Самое важное

— Я дома! — сообщает Игнат, переступая порог прихожей и закрывая за собой дверь на лестницу. Хочет сказать что-то ещё, но, звеня ключами в практически полной тишине, понимает: надежда на то, что сегодня ситуация как-то сама по себе станет лучше, чем вчера, не оправдалась. В гостиной снова темно. И холодно. Светится только оставшаяся после Нового года гирлянда на окне, перекликаясь золотистым сиянием с таким же сиянием с улицы: фонари, окна домов, фары машин и автобусов. Всё это словно медовыми звёздами подсвечивает присыпанные снегом дома и улицы, тёмные пики тополей, сизое вечернее небо. Уютная, почти сказочная картина, обрамлённая в оконную раму. На пару мгновений Игнату кажется, что в тёмном силуэте на фоне этой картины он узнаёт знакомый затылок. Чёрные с лёгкой проседью пряди, непослушные вихры на макушке, не сдавшие позиций даже после шестидесяти… — Привет. — Костя поворачивается в полупрофиль, развеивая эту иллюзию, и уже совершенно непонятно, как можно было увидеть что-то иное в кошачьей спине, присыпанной снегом. — Нам нужно поговорить. Игнат холодеет. Вот оно. Дождался. И знал ведь, изначально знал, что так может произойти, старался морально подготовиться, целые горячие убедительные речи в мыслях прокручивал. Но сейчас чувствует, что категорически, совершенно не готов. — Ну что ж, давай поговорим, — тяжело вздыхает он. — Только прекрати уже каждый день морозить зад, и подоконник вон от снега скоро рассохнется весь. Жестом согнав оттуда Костю, он ладонью кое-как сметает на улицу чуть подтаявшие мини-сугробы, закрывает окно и задёргивает шторы. А потом щёлкает выключателем и тоскливым взглядом обводит гостиную. Шоколадного цвета мягкая мебель, почти совсем новая, покупали на Костин юбилей и совпавшее с ним двадцатипятилетие совместной жизни. Синий ковёр с ромбами и кругами по краю, старый сервант, пианино в углу, стеллажи с книгами, фотографии и картины на стенах. На столешнице громоздкой деревянной тумбы — прямоугольное тёмное пятно от много лет простоявшего там аквариума. Пришлось отдать его племяннику Ваське, чтобы рыбы не передохли, когда Игнат в последние месяцы Костиной болезни практически переселился к нему в больницу. Сюда возвращаться было невыносимо — каждая вещь напоминала о Косте и о том, что сейчас его здесь нет, а скоро может не стать нигде вообще. В квартире словно поселилось что-то зловещее, мёртвое, чужое. Но стоило Косте вернуться, она вмиг ожила, потеплела, снова наполнилась уютом, снова начала давать ощущение дома, надёжности и безопасности. До ноющего зуда в затылке не хочется опять потерять вот это хрупкое, едва восстановившееся чувство гармонии с жизнью. Но деваться некуда, так что Игнат садится в кресло напротив выбравшего диван Кости и прямо, выжидающе на него смотрит. Костя напряжённо смотрит в ответ, хмурит пушистые брови, подёргивает белыми струнами усов, словно это ему собрались выкатывать претензии, а не наоборот. Невольно залюбовавшись тем, как при малейшем движении сильного звериного тела глянцево переливается в электрическом свете чёрный бархат шерсти, Игнат вдруг думает, насколько легко принял эту новую Костину форму. Без малейшего диссонанса, без необходимости долго привыкать и сопоставлять, без капли внутреннего протеста, без разочарования и горечи утраты — только лишь с горячей благодарностью, с радостью, с облегчением, от которого до сих пор ноги то и дело становятся ватными, а в груди образовывается искристая щекотная лёгкость. Всё познаётся в сравнении, как это ни банально. Наверное, Игнат испытывал бы совсем иные чувства, если бы на момент трансформации Костя был не слабой измождённой тенью самого себя, а крепким подтянутым мужиком, которому в шестьдесят никто его возраст не давал. Вокруг этой его завидной моложавости и крутилось основное количество тостов на праздновании того самого двойного юбилея, на котором