Beyond the limits

Пол был тёплый от старого паркета и спирта, пролитого кем-то из тех, кто уже ушёл, слился с дверным щелчком в бессмысленную ночь. Комната дышала винными остатками — в воздухе вязло сладкое послевкусие дешёвого сидра, горечи джина, чего-то липкого на губах. Чимин лежал в растянутой футболке, голова кружилась, как будто кто-то укачивал её в медной миске. Мир плавал, не слушался — глаза закрывались не от усталости, а от ваты, распухшей между зрачками. Он попытался сосредоточиться, сфокусироваться на чём-то твёрдом, и взгляд, казалось, по команде, поплыл вбок, будто знал, где якорь. Юнги. Он лежал раскинутый, словно его распяли на полу, как мятежного архангела, наказанного за красоту. Одна рука — в сторону, другая чуть согнута в локте, на ладони — невидимая тяжесть ночи. Его чёрные волосы, мягкие, как будто смазанные чем-то грешным, разметались по щекам, по глазам, и между прядей блестело лицо — то лицо, на которое нельзя смотреть трезво. Черты были слишком резкие, чтобы их не бояться, слишком точные, чтобы поверить, что это просто человек. Он был нежен и опасен, как нож в бархате. Чимин глотнул воздух. Глубоко. Слишком резко — стало хуже. Его мотнуло назад, он снова закрыл глаза, потом открыл и уставился в потолок. Всё поплыло. Он попытался встряхнуться, будто можно было отогнать хмель, как пыль с плеч. Но нет. Он снова повернулся к Юнги. Хотел убедиться, что тот всё ещё там, всё ещё дышит, всё ещё невообразимо красивый в своей ленивой распущенности. Юнги не шевелился. Лежал, как будто растворённый в звуках, которых давно не было. Только грудь поднималась и опадала. Глаза прикрыты, губы приоткрыты. Он дышал, будто кому-то снился. Чимин понял, что смотрит слишком долго. Слишком… жадно. Что-то в нём потянулось, как струна, которая никогда не звучала, потому что никто не решался к ней прикоснуться. Вино в крови заиграло в висках. Он тихо усмехнулся, наклонив голову. Ну конечно он пьян. Чертовски пьян. Потому что только в пьяном уме можно смотреть на Юнги с таким видом — как будто хочешь не поцеловать, а перекусить нижнюю губу, чтобы потом в ней жить. Юнги пошевелился. Пальцы правой руки скользнули по полу, как будто он что-то искал. Или — как будто знал, что за ним смотрят. Он не открыл глаз, но угол его рта дёрнулся. И Чимин не знал, показалось ему это, или Юнги улыбнулся. Вот в этом моменте, в этом застывшем безвременье между качающимся светом и неясной реальностью, что-то щёлкнуло. Тонко. Почти неслышно. Как нож, вытянутый из ножен. — Лучше не стоит, — хрипло сказал Юнги, не открывая глаз. Голос его был не словом, а плотью — в нём чувствовался алкоголь, усталость и нечто, от чего Чимина провело током по позвоночнику, будто тот не услышал, а почувствовал — как глухой чувствует бас гитарной струны грудью. — Что не стоит? — Чимин не понял, да и не пытался особо. Он всё ещё лежал, глядя на Юнги, как на икону, которую хочется не молиться, а лизать по позолоте. — Смотреть так… Мы пьяны. И я действительно могу не сдержаться. Слова скользнули в кровь, как лёд в горячий чай — резкие, обжигающие, врезались в сознание, оставив после себя пар. Чимин выдохнул — медленно, через нос, как будто пытался выпустить демона из груди, но тот уже свернулся там клубком. Язык по инерции скользнул по губам, облизывая то, что могло быть потом — поцелуем, насмешкой, ударом. Он никогда не спал с мужчинами. Не то чтобы ему это казалось неправильным — просто это было не его. Его были женщины — с их телами, запахами, ногтями на спине. Его были изгибы, ласки, игра. Но не Юнги. Не этот человек, с которым он ел лапшу в два ночи в 2016-м, который знал, как он плакал в машине после концерта, который сидел рядом с ним на подоконнике той самой ночью, когда Чимин впервые закурил. Юнги был частью фундамента. Неожиданно сексуализировать его — было почти кощунственно. Понимание этого почему-то не останавливало. Он подался вперёд, медленно, как будто не хотел разбудить зверя, на четвереньках, как ребёнок, как хищник, как человек, которому плевать на завтрашнее утро. Голова всё ещё кружилась, как карусель, на которую его силком усадили. Всё вокруг было размытым, даже Юнги — особенно Юнги — с его закрытыми глазами, с изломанными линиями тела, с прядями, упавшими на лицо, с белой кожей, на которой можно было рисовать пальцем. Он казался выдуманным, как персонаж из сна, где всё можно, потому что всё не по-настоящему. Чимин навис над ним. И в этом движении не было пошлости. Не