, согревая израненную, вывернутую наизнанку душу, а острые когти ласково и почти нежно царапали бёдра и ягодицы, оставляя едва заметные полосы, пока хвост любовно тёрся об ноги, иногда сходя с ума и заходясь в агонии. Джейсон обводит кадык шершавым языком, после открывает пасть шире и обхватывает шею клыками, несильно сдавливая: ровно настолько, чтобы хорошо чувствовалась острота клыков, но при этом недостаточно, чтобы пустить их в ход по-серьёзному. Этого достаточно, чтобы внутри Терцо скручивался узел, а дыхание перехватывало от ощущения мнимой опасности.       Ещё немного — и ему откусят голову. Даже горло не перегрызут — просто откусят, словно он не из костей и плоти, а собран из спичек. Либо раскусят на раз-два, либо спалят дотла. Никакой Омега не сможет вызвать такие эмоции, как бы не старался.       Несмотря на общую горячность их обладателя, от клыков веет могильным холодом, и Терцо бросает в дрожь. Он сжимается внутри и стонет — громко, почти надрывно, в конце практически переходя на молящие всхлипы. Ему нужно больше. Сильнее. Глубже.       — Джейсон, amore... — скулит брюнет, выгибаясь сильнее и чуть дёргаясь в сторону, по итогу натыкаясь на клыки ещё больше.       Движения гончей ускоряются и становятся грубее — в угоду желаниям Терцо и жажде скорой разрядки. А Терцо и рад, когда становится невыносимо тяжело, почти плохо. Настолько, что и без того тонкая грань между болью и удовольствием стирается практически полностью, растягивая сладостные муки.       Оставалось лишь “здесь и сейчас”.       “Здесь и сейчас”, когда рядом был горячий Джейсон и его член внутри.       “Здесь и сейчас”, когда сухая горячая ладонь с грубой кожей — плотной шкурой — ложится на член и дразнит неполными прикосновениями.       “Здесь и сейчас”, когда Джейсон слегка меняет положение и теперь крайне удачно придушивает Терцо своей клыкастой пастью. Именно так, как ему нужно было.       “Здесь и сейчас” была любовь — яркая, сильная, граничащая с зависимостью, но при этом искренняя и очень нежная.       “Здесь и сейчас” был Джейсон, который не боялся, когда касались его, и касаться в ответ.       “Здесь и сейчас” — мгновение, растянутое на вечность.       Несколько уверенных движений рукой, пара резких, почти диких толчков, вышибающих искры из глаз — и Терцо взрывается, рассыпается внутри мириадами искр; по ощущениям почти умирает, в агонии цепляясь за гончую, как за единственную опору во всём мире; в порыве переполняющих эмоций тянет его за волосы назад — несильно, но ощутимо, чтобы ему повиновались — и целует смазано и мокро, не боясь лезть языком в клыкастую пасть и вспороть нежную плоть: ведёт по клыкам, уделяя им ненормально много внимания, щекочет нёбо, заставляя гончую сдавленно поскуливать в поцелуй.       Джейсон отстраняется, тяжело, чуть рычаще дыша. Льнёт к шее Папы сам, зализывая отметины от зубов, извиняясь за грубость, хотя прекрасно знает, что ему позволительно гораздо больше, и что Терцо не против любого проявления контроля в сексе. Омега бы этим воспользовался по полной, если бы мог, Джейсон — не хочет навредить, и Терцо его волю уважает, хотя мог бы приказать каждый раз ломать себя.       — Я не перестался?.. — отдышавшись, спрашивает тихо, ластясь осторожно, словно пугливый щенок.       Терцо — довольный до ужаса — хрипло смеялся несколько минут, изящно откинув со лба взмокшие пряди.       — Всё замечательно, как и всегда. Ты молодец, caro.       Хвалит с нежной улыбкой на губах, гладит нежно — влюблённо — по щеке и целует вновь также нежно, успокаивая. Это срабатывает, и вот гончая уже льнёт к хозяйской ладони, тычась в неё и потираясь, утробно хрипло подвывая, виляя хвостом аки обычный домашний пёс, радующийся любому проявлению внимания от любимого хозяина.