и произошёл тот самый разговор. Как это обычно бывает в спонтанных, активно протекающих беседах с толпой участников, каждый тащил истории, хотя бы отдалённо — иногда даже слишком отдалённо — касающиеся темы. Именно по этому принципу Костин сослуживец, не слишком близко знакомый Игнату, принялся увлечённо рассказывать про свою престарелую соседку, которая и без того была совсем немощной, а потом ещё и в аварию попала. Травмы там получились такие, что ей, несмотря на суеверия и сомнения, пришлось согласиться на компенсационную анимал-терапию, зато теперь, став выдрой, она нарадоваться не может на ясность ума, молодецкую гибкость и суставы, которые больше не хрустят. Костя тогда с мрачным видом поболтал вино в бокале, помолчал, а потом ляпнул, что лучше уж умереть, чем доживать свой век животиной. «Ну, сытый голодному не товарищ», — осуждающе заметила Игнатова сестра Зина, с детства цепляющая болячки как пылесос, в отличие от Кости, считающего своё лошадиное здоровье собственной заслугой. Тут же вспыхнула бурная дискуссия, но зачинщик участия в ней не принимал, имелась у него такая вот раздражающая особенность — не обременять себя доводами, если он сам в чём-то твёрдо уверен и споры об этом считает бесполезными. Карма это была или роковое стечение обстоятельств, но почти сразу после этого Костя и заболел. И за два следующих года, за два года страданий и изнурительного, болезненного лечения ни словом, ни делом не намекнул на изменение мнения об анимал-терапии, этим своим молчанием не позволяя о ней говорить никому. Игнат, зная, что нарвётся либо на яростный отпор, либо, что ещё хуже, на долгое холодное отчуждение, всё равно собирался обязательно с ним это обсудить, спросить хотя бы насчёт крайнего случая, получить для себя хоть какую-то надежду и утешение. Но собирался слишком долго: одним страшным утром Костя впал в кому, и врачи, которые ещё накануне бодро обещали улучшения, только скорбно качали головами, предлагая поскорее вызвать Лекарку. Она приехала через полчаса, чудная, шустрая, непонятного совершенно возраста, одетая в пёстрые тряпки и всеми своими разноцветными дредами в перьях и бусинах очень косматая — словно такие как она до сих пор тайно практиковали своё альтернативное, наукой ни в какую не объясняемое врачевание в чащах и на болотах, а не имели вполне официальные кабинеты и даже клиники. Она и палате ловко и быстро придала оттенок лесной избушки: убавила свет, развесила кругом пряно пахнущие травы, по углам и под стенами разложила камешки и деревяшки с рунами, зажгла свечи в расписанных витиеватыми символами керамических горшках. Приложив на пару минут ко лбу Кости плоский кристалл, который за это время из почти белого стал цвета грозовой тучи, просияла. А потом глянула на Игната с невообразимой смесью хитрости, мудрости, насмешки и сочувствия, ободряюще сжала его плечо цепкими сухими пальцами в кольцах и сообщила, так, словно знала их с Костей всю жизнь: «Скептик твой, считай, в рубашке родился. Если поспешить, сил в его организме, пожалуй, хватит на форму небольшой такой собаки, а может, енота, бобра или ещё кого-то в подобном весе, как повезёт. Даёшь добро, сердечный друг?». И обезумевший от горя, полыхающий в пламени паники, на тот момент согласный даже на улитку Игнат, прекрасно осознавая возможные последствия, тяжело, но без малейших сомнений кивнул. Он был практически уверен, что Костя возненавидит его сразу, как очнётся. Но Костя вместо этого первые пару недель после трансформации носился как угорелый, счастливо исследуя все возможности здорового кошачьего тела, часто смеялся и без умолку болтал, рассказывая о своих ощущениях. И эта радостная беззаботность позволила Игнату наконец по-настоящему отпустить ужас последних лет, расслабиться, поверить, что они оба считают сделанный выбор правильным. Но три дня назад эта вера пошатнулась, потому что Костя вдруг