было даже намерения. Только один импульс: посмотреть ближе. Рассмотреть, будто впервые. Увидеть, насколько этот человек из плоти и света. Близость снесла остатки барьеров. От Юнги пахло не парфюмом, не телом — чем-то между: солью, потом, кожей и вином. Это было почти неприлично — так пахнуть. Так лежать. Так молчать, будто ты знаешь, что на тебя смотрят, и это возбуждает. Чимин задержал взгляд на губах. Они были приоткрыты, влажные. И почему-то в этот момент Чимин подумал о члене. Почему — сам не понял. Просто в мозгу вспыхнуло: а он такой же, как Юнги? Такой же ленивый и опасный? Такой же изящный и хищный? И если потрогать — будет холодным или горячим? Мысль была чудовищной, чужой. Он никогда так не думал. Никогда так не смотрел. Но тело не знало, что «никогда». Тело знало только — сейчас. — Юнги, — хрипло выдохнул он, будто проверяя, здесь ли тот ещё. Будет ли он молчать? Или вцепится в него зубами? Юнги молчит. Не открывает глаз. Лежит — как будто не тело, а искушение, обернутое в кожу, в дыхание, в опасное «а что если». И это молчание говорит громче слов, громче «не стоит» и громче любого согласия. Оно как провокация — попробуй, и узнаешь. Или сломаешься. Или влюбишься. Или всё сразу. Чимин наклоняется ближе. С каждым сантиметром к лицу Юнги мир становится другим — в нём нет уже ни друзей, ни вечера, ни бутылок на полу. Только его дыхание — не ровное, не чистое, не кинематографичное. Настоящее. Сигареты. Алкоголь. И что-то, от чего у Чимина перехватывает горло. Что-то неуловимо мужское — запах шеи, как у старой кожаной куртки, которую хранишь не за вид, а за память. От Юнги пахло как от тайного желания, которое прятал в шкафу, завернув в рубашку, чтобы самому не знать, где оно. Он поднимает руку. Долго. Пальцы будто утопают в воздухе, тяжёлом, как вода. И дотрагивается. Кончиками — до губ. Еле-еле. Словно не верит, что это можно. Что это реально. И тут же — резкий отскок. Как будто обжёгся. Как будто коснулся чего-то священного. Как будто поймал себя за руку. Глаза. Закрывает. Потому что не может. Потому что если будет смотреть, то точно слетит с тормозов. Лоб влажный. Горло стянуто. Голова крутится — весь мир, как мокрая масляная краска, размазана по стеклу. И всё же… он тянется. Медленно. Будто готовится упасть в бездну и просит у неё пощады. И касается губами. Сначала — просто касание. Ничего больше. Не поцелуй. Не желание. Проверка. Сомнение, превратившееся в действие. И в этом касании нет искры — в нём пожар. Потому что губы Юнги мягкие, тёплые, как будто созданы, чтобы в них верить. И они не отстраняются. Не сжимаются. Не сопротивляются. Напротив — приоткрываются. И вот это — точка невозврата. Чимин чувствует, как его собственное тело замирает. А потом — срывается с тормозов. Его губы раскрываются, неуверенно, почти испуганно — и тут же Юнги отвечает. Впускает. Не просто позволяет — принимает. И всё становится иным. Потому что это не просто поцелуй. Это признание. Это грех. Это дверь, которую, однажды открыв, уже не захлопнешь. Языки медленно соприкасаются. Сначала осторожно. Стыдливо. Как дети, впервые увидевшие огонь. А потом — смелее. Жаднее. Юнги чуть наклоняет голову, и этот жест будто даёт разрешение. Он закусывает нижнюю губу Чимина — так легко, но с тенью обещания боли, и Чимин не сдерживает стон. Он звучит в воздухе, как трещина — нечаянная, настоящая. И теперь он уже не думает. Он лижет. Исследует. Впитывает. Как будто рот Юнги — храм, в котором нужно исповедаться языком. Звуки — слипаются, скользят. Пошлые, липкие, настоящие. Они будто капают на пол, как капли расплавленного воска. И всё тише становится в мире, потому что даже стены будто затаили дыхание. А внизу живота — первая вспышка. Густая. Острая. И плоть внутри начинает отзываться. Подниматься. Просыпаться. Поцелуй кончился, но не отпустил. Воздух между ними был жаркий, с примесью стыда, как в исповедальне после признания, от которого даже священник замолкает. Чимин отпрянул едва заметно, не из страха — из того странного, комканого трепета, который разрывает между желанием и непониманием. Он смотрел на Юнги, как смотрят на сломанный ключ: он вроде бы подходит, но открывает не ту дверь. Юнги лежал, тяжело дыша. Не открыл глаз. Ни слова не сказал. Но его рот был приоткрыт, а в уголках губ застыли следы этого нечаянного ритуала — как кровь после причастия, как вино, пролившееся на белую ткань. Вот тогда Чимин понял: что-то случилось. Что-то сдвинулось внутри. Как будто в нём, в