Белое золото

      Утром Алиса честно пыталась вспомнить, что же ей снилось, однако образы вчерашней ночи начисто перебивали даже зачатки мыслей.       Стрекотание из залы заставило девушку выбраться из тёплой постели. Упитанное тельце спасённого крапивника настойчиво щебетало против зимы, возвещая наступление нового дня и требуя еды. Окрепшая птица ждала кормёжки — за время вынужденного пребывания в бывшей для кролика клетке крапивник успел привыкнуть и даже пристраститься к творогу и мелко рубленным яйцам, а когда Алиса смогла упросить новую служанку принести мучных червей, то от удовольствия щёлкал клювиком не переставая. Вот и сейчас на маленьком подносе Алису ждал под клошем завтрак, а в тарелочке по соседству — еда для птицы. Прежде, чем приступать к трапезе, она принялась катать маленькие шарики из творога и по одному подавать через решетку прямиком в раскрытый рот. Пинцета у неё не осталось, поэтому приходилось импровизировать с помощью двух карандашей, но главное, что крапивника подобный расклад устраивал, и если поначалу он и неохотно соглашался на еду, то через пару дней уже ждал карандашей с зажатой меж них пищей с нетерпением.       — Ну-ка, открывай ротик, дружок, — занимаясь утренними делами, Алиса бросила взгляд на скрытое морозными узорами утро.       День только начинался и оттого то ли казался, то ли действительно выглядел ясным и тёплым, точно в издёвку над тем, что должно было произойти, намеренно не омрачая радости Северины и князя.       — Надеюсь, к вечеру не похолодает, — Алиса сама не поняла, спросила ли она это у птицы или попыталась себя хоть как-то утешить.       Крапивник одобрительно чирикнул и принялся чистить перья. Невольно Алиса залюбовалась. За эти две недели она успела привязаться к нему. Ещё одна живая душа словно пришла помочь ей пережить самое тяжёлое время. По правде говоря, теперь и не сказать точно, кто их них кому помог больше.       — Спасибо, что ты появился, птенчик. Надеюсь, тебя ждёт тёплая зима.       Его так или иначе нужно отпустить. С этого дня эта комната больше не принадлежит ей. Птица словно тоже чувствует это, она нетерпеливо перебирает лапками и скачет по самодельной жердочке из подпорки, подёргивая крыльями.       — Я вижу, ты соскучился по небу, — Алиса пыхтит, но поднимает деревянную конструкцию и, обватив обеими руками, тащит к балкону.       Мороз бьёт поддых, дыхание перехватывает и она делает глубокий вдох, как при погружении под воду. Алиса открывает деревянную дверцу и маленькая птичка устремляется на волю.       — Удачи! — Вяземская смотрит вслед уносящейся вдаль птице и ей кажется, что это она сама вырывается на волю, улетает куда-то в тёплые края, где всегда солнце покровительствует мечтателям.       Этот образ что-то напоминает, Алиса покидает балкон и, переходя из света в полумрак спальни, застывает от нахлынувших образов.       Коршун тяжело отрывает кролика от земли, приминая траву мощными взмахами. Тот вовсю извивается, норовя выскочить, но крепко сжатые когти не дают и шанса. Алиса бросается вперёд, на помощь, но понимает, что банально не успеет, что всё происходит слишком быстро.       Море трав шуршит как-то по-особенному, Вяземская поворачивает голову в направлении звука и так и замирает, нелепо подняв руки. Неведомый чёрный зверь летит прямо на неё, Алиса может разглядеть в мельчайших подробностях шерсть на брюхе, животное пролетает перед ее лицом, и — о чудо! — не вцепляется в шею. Наоборот, зверюга даже не смотрит в её сторону. Время точно остановилось, и Алиса поворачивает голову в направлении броска. Глазам её предстаёт странная картина: чёрный волчара грызёт крыло коршуна, пока кролик улепётывает через ручей. Птица трепещет, уже распластанная на земле, а зверь не унимается до тех пор, пока не отгрызает голову пернатому охотнику. Волк бросает истерзанное тело и поворачивается к ней, но Алисе в глаза бросается не перемазаная кровью морда в пуху, а разорванное ухо и розовая царапина, столь яркая на черной морде.       — Х-х-хороший волк, н-не надо на меня так смотреть, — выставив в защитном жесте руки, Алиса пробует землю позади, отступая небольшими шажками.       Стоит ему сделать шаг в её сторону, нервы сдают. Алиса улепётывает со всех ног, сорочка развевается парусом, и при всём желании обернуться не получается — ну а коли прыгнет прямиком в лицо? Впрочем, погоня коротка настолько, насколько и бессмысленна, — до первой коряги. Уже в полёте девушка чувствует, как от боли разрываются мышцы правой ноги, и успевает только руки выставить перед лицом, чтобы не разбиться. Она тут же прикрывает ладонями шею и затылок, стремясь сжаться посильнее и со страхом гадая, куда может прийтись первый укус.       Топот позади прекращается, и гомон птиц из леса перебивает шмыганье втягивающего воздух носа. Алиса не шевелится, а волк обнюхивает её голову и шею, она только покрепче сжимает пальцы, чтобы он не сразу добрался до сонных артерий. Однако никакого укуса не происходит. Наоборот. В нос ударяет металлический запах, а руки касается теплый и шершавый язык. Голову Алиса не поднимает до тех пор, пока волк не уходит, да так и просыпается.       — С добрым утром, Alice! — вырывает её из ступора голос Северины. — Как тебе спалось?       Алиса зажмуривает глаза, надеясь снова провалиться в сон и встретиться с волком, да хоть с медведем, лишь бы не начинать этот день. Комната в пастельных тонах снова появляется перед ней, а к дверям приближаются торопливые цокающие шажки.       — Не время спать, соня! Сегодня такой важный день! Я привела парикмахера графини Дашковской, приближенной самой императрицы! Тебе понравится её работа!

***

      Она стоически выносит все издевательства, по ошибке названные женским туалетом. Ни пока ей дёргают и натягивают волосы, ни пока стягивают грудь корсетом Алиса не издаёт ни звука. Но когда приносят платье, полувой-полурык вырывается из её груди.       Слишком… красиво.       Бисер и жемчуг переливаются морозными узорами, собираются и расходятся то в узелки, то в дуги, то в замысловатые фигуры, не поддающиеся никакому описанию. Струящийся шёлк и лёгкие рукава, фата из тюля с серебристым шитьём… Алиса думает, что так должна выглядеть царевна-лебедь из сказки Александра Сергеевича. Платье облегает, но юбка достаточно широка, и только это утешает — если что, в такой вполне можно бежать, думает Вяземская, разглядывая свой образ в зеркале.       Внизу её уже ждёт карета.       — Мы поедем на локомобиле, сразу за тобой.       Граф весел, бодр и довольно моложав в новом костюме с бутоньеркой из гипсофил и маленькой чайной розой. Весь его облик источает радушие, вот только в глаза дочери он старается не смотреть.       Алиса не отвечает. По её взгляду понятно без слов: езжайте куда хотите и на чём хотите, но оставьте меня в покое. Пока она поднимается по ступенькам, подол поддерживает служанка — новая, незнакомая, безымянная. А ведь когда-то они с Прошей по очереди гадали на суженного и фантазировали, кто может посвататься к Алисе после того вечера… Не прошло и года, а Алиса считает себя прошлую неимоверной дурой.       Карета размеренно трясётся по мостовой, все эти дороги, здания, людей Алиса видела по многу раз, а теперь смотрит во все глаза, запоминая, точно там, за порогом чужого дома, она лишится ног и больше никогда не выйдет на улицу.       Вот и Исаакий. Величественный, равнодушно-холодный и напыщенный, как в день свадьбы отца с Севериной. Князь уже встречает их на ступенях.       — Алиса, граф, моё почтение, — склоняет он голову, но тут же поднимает, не в силах оторвать взгляда от девушки. — Позвольте сказать, Алиса, сегодня Вы просто необычайно красивы!       Вяземская бросает на него такой пламенный взгляд, что, будь он материален, не просто прожёг — испепелил бы фату.       — Гости уже внутри, прошу, — Трубецкой протягивает было к Алисе руку, но граф с улыбкой отводит чужую ладонь.       — Э-нет, Аркадий Михайлович, Вам бы невесту не видеть до начала церемонии, — с улыбкой грозит пальцем Николай Николаевич, будто вспомнив наконец, что он отец невесты и его роль — отвести дочь к алтарю. — Пока что Алиса побудет со мной. Мы скоро подойдем, не переживайте. Предупредите лучше гостей. До начала церемонии ещё…       Тут граф выуживает из нагрудного кармана часы, сверяясь с графиком, намеченным для полномасштабного празднования.       — Двенадцать минут! Дайте же невесте проститься с былой жизнью!       — Я буду ждать, Алиса, — в последний раз пройдясь по лицу обжигающим взглядом, мужчина, прихрамывая, направляется в храм.       Николай Николаевич провожает князя с благодушной улыбкой, точно готовый к тому, что будущий зять может обернуться и проверить его на искренность. Стоит массивным дверям укрыть за собой фигуру Трубецкого, граф меняет выражение лица. Он взмахом руки отправляет Северину к гостям и свидетелям, оставаясь с дочерью в подобии уединения.       — Давай немного пройдёмся, не люблю эти… благовония, — вздыхает отец, предлагая локоть в качестве опоры. Алиса двигается чуть в стороне, игнорируя этот жест и спрятав руки в прорези муфты. О чём теперь говорить? — Доченька, да посмотри ты хотя бы на меня!       Вяземский злится, ну ещё бы, но старается держать себя в руках. Он разглаживает морщины на лбу, заметив, что она внимательно смотрит прямо в глаза.       — Когда-нибудь, я уверен, этот день наступит, и ты ещё поблагодаришь меня! Молодость на то и молодость, чтобы совершать глупости, но разве о глупостях ты мечтала? Этот человек не так плох, как тебе кажется, я знаю Трубецких не первый год, — граф подкручивает ус, получается не особо и он с ненавистью сдирает лайковую перчатку, теребя правый ус с каким-то остервенением, точно волосы над губой нанесли ему небывалую обиду. — Аркадий может выглядеть в твоих глазах как последний солдафон, однако стоит тебе узнать его получше — и вы не то, что поладите, споётесь за милую душу! Он образован, молод, у него блестящая карьера, ты в своих Парижах хоть каждую неделю сможешь гулять, это тот человек, который тебе нужен! Почему ты так отчаянно упираешься своими рогами в стену, которая защищает тебя?       То, как она поднимает фату и немигающе буравит отца взглядом — бесценно. Вяземский давится набранным для новой отцовской тирады воздухом и стихает. Его же глаза на милом личике смотрят с такой злобой, что хочется пригнуться — так и метнёт молнию, если не что потяжелее.       — Мы закрываем эту тему сегодня и больше никогда её не поднимаем. Ни-ко-гда. Мы услышали друг друга, papa?       — Да как ты… — вырастает было он, но плечи графа тут же опадают. Он тяжело вздыхает и прикрывает глаза ладонью. Слабая улыбка вдруг трогает губы. — Да, доченька, как же сильно ты напоминаешь меня в молодости. Характер у тебя мужской. Непокорный. Не тот, чтобы замуж выходить. Впрочем, — он смеётся тихо-тихо, и Алиса непонимающе хмурится. — Ох, Аркашка и намучается! А видела бы ты, как он пришёл руки просить! Вроде уважаемый человек, не выгнал бы никто, а стоял и трясся, весь ходуном исходил, я уже думал, куда его выносить, коли плохо станет — в кабинете его и положить некуда! Честь имею да испытываю чувства, Ваше Сиятельство да Ваше Рассиятельство, осмелюсь сообщить, что давно влюблён и мечтаю связать жизнь узами брака, постараюсь обеспечить ничуть не хуже вашего, дозволяете ли Вы, Николай Николаевич, да что скажет Алиса Николаевна! А Алисе Николаевне чихать на всех, ей лишь бы книжки читать да опыты ставить…       Перебивая, зазвонили колокола к началу церемонии. Граф смолкает, обратив раскрасневшееся на морозе лицо к собору.       — Ну, теперь уж поздно. Прости, Алиса, старого дурака, если можешь. Нам пора.       Он снова предлагает ей локоть, но Алиса так и не принимает этот жест. Прижав к груди букет, она двигается прямо к массивным дверям. Навстречу судьбе.       Внутри их ожидают с нетерпением. Многочисленные гости улыбаются и спешат выразить восхищение подвенечным нарядом, но и дело со всех сторон раздаются выкрики с пожеланиями крепкого здоровья молодым и будущим детям, Алиса отмечает Северину в окружении придворных дам, счастливо расписывающую в красках признание князя и восхищение падчерицы, по другую сторону группа офицеров с фужерами перебрасываются шутками, наставляя жениха в семейную жизнь. Взгляд скользит по молодым весёлым лицам, цепляясь за отцовских подчинённых, приветствующих невесту учтивыми кивками и спрятанными в бороды улыбками. Сколькие из них знают правду об этой свадьбе и улыбаются лживо, наигранно, как и всё это торжество? Кто помогал подготовить всё это? Кто кусает локти, разочарованный в том, что не сорвал куш в виде министерской дочки? Алиса знает дай Бог двух или трёх сослуживцев графа, которых видела в имении на больших праздниках, но кто все остальные?       Аркадий, цветущий, оставивший трость адьютанту-шаферу, буквально окрылённый своим счастьем стоит у алтаря с немолодым священником. Широкая его улыбка не может не заставить улыбнуться, но Алиса равнодушно смотрит на парадный мундир с золотым аксельбантом и переводит взгляд на руку, которую Трубецкой протягивает навстречу поднимающейся на возвышение паре, желая поскорее перенять её у отца.       Холодная ладонь князя сжимает её пальцы — крепко, чтобы и мысли не было вырваться, но с нескрываемой нежностью. Отец отступает, присоединяясь к Северине, встаёт позади и пониже, оставляя её один на один с чем-то действительно взрослым. Отец Иннокентий поправляет очки-половинки на остром носу, окидывая взглядом присутствующих, и раскидывает руки, призывая к тишине.       — Дорогие братья и сёстры во Христе, мы собрались здесь…       Голос священника гудит, как набат, сливаясь с мерцающим светом свечей и давящим запахом ладана. Алиса не слышит слов, в ушах — только отдающийся от стен гул, не поддающийся различению.       — …ибо сказано: муж есть глава жены, якоже и Христос глава Церкви…       Что-то прикоснулось к ладони. Алиса отвела взгляд от угла с иконой, которую безучастно разглядывала.       Князь улыбнулся подбадривающе, скорее даже виновато, и снова легко провел большим пальцем по ее ладони, поглаживая, успокаивая. От этого прикосновения по спине пробежали мурашки.       — …а посему да будут двое едино…       Алиса сжала зубы. Губы её дрожали, но крик так и не вырвался. Нет. Этого не будет.       — Есть ли здесь те, кто против этого брака?       Окинув взглядом зал и оставшись удовлетворённым, святой отец торжественно закрыл книгу.       — В таком случае…       Грохот выстрела расколол воздух, как удар грома.       Стекло витражей дрогнуло, свечи испуганно всколыхнулись вместе с людьми, несколько погасли, и на мгновение воцарилась мёртвая тишина.       Расступившаяся толпа образовала в центре храма пустую воронку. Именно там стоял высокий мужчина в черном плаще. В высоко поднятой руке дымился револьвер.       Пришелец поднял голову. Сквозь черные перья спадающих на лоб волос ярко вспыхнул золотисто-карий взгляд.       — Э, не, погоди-ка, папаша, — растягивает губы в кривой улыбке верзила. — Рановато ещё для свадьбы!       