потух. Ещё с утра урчал и лизался, провожая Игната на работу, а вечером, когда тот вернулся, уже сидел вот так, в темноте, печальный и задумчивый. В ответ на осторожные Игнатовы расспросы вчера и позавчера он отмахивался и отмалчивался, ну а сегодня, видимо, дозрел. Сидит. Смотрит. Вот сейчас, сейчас он скажет это, и чувство вины, обиды, несогласия повиснет между ними непреодолимым барьером… — Ты должен себе кого-то завести. — Что?.. — Игнат ошарашенно поднимает брови. — В смысле завести? Кого? — Он с силой встряхивает головой, словно это поможет как-то постичь смысл услышанного. — Типа собаку или хомяка? Тебе скучно днём одному, что ли? — Какая собака, Игнат? — В кошачьем взгляде столько скепсиса, что впору залезть под кресло от стыда за собственную недогадливость. — Про хомяка вообще молчу. Я и человеком, знаешь ли, без питомцев как-то обходился. — Знаю. — Игнат невольно улыбается. Костя всегда говорил, что не хочет его внимание ни с кем делить, так что, в каком-то смысле, котом он был и до того как им стал. — Тогда конкретизируй, а то я что-то запутался. — Любовника заведи, говорю! — Костя скалится и шипит — пока не все кошачьи реакции поддаются контролю, так что его отношение к собственным словам налицо. — Или любовницу лучше, — он понижает голос и утыкается лбом в подлокотник. — Это мне проще будет стерпеть. Наверное. — Э-э-э… — тянет оторопело Игнат, но тут до него начинает доходить. И вместе с подступающим пониманием, накатывает тёплая, обволакивающая волна облегчения. — А-а-а! Во-о-от ты о чём. — Он поджимает губы и щурится, чтобы сдержать лезущий наружу, слегка нервный от пережитого стресса хохот, а справившись, сообщает с деловитым энтузиазмом: — Слушай, хорошо, что ты догадался предложить. А то ко мне, знаешь, Валерия Петровна уже и так и эдак, а мне всё неловко как-то было соглашаться, думал, ты не одобришь. — Валерия… Петровна? — По округлившимся карим глазам отлично видно, насколько метко удалось перекинуть шарик ошарашенности. — Ну да, — невинно кивает Игнат. — Двенадцатый троллейбус водит. Видная такая женщина, ноги там, бёдра, всё такое, ну ты понял. — Он, улыбаясь как можно мечтательней, изображает ладонями грудь впечатляющего размера. — Как увидит меня, млеет просто. Сегодня вот иду домой, и она выруливает вдруг из-за угла, крутая вся такая, брюки на подтяжках, кепка набок сдвинута, ладони в карманах, сигарета в углу рта дымится. К стене меня прижала и так это нараспев говорит: «Бухгалтер, милый мой бухгалтер. Так бы вот и отымела тебя на твоём рабочем столе среди твоих циферок и каркуляторов». Знаешь, как вот это «каркуляторов» пикантно звучит в сочетании с прокуренным контральто? И руки сильные, прямо как я люблю, и верится, что отымеет, только дай. Да я бы и дал, может, не стал бы блеять невнятные извинения и выкручиваться, но я ж не знал, что ты разрешаешь. Не мог, что ли, утром ещё сказать? На протяжении всей этой тирады Костя так и сидит с круглыми глазами, которые с каждым словом расширяются всё больше, и пушистый подбородок отвисает всё ниже, подрагивает в такт нервно бьющему по дивану кончику хвоста. А потом в Игната летит диванная подушка. Долетает, правда, еле-еле — всё-таки лапами особо качественно не метнёшь. — Скотина ты! — орёт Костя яростно и обиженно. — Я ведь серьёзно, а ты издеваешься! Ну согласись, я ведь прав, ты же молодой, здоровый мужик, привлекательный и полный сил! Что тебе теперь, из-за мужа-кота пояс верности напялить и никаких взрослых отношений больше не иметь?! «Спорит, — с умилением думает Игнат. — Доказывает. Доводы ищет». — Ну, не такой уж я и молодой в пятьдесят-то три, — пожимает он плечами. — А особо привлекательным меня прям вот так откровенно только вы с Валерией Петровной и считаете. Да и если уж на то пошло, что до интима, у нас же всегда ты в этом деле был инициатором, я как-то поспокойнее к нему отношусь, тебе ли