его нутре, в его бессознательной анатомии, открылась не дверь — ворота. Он чувствовал это почти физически — тёплое, предательское расширение внутри. Как будто кто-то засовывает в него не руку, а идею. И она тлеет. Она жжёт. Он опустил голову, уткнулся лбом в плечо Юнги, чувствуя под кожей ленивый ритм его пульса. Он не знал, зачем это делает. Просто нужно было касание. Тёплое. Реальное. Убедиться, что тот не исчез. — Я не знаю, что это, — прошептал он, не поднимая лица. — Но я хочу ещё. Юнги ухмыльнулся — лёгко, почти незаметно. Его пальцы — всё ещё на полу — шевельнулись, как будто на мгновение он хотел оттолкнуть или притянуть. Но он не сделал ни того, ни другого. Он просто выдохнул и ответил: — Тогда изучай. Чимин поднял взгляд. Юнги смотрел теперь. Его глаза были открыты — тяжёлые, с поволокой, в них плескалась не похоть, а уступка, обнажённая и страшная. Он словно говорил: давай, возьми меня, но будь готов утонуть сам. И в этой уступке была не слабость — а сила. Контроль, завёрнутый в пассивность. Как яд, растворённый в мёде. Как дыра, в которую падаешь не потому, что тебя толкнули — потому что сам сделал шаг. И Чимин шагнул. Он опустился ниже. Медленно, как будто проверял, не остановят ли. Но Юнги молчал. Следил. Влажные губы блестели. Его язык скользнул по верхней губе, словно невзначай, и этот жест, такой простой, стал для Чимина ударом. Внизу живота скрутилось. Не в привычной мужественной эрекции, нет. Это было глубже. Ближе к кишкам, к сердцу, к рёбрам. Это была жажда. Он коснулся шеи губами. Медленно. Как будто хотел рассосать страх. Юнги пах солью и вином. Чимин втянул воздух — глубоко, с жадностью. Он хотел это помнить. Не как опыт. Как откровение. Он не целовал. Он изучал. Шея, ключица, линия, где кожа меняет текстуру, становится тоньше, чувствительнее — Чимин двигался, будто рисовал карту нового мира, где всё было неизвестным, пугающим, запретным, но оттого — настоящим. Юнги выдохнул. Громче. Прерывисто. И в этом выдохе не было одобрения, не было «да» — было что-то другое: он почувствовал. Он позволил себе почувствовать. — У тебя вкус… — Чимин замолчал. Не знал, как закончить. Вкус чего? Греха? Мечты? Человека? Юнги усмехнулся. Грубо, тихо, с хрипотцой: — Осторожно, а то привыкнешь. Чимин зарычал. Негромко. Смешно. Он сам удивился этому звуку, вырвавшемуся из его груди. Что это было? Смущение? Возбуждение? Бешенство? Он не знал. Знал только одно: он хотел ниже. Не просто телом. Желанием. Исследованием. Он хотел узнать Юнги с той стороны, с которой никогда не смотрел ни на одного мужчину. Ни на одного человека. Он хотел взять в рот. Хотел попробовать, как безумец, лизнувший лезвие. Потому что — не потому что это его заводит. А потому что Юнги заводит. Потому что его тело звало. Потому что он хотел стать частью него. Снизу. Изнутри. По-настоящему. И он сползает ниже. Юнги не говорил. Не шевелился. Только взгляд — в котором было всё: вызов, позволение. Он был абсолютно спокоен, и именно в этом спокойствии таилась сила. Как будто он знал: Чимин дойдёт до конца. Проглотит. И уже не сможет притворяться. И Чимин шёл. Поцелуй за поцелуем. От шеи — к груди. Он расстегнул футболку Юнги, медленно, будто разрывал ткань времени, сантиметр за сантиметром. Под пальцами — кожа, мягкая, тёплая, с лёгким потом и мурашками. Соски — тёмные, затвердевшие, и от одного взгляда на них Чимин почувствовал, как собственный член дёрнулся в штанах, напоминая, что его тело, оказывается, тоже умеет хотеть мужчину. Он дотронулся до одного. Осторожно. Подушечкой языка. Как пробует вкус нового блюда — с опаской, с трепетом. Чимин не говорил ни слова. Он сосал. Лизал. Щекотал языком. Сначала играючи. Потом жадно. Он впервые чувствовал, как мужское тело отдаётся ему — не для игры, не для ревности, не ради власти. Просто потому, что он этого заслужил. Потому что Юнги захотел, чтобы он захотел. Он спустился ниже. По животу. Через тонкую дорожку волос, ведущую под резинку брюк. Юнги не мешал. Он смотрел. Внимательно. Как будто наблюдал, как Чимин меняется — из друга, из мужчины, из «я не такой» — в кого-то голодного, решительного, похотливого. Чимин замер. Уткнулся лбом в низ живота Юнги. Его дыхание сбивалось, он почти дрожал. В голове не было слов. Ни одной внятной мысли. Только импульс: попробовать. Убедиться. Утонуть. Он стянул штаны. Медленно. С осторожностью хирурга, с почтением паломника. Под ними — плоть. Тёплая, живая, мужская. Неидеальная. Настоящая. Он