Трубецкой, в момент выстрела оттолкнувший невесту себе за спину, недоуменно выгнул бровь. Взвод офицеров из приглашённых гостей штабелем сложился поверх нарушителя спокойствия, погребая под собой, и в следующий миг беспокойный клубок тел покинул стены храма.       — Кто это был? — прыгает над головами гостей невольный вопрос.       — Господа, сохраняйте спокойствие, — дирижирует людским гомоном князь, взмахами рук усмирая волнения. — Святой отец, продолжайте…       Может, офицеры и реагируют оперативно, выпроваживая незванного гостя за порог, но этих пары минут хватает, чтобы фигура в подвенечном платье исчезла. Трубецкой только озадаченно буравит взглядом то место, где совсем недавно стояла Алиса. Пустое ныне.       — Где невеста?       Тяжелый, мрачный взгляд князя не сулит священнику ничего хорошего.       Одинаковые черные силуэты приближаются к нему из всех концов храма.       — Что это значит? — взбешенно рычит Трубецкой, когда пять или шесть незнакомцев в балахонах выстраиваются перед ним полукругом. Растерянный взгляд мужчины устремляется над их головами, к графу. Сам Вяземский выглядит не менее сбитым с толку, и это князю не нравится.       — Негоже так, молодой человек, — скрипит одна из фигур, под капюшоном обнаруживается натуральная развалина — старик с частоколом ещё не выпавших зубов и плешинами седых волос смотрит мутноватым взглядом, по-отечески прищурившись. — Всё-то молодёжь спешит, а к былому никакого уважения.       — Докажи, что в брак не из злого умысла и корысти вступаешь, да не утянешь душу невинную на дно.       Этот голос уже помоложе, под плащом обнаруживается пацан, по виду даже более юный, чем Алиса, но и его глаза смотрят строго и серьёзно, точно князь плохо выучил урок и не может связать двух слов у доски. Аркадий кривит губу, разглядывая странную компанию.       — Как мне это доказать? — он взмахом руки останавливает подобравшихся поближе офицеров. — Выкуп за невесту хотите?       — Деньги нам ни к чему, — отмахивается единственная женщина в этой компании, смоляные волосы собраны в тугой узел на затылке, как у классной дамы, а глаза подведены. — Оставь для жены. А вот клятву дать можешь. Помолись за крепость брака да счастье своё и невесты, попроси у Петра и Февроньюшки, чтоб жили вы вместе как они, крепко, долго, в ладу меж собой да понимании. Посмотри же на них, — с этими словами она протягивает руку куда-то вверх, к его плечу, Трубецкой инстинктивно хочет отстраниться, но замечает, что раскрытая ладонь не собирается его касаться, а указывает куда-то левее и выше.       Святые Петр и Феврония Муромские глядят на него неодобрительно, хотя у икон и не может быть конкретного выражения лица.       — О, великие угодники Божии и чудотворцы, благоверные княже Петр и княгине Феврония, наипаче же союзом брачным сочетавшимся даруйте молитвами вашими любовь…       В молитве князь склоняет голову ниже, ропот за спиной отвлекает, но он усилием воли сосредотачивается на ровном колыхании огоньков свечей прямо перед собой.       Стоит ему закончить, позади раздаются одобрительные возгласы, обернувшийся Аркадий ожидает увидеть перед собой невесту, но находит всё ту же группку оборванцев.       — И где же Алиса? — нетерпеливо заглядывает он под очередной капюшон в надежде вычленить под тканью подол знакомого платья.       — О жене своей помнишь, а заботиться о ней не желаешь, нехорошо это, — обнажает щербатую улыбку без зуба новый участник, что-то в выражении лица кажется Трубецкому смутно знакомым. Встречались раньше? — Не спеши в семейную жизнь, не сделав главного.       — Помолись Пантелеймону целителю за здоровье супруги твоей, чтоб не брала её ни простуда, ни лихорадка, и в родах она была здорова, и детей здоровых рожала, — вновь вступает старик, — да Богоматери Тихвинской поклонись, чтобы семя долгожизненное да в благодатную почву ложилось и детишек народилось много крепких да сильных. Не скупись на молитвы, князь, и ниспошлёт тебе Отец наш долгую да счастливую семейную жизнь.       Аркадий шипит сквозь зубы, но удаляется искать следующую икону, не замечая, как улыбаются переглядывающиеся балахонщики. Двуколка бодро трясется в направлении Варшавского вокзала. — Ну как, точно расхотелось стать княгиней, Алиса Николаевна? — Алекс грубо срывает с плеч штабной мундир, вытаскивая из мешка дорогое сердцу пальто. — Даже не смейте напоминать об этом! — Алиса сосредоточенно теребит удерживаемую шпильками фату. Освобожденная тряпка порывом ветра уносится прочь и оседает на снегу набережной. — Кто стрелял, Алексей? Еще один претендент на матушкино наследство? — Мой хороший друг, — заливается смехом мужчина, — помнишь, ты же видела его на ярмарке? Работает вышибалой в том кабачке, где мы отмечали Рождество! И, уж поверь, даже не подозревает иметь на тебя виды. А вот наши виды… Он вытряхивает из внутреннего кармана два билета. — Попридержите-ка их пока у себя, полностью доверяю Вам такое ответственное дело. Багаж будет ждать у вагона, я договорился с носильщиком по поводу того чемоданчика, что ты припрятала под кроватью. — Только бы всё получилось, — сползает вниз по сидению Алиса, выглядывая в окно с затаённой надеждой — вот оно, счастье, рукой подать. — Получится, непременно, — крупная ладонь накрывает её пальцы, успокаивающе поглаживая. — Жаль только брют попробовать не удалось. — Какой брют? — переводит на него взгляд Алиса. — Вот этот! Будешь? Перед лицом Вяземской появляется изящная бутылка. — Ты на полном серьёзе стащил бутылку шампанского с банкета? — Знай ты о вкусовых предпочтениях Ящика, ты б точно не стала задавать этот вопрос!       — Я сделал всё, о чём вы просили, но до сих пор не вижу своей невесты! — трясёт за грудки старика Трубецкой. — Я теряю терпение, либо вы говорите, где она, либо отправляетесь в участок!       Старик молчит. Только беззвучно шамкает что-то себе под нос. Остальные его соратники заметно нервничают в окружении офицеров, но продолжают натягивать спокойные улыбки.       — Значит, так хотите? Делаете вид, что ничего не знаете, — мужчина сжимает кулаки и лицо его стремительно багровеет.       Расправу останавливает один из священнослужителей.       — Что за цирк вы устраиваете в доме Господнем? Немедленно прекратите! Мало того, что ваши друзья разыгрывают эти представления без нашего соглашения, так ещё и ходят, где им вздумается!       — Я сам в полнейшем неведении! — Трубецкой нервно озирается в поисках адъютанта, подоспевший юноша протягивает ему трость. — Извольте объясниться, все мои гости здесь и не собираются рыскать по собору, пока я не отдам такого приказа. А уж поверьте, если я не увижу Алису в ближайшее время, я отдам его!       — Но тот человек тоже был при мундире!       Когда князь разворачивается к штабу, офицеры переглядываются растерянно, вспоминая, пропадал ли в момент выстрела кто-то из них. Граф выглядит столь же неприятно ошеломленным, как и он сам.       — Куда он увёл девушку?!       — Юноша вёл её за руку по западному коридору, я сделал ему замечание и направился сюда, чтобы сообщить отцу Иннокентию… Куда вы? Вам тоже туда нельзя!       Когда князь вырывается на улицу, она не представляет из себя ничего интересного. Только у одного из торговцев по ту сторону улицы удаётся узнать, что у церкви стояла запряжённая двуколка, сорвавшаяся с места после мужского окрика «На вокзал!»       — Вокзал… — осмысливает услышанное князь. И бросается к уже выбегающим из церкви офицерам. — Савва, коня мне!