не знать. — Всё равно! — не сдаётся Костя. — Хоть иногда-то тебе даже без моих приставаний надо. Видел я, как ты утром на днях в ванной… — Он осекается. Фыркает. Переступает лапами. А потом горько резюмирует: — Только вот тогда я и осознал, что теперь в этом плане ни на что не годен, что ты обязательно рано или поздно почувствуешь себя одиноким и несчастным, что я этого совершенно не хочу и поэтому должен засунуть свой пресловутый эгоизм куда подальше. Да и не только в этом вопросе, а вообще, по жизни. — Тяжело вздохнув, он нагибает голову и глядит немного исподлобья, но не пасмурно, а словно бы извиняясь или прося о чём-то. — Всегда ведь был высокомерным, упёртым придурком, и если бы ты меня не спас, то так бы им и сдох, отказываясь признавать, что мог быть в чём-то не прав. Кажется, это благодарность? Нет, не кажется. Это самая настоящая, пусть неловкая, но такая искренняя, такая глубокая, такая нужная и такая важная благодарность, что несколько минут Игнат просто молча смотрит в собственные колени. Пережидая сдавивший горло спазм, жжение в глазах и щипание в носу. — Вспомни… — на пробу произносит он. Голос вроде почти не дрожит, и можно продолжать. — Ты же сам всё время плюёшься, когда в фильмах вдову или вдовца все наперебой убеждают, что необходимо жить дальше, нельзя зацикливаться на потерянной любви и срочно нужно искать новую. И что ты вещаешь между плевками, помнишь? — Что глупо считать поиски замены единственной причиной, чтобы жить дальше? — Костя сосредоточенно хмурится, роясь в памяти. — Что в жизни слишком много интересного, чтобы всё к этому сводить? — Именно. — Игнат улыбается и кивает. — А ещё, что иногда потерянная любовь стоит того, чтобы стать последней, ведь самое важное не в том, чтобы не быть одному, а в том, с кем именно быть. — Он пересаживается на диван и притягивает Костю на колени. — А у меня ещё и есть одно очень выгодное отличие от героев таких фильмов. — Какое? — Костя смотрит снизу вверх с надеждой, от которой щемяще ноет в груди. — Я вообще-то ни разу не вдовец, — легко потянув его за аккуратные шелковистые уши и целуя в лоб, тихо смеётся Игнат. — И потерял я всего лишь секс, тоже мне, подумаешь. Самое-то важное мне одна замечательная лохматая тётка помогла оставить при себе. Они уютно ужинают на кухне, наконец-то наедаясь до отвала, а то на эти нервные три дня совсем потеряли аппетит. Под картошку с сосисками Игнат по Костиной скромной просьбе уверяет, что во всём депо больше никто на его честь не посягает, а под чай с пирожками Зининого производства Костя радостно делится, что звонили с работы, слёзно просили вернуться, для начала хотя бы консультантом. Его всегда в их конструкторском бюро ценили, готовы даже со всеми новыми техническими наворотами оборудовать рабочее место под нужды анимал-модифицированных. А ещё Васька звонил, спросить, конечно, как дела и заявить, что аквариум обратно не отдаст. Рыбы, мол, к новому хозяину уже привыкли, а Костя ещё, чего доброго, не удержится и пожрёт их как приличный, уважающий себя кот. Потом они смотрят футбол, какой-то там сегодня важный матч и пропустить никак нельзя. Игнат футболом интересуется не особо, но с Костей за компанию, с его-то пылкими комментариями и новой уморительной привычкой в критические моменты игры экспрессивно скакать по всем подряд поверхностям и повисать на шторах, готов и потерпеть. Костя ведь смотрит с ним мелодрамы, которые не слишком-то жалует. Мелодраму они, кстати, потом тоже смотрят, но к середине оба начинают то и дело сладко задрёмывать, да так и остаются ночевать на диване, в обнимку, завернувшись в немного кусачий клетчатый плед. И уже на грани сна, прижимая к себе тёплое пушистое тело, чувствуя, как в шею тыкается влажный прохладный нос, а подбородок щекочет ушастая макушка, Игнат расслабленно, с тихим умиротворением думает: «Как же хорошо всё-таки, что не улитка…»