взял. Осторожно. В ладонь — с уважением, с трепетом, с тем животным удивлением, когда впервые касаешься того, что раньше не представлялось даже возможным. Чужой член. Тепло. Вес. Кожа, натянутая, нежная, будто стекло над раскалённым металлом. Он не думал. Не сравнивал. Это не было «больше» или «меньше», «красивее» или «страшнее» — это было настоящее. И он тянется губами. Медленно. Без звуков, без поз, без фальши. Язык касается головки — мимолётно, осторожно. Как у ребёнок, впервые пробующего соль на коже. Юнги чуть дёргается. Едва заметно. Чимин ощущает это. Проглатывает напряжение Юнги, как вдох, как огонь. И берёт глубже. Он хочет. Хочет понять. Взвесить языком это чувство — не просто телесное, а роль, в которую он входит, сам не зная, кем станет. Чимин не спешит. Он не идёт до конца. Он играет. Изучает. Смотрит снизу вверх — и чувствует, как в груди распухает не похоть, а удивление собой. Он не знал, что может так. Что хочет так. Он живёт в этом моменте, в этой странной зоне между «я не думал» и «я уже здесь». Губы припухают. Бёдра Юнги напряжены. Его рука скользит в волосы Чимина. Не толкает. Просто там. Просто держит. Контакт. Молчаливый. Связь, будто невидимая цепь из плоти, горящих желаний, молчаливых признаний. И Чимин — с открытыми глазами. С собственным членом, твёрдым, упёршимся в пол, дрожащим от прикосновений, которых не было. Он весь горит. Он отрывается. Тяжело дыша. Влажные губы, запястья в дрожи. Смотрит на Юнги. Губы приоткрыты, глаза полуопущены. Он медленно поднялся. Чимин замер, сидя на коленях. Его губы были красные, влажные. Щёки — румяные от дыхания, от жара, от шока. Он смотрел вверх — и в его взгляде было что-то между страхом и ожиданием. Почти мольба. Почти вызов. И Юнги увидел в нём готовность. — Тебе понравилось, — тихо сказал он. Не вопрос. Чимин кивнул. Почти виновато. И в этом движении — столько наивного покорства, что Юнги захотел встать ещё выше, чтобы видеть, как этот мальчик гнётся. Он протянул руку. Коснулся подбородка. Поднял его, заставляя смотреть. Сначала просто глазами. Потом — всей кожей. Юнги подтянул его за затылок и поцеловал. Не резко. Не глубоко. Но с таким вкусом, будто отнимает назад то, что ему отдали. Язык скользнул внутрь, будто проверяя — действительно ли Чимин изменился. И Чимин — не отпрянул. Не сопротивлялся. Он открылся. Полностью. Впервые. Без страха. Без фильтра. Юнги втянул его в себя. Руками. Бёдрами. Энергией. Их тела прижались — не просто «кожа к коже», а ожидание к решимости. Юнги чувствовал, как пульсирует в штанах плотт Чимина — та, что так и не получила освобождения. Он провёл рукой по его спине. Медленно. Снизу вверх. Не касаясь задницы. Не сразу. Только по позвоночнику — будто проверял, сколько там осталось от прежнего Чимина. И, не найдя, усмехнулся. Он навис над ним, опускаясь ниже, языком касаясь шеи, ключиц, груди. Его губы были мягкими, но язык — хищным. Он не ласкал. Он забирал. Как будто оставлял метки: здесь был Юнги. Здесь ты принадлежишь мне. Чимин стонал — тихо, как будто боялся, что стон подтвердит: ему это нравится слишком. И Юнги ловил каждый звук. Проглатывал. Втягивал, как влагу с кожи. Он целовал ниже — живот, бедро, внутреннюю сторону бедра. И Чимин дрожал. Юнги стягивает ему штаны, почти спешно, будто не нужный материал. И вот — рука Юнги касается его члена. Нежно. Без слов. С такой естественностью, как будто делал это всю жизнь. Чимин дернулся — не от боли, а от шока. Он не знал, что можно так. Что это может быть лаской, а не просто эрекцией. Юнги смотрел на него снизу вверх, с тенью улыбки, и глаза его были тёмные, как ночь перед бурей. — Тебя ещё никто не трогал так, да? — спросил он, сжимая чуть сильнее, проводя пальцами по всей длине, играя с головкой, как с точкой доступа в душу. Чимин всхлипывал. Не мог ответить. В нём всё стучало — сердце, кровь, член. Всё. И Юнги знал, что он балансирует на краю. Но он не дал ему упасть. Он остановился. Поднялся. Провёл пальцем по губам Чимина. — Я тебя соберу. Медленно. Полностью. До последнего стона. Он встал на колени, притянул Чимина к себе, так, чтобы их тела прижались, так, чтобы член Чимина упёрся в его живот, и прошептал в губы: — Хочешь, чтобы я тебя довёл? Голос — ровный. Глубокий. Без игры. Без угрозы. Предложение. И Чимин кивнул. Сначала едва. Потом — решительно. Пол был тёплым. Чуть липким. Где-то в стороне валялась пустая бутылка, из которой всё началось. Музыка давно стихла, и теперь воздух гудел тишиной, в