***

      Варшавский вокзал гудел, как потревоженный улей. Пары, вырывающиеся из-под колёс, окутывали перрон молочной пеленой, скрывая беглецов от посторонних глаз.       Алекс выпрыгнул из кареты первым, резко развернулся и буквально выдернул Алису за руку.       — Там! — гудок паровоза заглушил его голос. Он указывал на «Полярный экспресс», где у последнего вагона стоял сутулый носильщик с их чемоданами.       Проводник, старик с седыми баками и орденской колодкой на лацкане, хмуро наблюдал за ними.       — Молодежь, всё-то не торопятся, того глядишь, за минуту до отправления приходить начнут, — проворчал вокзальный служащий, сгружая багаж с тележки.       — Ваши билеты, господа! — вскинул руку проводник, стоило им приблизиться.       Алиса, не выпуская чужой ладони, ловко сняла перчатку зубами и достала из складок платья два билета.       — Купе номер один, располагайтесь, до отправления пять минут.       Дверь вагона захлопнулась за ними с глухим стуком. Они вошли в уютное купе, где уже пахло дорогой — кожей, свежим деревом и слабым ароматом угля из печки. Алекс щёлкнул замком, откинулся на спинку дивана и закрыл глаза.       — Ну, — выдохнул он, стягивая со лба шапку и устраивая её на коленях, — вот и вся свадьба. А ты переживала!       — Как же… Мне до сих пор не верится, что это правда, — впервые за месяц Алиса рассмеялась и почувствовала, как легко стало у неё на сердце.       Она потянула заколки и тряхнула головой, освобождая волосы от пут. Медные пряди спустились на плечи, обрамляя милое личико, и Алекс не сдержал улыбки в момент, когда девушка поднялась, чтобы повесить тяжелый полушубок на крючок у двери.       — Признаться честно, если бы время располагало, я бы стащил с торжества что-то посущественнее бутылки. Перепёлка сейчас была бы весьма уместна.       — Вообще, я тоже проголодалась, — с улыбкой заметила Вяземская. — Однако, если для фуршета пришлось бы целоваться с князем, я выбрала б голодовку.       Над головами и по всему перрону разнесся гудок — «Полярный экспресс» отправлялся прямиком в Париж. Вагон дрогнул и медленно тронулся с места.       — Голодная смерть отменяется! — решительно заявил Алекс и взял её ручки в свои ладони. — Как только наберем ход, предлагаю устроить набег на вагон-ресторан.       Брызги осколков заставили Алису вскочить. Она успела заметить, как повалился набок её спутник, прежде чем в разбитом окне показалось обезображенное гримасой гнева лицо князя.       — Алиса! Вернитесь!       Но поезд бесповоротно набирал скорость, и припадающий на больную ногу князь с дымящимся пистолем в руках уже ничего больше не мог сделать.       — Алексей! — она бросилась на пол, бережно держа в руках лицо мужчины. Левая ладонь стала липкой и Алиса с испугом распознала металлический запах крови.       Алекс выглядел не менее напуганным, но, несомненно, был жив.       — Это шок, оглушило, — скорее крикнул, чем проговорил он.       — Да что у вас тут происходит?!       Это проводник ворвался в купе, сжимая в руке подобие трубы с вентилем на изгибе.       Держащая в ладонях чужое лицо Алиса поворачивала его то в одну, то в другую сторону, пока, наконец, не нашла причину.       — Слава Богу, это просто царапина, — и, не выдержав, упала ему на грудь, захлебываясь слезами радости.       Пуля лишь чиркнула по коже, оставив широкий след на кромке ушной раковины. Эту рану и пару порезов от осколков проводник быстро и безболезненно обработал, лишь поворчав о разбитом стекле и выставив обоих беглецов в тамбур, пережидать, пока досками забьют опустевшую раму.       Алиса стояла в тамбуре, прижимаясь к пахнущему йодом и табаком Алексею, то и дело чиркающему зажигалкой в подрагивающей руке, стена позади была нагретой от печи, Алиса смотрела на пробегающие за окном домики и думала: её счастье только начинается.