которой каждый вдох был преступлением. Чимин лежал на спине, грудь ходила вверх-вниз, губы влажные, живот вздрагивал от нервного дыхания. Он не знал, как сюда дошёл. Только знал — назад нет. Юнги был рядом. Над ним. Вокруг него. Смотрел — так, будто знал каждую точку его тела до касания. Ловил взглядом. Снимал кожу. — Расслабься, — тихо сказал он, опускаясь на колени между его ног. И в этом голосе не было «если хочешь», не было «можно?». Только уверенность. Легкая, густая, как вино, от которого теплеет в груди. Чимин не ответил. Только раскинул руки, будто сдавался. А ноги… ноги начали открываться сами. Медленно. Сначала просто чуть шире. Потом — больше. Колени ползли в стороны, будто тело знало, что делать. Грудь блестела от пота, и где-то в нём, в животе, уже свивалось что-то ужасающе сладкое. Это было слишком. Слишком интимно. Он был обнажён не только телом. Но и внутри. Юнги провёл ладонью по бедру. Потом — по внутренней стороне. Пальцы обжигали. Простой жест — а у Чимина перехватило дыхание. Он хотел стонать, но боялся, что стон станет молитвой. А он не молился ни перед кем. Рука легла на член. Без предисловий. Без разрешений. Просто коснулась, и Чимин изогнулся. Тело отзывалось, как струна под пальцами. Юнги гладил. Снизу вверх. Проводил пальцем по венке. Играл с кожей. Дразнил головку, пока Чимин не задыхался, не стонал, не умолял кожей. А потом — другая рука. Она легла на живот, чуть сжала, будто заякорила его. И пальцы — медленно, осторожно — пошли вниз. Ниже. Под член. За яйца. В промежность. Чимин вздрогнул. Сердце било в горле. И Юнги остановился. На секунду. Потом — дотронулся. Кончиком пальца. До входа. К маленькой розовой дырочке. До этой точки, которую Чимин никогда не трогал. Не исследовал. Не знал. Он не сжал ноги. Не отпрянул. Напротив. Его колени упали шире, бёдра дрогнули, будто он сам не понимал, как сильно хочет. Юнги не торопился. Касался. Не проникал — играл по краю. Скольжение. Давление. Круг. И всё это — параллельно с лаской члена, как будто одно было зеркалом другого. Внутри — мука. Снаружи — удовольствие. И всё вместе — бешеный огонь, от которого Чимин горел, как бумажный человек в аду. — Юнги.. — выдох. Больше похожий на стон. — Я не… я… Юнги наклонился, поцеловал его в губы. Тепло. Глубоко. Без слов. Язык проникал так же, как палец — только обещанием. Он не форсировал. Он открывал. Он больше не знал, где его член, где пальцы, где граница между болью и счастьем. Всё плавилось. Пульсировало. Жгло. Каждый круг пальца по анусу был как удар в мозг. И каждое движение ладони по члену — как извинение за этот удар. Он стонал в губы Юнги. Двигался бёдрами. Он принимал. Впервые. По-настоящему. Пот капал с его висков. Взгляд расфокусировался. Он был где-то на грани, но Юнги не давал ему слететь. Он держал. Направлял. Вёл. — Ты горячий, — Юнги шепнул, — внутри. Почти пульсируешь. Тебе нравится, да? Чимин не мог ответить. Только стонал. Шептал «пожалуйста», не зная сам — о чём. О ласке? О пощаде? Он чувствовал, как что-то в нём ломается. Как будто старый Чимин — тот, что смеялся, пил, не верил, что может любить мужчину — умирает. И рождается новый. С открытыми ногами. С выпитым голосом. С желанием не быть сверху. Быть взятым. И Юнги это видел. Видел и гладил. Видел и не входил. Только играл. Только доводил. — Ты весь горишь, малыш, — выдохнул он, уткнувшись в его шею, — я чувствую, как ты просишь. И пальцы продолжили. Влажные. Горячие. Точные. Чимин был на грани безумия. Он дрожал. Цеплялся за Юнги. Открывался всё шире. И в этом состоянии — разобранный, мокрый, готовый — он впервые прошептал то, чего раньше боялся: — Войди. Юнги склонился. Медленно. Через плечо, через грудь — выдохнул в изгиб ребра. Его губы касались тела, будто пробовали вкус соли, как первобытный голодный бог, и Чимин чуть выгнулся, по инерции, от одного только дыхания у живота. Юнги не касался члена — он обводил его взглядом, как будто дразнил не рукой, а самим фактом внимания. Потом — он встал на локти между его ног. Уперся плечами, развёл бёдра ещё шире — так, что Чимин чувствовал, как воздух касается промежности, как будто сам воздух хочет его попробовать. Провел языком. Медленно. Без предупреждения. Теплый, влажный, точный, он прошёлся от низа вверх, по самому центру, по этой запретной линии, как будто не просто лизал — внедрялся. И Чимин всхлипнул. Содрогнулся. Захотел закрыться — и тут же открылся шире. Ноги сами легли, будто поддались под вес Юнги, будто хотели, чтобы тот взял глубже. Юнги вылизывал не жадно, не грубо. А как будто причащал. Его язык ходил кругами — по краю, чуть внутрь, затем отступал. Снова возвращался, чуть нажимал. То резко, то еле заметно, как бабочка, севшая на самое чувствительное. И Чимин горел. Не только телом — он тлел разумом. Его дыхание сбилось, он хватал воздух, как будто боялся потерять контроль, и в то же время — молился, чтобы контроль исчез навсегда. — Юнги… — его голос треснул. — Пожалуйста… не… Он не знал, чего просит. Чтобы прекратил? Чтобы не останавливался никогда? А Юнги лизал глубже. Язык становился тверже. Острее. Он прокладывал путь между складками кожи, подлизывал вверх, чуть надавливал на вход, и Чимин чувствовал, как тело отдаётся, как будто там, внутри, раскрывается нечто забытое, уязвимое. Юнги отстранился — только чтобы плюнуть в ладонь, размазать по пальцам, и снова вверх. Погладил член — раз. Два. Без темпа. Просто чтобы тело не умерло от голода. И снова вниз — язык в кольцо, и теперь он проникал, не просто касался. Он ел его. Смаковал. Дразнил. Влажно. Точно. Медленно. Так, что Чимин разрывался между желанием кричать и желанием молчать навсегда, чтобы только не спугнуть это безумие. — Твоя задница создана, чтобы её вылизывали, — выдохнул Юнги между языковыми толчками. — Посмотри, как ты дрожишь. Как открываешься. Как течёшь. И он не врал. Чимин чувствовал — всё внутри у него было горячим и влажным, как будто сам организм подстраивался под то, чтобы Юнги вошёл. Он лизал. Тщательно. Жадно. С проклятой страстью, которую скрывал годами — и теперь выливал всю ему внутрь. Его губы были влажны, подбородок блестел от слюны и желания, пальцы — тёплые, ловкие — лежали на внутренней стороне бедра, и только подушечки касались кожи, но этого хватало, чтобы у Чимина дергался член от одного прикосновения воздуха. — Расслабься, — хрипло сказал Юнги, но сам звучал, как человек, у которого сорваны все тормоза. — Юнги… Юнги, я… — голос был оборванный, жалобный, чужой. Юнги не отвечал. Только рычал — низко, в глотке, как зверь, получивший самое вкусное мясо. Он держал Чимина за бёдра, чуть раздвинул шире, и всё: Чимин был разверзнут, открыт, уязвим до дрожи. Тело само выгибалось. Ягодицы сами поддавались. И воздух между ними был мокрым от слизи, слюны и безумного жара. Юнги плюнул. Прямо на вход. Шлёп. Тепло, липко. Смешалось с языком, с кожей. И снова — лизнул. Медленно. Вдавливая, обводя, почти ввинчивая себя. А потом протолкнул палец. Один. Смазанный. Тёплый. Он приложился, мягко, уверенно. Чимин застыл. Не сжал ноги. Не отпрянул. Он только всхлипнул, как будто всё тело замерло в ожидании. А потом — толчок. Медленный, нежный, почти любящий. И палец вошёл. Чимин задохнулся. Не от боли — от ощущения, что его берут. Впервые. По-настоящему. Что кто-то внутри него. Что кто-то в нём. Глубоко. Безвозвратно. Юнги двигал медленно. Только первый фаланг, потом чуть глубже. А потом снова вылизывал, прямо вокруг пальца, как будто хотел сжечь его изнутри. Двойная стимуляция. Язык и палец. Шорох дыхания по вспотевшей коже. Звук — похотливый, липкий, смачный. Чимин даже не понял, что плачет. Из глаз текло — не слёзы боли, а обессиленности, сладости, восторга. — Блядь, ты такой тёплый… — Юнги выдохнул ему в зад, — такой тугой, Чимин.. Он вставил глубже. Движение — точное, как удар в сердце. И Чимин всё. Он исчез. Он стал только телом. Только дыркой. Только стоном. Слюна растекалась по входу, стекала по пальцам, намазывалась, как масло на святую рану. Один палец был уже внутри — не глубоко, просто для веса, как будто Юнги хотел, чтобы тело привыкло к факту вторжения. — Расслабься. Откройся. Пусти меня глубже, — не приказывал, не просил. Знал, что будет. Палец зашёл глубже. Потом второй — чуть шире. Узко. Туго. Горячо. Чимин выгнулся, не сопротивляясь — принял. Лицо его горело, как будто вся кровь ушла туда, в промежность, и теперь там жило всё сознание. Юнги двигал пальцами. Не резко. Не механически. Он работал, как будто внутри него было инструментом, созданным, чтобы превратить дрожь в зависимость. Он нажимал, водил, проверял отклик мышц. А когда нашёл точку — пронзил её, будто вдавил клык. И Чимин вздрогнул, захрипел, толкнул бёдрами вперёд. Рот открыт. На губах слюна. На глазах — слёзы. Не от боли. От того, насколько сладко. Насколько глубоко. Насколько похабно хорошо. — Дыши, детка, — голос стал тёплым, почти нежным. — Я хочу, чтобы ты расслабился. Чтобы ты впустил меня так глубоко, что потом сам просил бы никогда не вынимать. Второй палец — рядом. Сначала просто прикосновение. Скользящий ободок кожи, обведённый, смоченный. Юнги поддел его под первый — и толкнул. Медленно. Не с напором. С нажимом. Как будто знал: Чимин впустит. И тот впустил. Оба пальца внутри. Горячо. Узко. Туго. Юнги выдохнул — низко, в грудь. Он начал двигаться. Толкать. Вращать. Сначала — медленно. Потом — наглее. Развёл пальцы в сторону — Чимин вскрикнул, спина выгнулась. А Юнги только улыбнулся. Он тёр пальцами по внутренним стенкам. И вдруг — нашёл. Ту самую точку. Жаркую, нервную, плотную. Надавил. Чимин вздрогнул, как будто ток ударил. Его член дрогнул, вытолкнул каплю прозрачной предэякуляции. Он хрипел, не зная — то ли плачет, то ли стонет. Он наклонился. Снова язык. Между пальцев. По входу. Между движений. Он вылизывал слюну, пот, возбуждение. Он отсасывал Чимина изнутри. Сосал точку входа, делая это грязно, жадно, как будто голодный. — Такая милая дырочка. — Он плюнул опять. Толкнул пальцы глубже. Чимин плакал. Реально. Слёзы по вискам. Он кивал, всхлипывал, тело само толкалось бёдрами вперёд. — Скажи мне. — Юнги остановился. Не двигался. Держал пальцы внутри, но без движения. — Скажи, что хочешь. — Юнги… пожалуйста… — голос как бумага, скомканный, — растяни меня… И третий палец вошёл почти незаметно — тело было настолько разогрето, размягчено, что он просто втёк. Толк. Щелчок. Влажное «хлюп» — и три пальца внутри. Горячо. Давит. Растягивает. Юнги начал двигаться. Медленно, но с напором. Не просто траха — введения. С каждым движением Чимин расширялся. Не только физически — внутри, в глубине, где хранил всё своё «я не такой», всё своё «я этого не хочу». Он начал лизать, одновременно с толчками пальцев. Не нежно. А как голодный. Между пальцами, по ним, вокруг входа, и каждый круг языком — как удар. Он втягивал, жевал, дразнил, делал звуки плотные, мокрые, как будто действительно жрал изнутри. Чимин бредил. Тело стучало. Член пульсировал, не касаясь — он даже не знал, как держит себя от оргазма. Он стонал, хрипел, грыз губу, и в какой-то момент всхлипнул от того, как хорошо. — Пожалуйста, — выдохнул он. — Громче, — Юнги не остановился. Палцы толкались в точку, язык лизал выше, почти до яйца, потом снова вниз. Он не мог говорить. Его губы были приоткрыты, рот пересох, глаза стеклянные, кожа блестела, как лак. Он выглядел развороченным, изнасилованным лаской, но не сломленным. Он выглядел как человек, который уже принадлежит. Юнги вынул пальцы. Медленно. Они вышли с сочным, мокрым хлюпом, и это даже не было пошло — это было свято, непристойно по-божественному. Он плюнул в ладонь, размазал по себе — медленно, глядя на Чимина, на его горящее тело. Его член был твёрдым, влажным, тёплым, как сталь, разогретая перед вхождением в плоть. Не идеальный. Реальный. Мужской. Живой. Юнги прижал головку к входу и замер. — Дыши. — Его голос был другим. Не командным. Глухим, будто сам задыхался. — Только дыши, малыш. Головка коснулась — нежно, почти целуя. Сначала просто чувствовать. Просто нажим. Он не вдавливался — он ждал. Чимин вздрогнул, напрягся. Но не сжал ноги. Нет. Он подался. Сам. И тогда Юнги вошёл. Медленно. Непристойно нежно. Головка зашла. Горячо. Узко. Плотно, как будто мир сжался в этой точке. Он затаил дыхание — Чимин захрипел. Челюсть сжалась, глаза расширились. В теле горела не боль — новизна, давление, растяжение. — Ты… такой тёплый… — Юнги хрипел, будто сам держался из последних сил. — Ты пульсируешь, как будто зовёшь меня глубже. Он продвинулся. Чуть. Ещё. Медленно. Остановился. Выдержал паузу. Провёл ладонью по бедру Чимина, чтобы тот не ушёл в себя. — Всё хорошо. И снова — толчок. Мягкий. Но настоящий. И ещё. И он был внутри. По-настоящему. Не по основание — но уже больше, чем кто-либо когда-либо был в Чимине. Тело Чимина дрожало. Он дышал судорожно. На губах — слёзы, смешанные с потом. Но он не отталкивал. Не говорил «хватит». Он просто лежал, широко разведённый, с членом, который пульсировал от напряжения, и с глазами, в которых жило всё — страх, трепет, желание, обожание. Юнги замер, не двигаясь, просто был там. Внутри. Их дыхания синхронизировались. Чимин кивнул. Медленно. Как будто каждая клетка тела отозвалась в унисон: «Да» И Юнги начал двигаться. Не трахать — вплывать. Волной. На вдохе. На выдохе. Мягко, но с напором. Внутри было узко, жарко, свято. Он чувствовал, как стенки сжимаются, как каждая толика движения вырезает новые грани в теле Пака. Каждый толчок — как крик внутри. Как резонанс, проходящий от заднего прохода до горла. Он не знал, где кончается плоть и начинается душа, потому что теперь всё вибрировало. Юнги не трахал — он вбивал себя в каждую клетку. Звуки — влажные, липкие, настоящие. Внутри всё было смазано, но плотно. Хлюпающее, скользкое, с липкой похабной тягучестью. Пол под ними дрожал. Воздух был вязким. И каждый раз, когда Юнги входил полностью, Чимин вздрагивал всем телом. — Да… да… да… — бормотал он, как в лихорадке, с раскрытым ртом, руками на полу, ногами, раздвинутыми по самое унижение. Его член стоял, твёрдый, блестящий, не тронутый. Он хотел, чтобы его взяли — но больше всего он хотел, чтобы Юнги продолжал. Толчки становились быстрее. Настойчивее. Глубже. Чимин стонал. Тихо, потом громче. Потом почти кричал, но Юнги не отпускал. Его руки держали бёдра, сжимали, разводили шире. Он вошёл и принадлежал, и Чимин больше не был человеком. Он был телом, которое трахают. Желанием, которое слизывают. Голосом, который стонет: «ещё». Он на грани. Слёзы текут. Тело трясёт. Внутри — клокочет. — Юнги.. — Чимин захлёбывается. — Я не… я не выдержу… — Выдержишь. — Толчок. Трение по самой точке. Юнги вбивался в него. Уже в ритм, в жар, в отклик. Пол под ними мокрый от пота, их собственных соков, дыхание слилось в пар, и звук трахания — влажный, шлёпающий, быстрый — был единственным звуком, который им был нужен. Чимин лежал — в разъёме, в шоке, в блаженстве, с телом, дрожащим, как оголённый нерв. А Юнги был внутри. Всё время внутри. Живой, горячий, плотный, со стальным стержнем, ввинчивающимся с каждым движением в саму суть. И вдруг — он наклонился. Схватил Чимина за затылок, приподнял, и их губы встретились. Не поцелуй. Нападение. Язык вошёл в рот, как член в тело. Глубоко. Грязно. Слюна текла. Челюсти терлись. Зубы царапались. Они сосались, как умирающие от жажды, будто этим поцелуем можно было запечатлеть всё: боль, желание, отданность, любовь, если она вообще возможна после такого траха. Во время поцелуя — Юнги опустил руку. На член Чимина. Он взял его, как будто присвоил, сжал в кулаке, провёл ладонью по всей длине — и Пак застонал прямо ему в рот. Стон шёл сквозь язык, сквозь зубы, в самый корень Юнги. Он начал двигаться ещё быстрее. Бёдра работали точно, мощно. Член в Чимине входил с хлюпом, с нажимом, с каждым разом как будто глубже, чем возможно. И рука — тёрла. Дразнила. Ласкала. Плотно, по головке, по стволу, по венке, по всей длине. Не механически — зная, как. Зная, чего тот ждал всю жизнь. — Да… да… я… я не могу… Юнги… я… — Кончи. — Юнги прошептал, и ударил в точку внутри. — Кончи для меня. Юнги дернул рукой — быстро, сжато, резко. И Чимин сломался. Оргазм прошёл через него вспышкой, как плеть. Рот открыт, голос — хриплый стон, почти крик. Спина выгнулась, тело задергалось, и сперма выстрелила — на живот, на руку Юнги, на грудь, на пол. Он кончал долго, с дрожью, с криками, с взрывом, как будто внутри всё рвалось. Юнги смотрел на него, с разбухшими губами, с волосами, прилипшими ко лбу, с руками, в сперме. А потом — отпустил член. Молча. Резко. Встал на руки. Над ним. Чимин — вдохнул. А потом Юнг начал трахать его. По-настоящему. Жестко. С диким звуком. С ударами бедер в ягодицы. С влажными шлепками. Он вбивался. До конца. До щелчка. До того, чтобы Чимин кричал от каждого толчка. Толчки — плотные, грубые, неистовые. Юнги терял дыхание, стонал, жар исходил от него, как от вулкана. Член скользил в смазанную, растянутую дырку, будто там больше нет преград. Только желание. А Чимин улетал. Он не мог держаться. Тело тряслось. Он даже не думал. Только чувствовал: член внутри, удары по простате, слипшееся в сперме тело, и глаза Юнги — тёмные, яростные. Юнги не давал пощады. Его бедра били с глухим, влажным звуком. Его руки вжимались в пол по бокам. Юнги кончил, внутрь, резко, с жаром, как будто в него ударила молния изнутри. Оргазм прошёл по нему, как удар в позвоночник, выгнул спину, сжал мышцы бедер, пробежал от шеи до лодыжек. Он впивался в Чимина, будто хотел протолкнуть в него не только сперму — себя, всего, до костей, до последнего дыхания. — Блять… — выдох был сорван, голос дрожал, как лезвие Каждое спазматическое движение таза — ещё одна струя, ещё один удар жара в самое нутро Чимина. Он не вынимал. Он замер — вбитый до основания. Дрожал. Мокрый. Горячий. С открытым ртом, с головой, опущенной на плечо Чимина. С телом, которое всё ещё вливало внутрь.