Боги смерти едят только яблоки

В последний раз, когда Лайт так безучастно сидел на занятиях, мимо него, в окне, пролетела Тетрадь. Сейчас ничего не происходило. Стул рядом с ним был пуст. Лайт держался за мысль о том, что у Рьюзаки были просто дела в штабе, но казалось нечестным, что предупреждения об этом не было. Рюк где-то сбоку кривлялся, едва ли довольный просиживанием своих божественных штанов на паре по Теории права. Лайт игнорировал его второй день. Одно вторжение Рюка в его личную жизнь, внезапное, наглое и бесцеремонное, вызывало огромное, — за неимением других выражений, — желание сгореть со стыда. Он знал, что после занятий он пойдет в штаб-квартиру. И знал, что с сегодняшнего дня в расследовании что-то изменится, и просчитывал варианты развития событий. Рюк осуждал любую его затею, постоянно повторяя вопрос «Так ты собираешься его убивать? Просто интересуюсь». Видение Лайта шло гораздо дальше и, все равно, выводило его к Новому, идеальному миру. Манипулировать L было сложно. Врать самому себе — еще сложнее. Под пристальным, издевающимся взглядом Рюка, Лайт временами чувствовал, что он жалко и зря вообще предпринимает какие-либо усилия. Будто конец у него все равно будет один, и он ему не понравится. Но для Рюка это будет забавным. Сейчас важным было скрыть Мису, благо она поклялась никак не вмешиваться и беспрекословно выполнять все, что он бы ей сообщил по телефону. И только. Это было самым безопасным вариантом. Лайт со страхом думал, что будет, если L ее обнаружит, как Лайт ему ее представит и какое вообще оправдание найдет своему знакомству с моделью. Он снова глядел в окно, прикидывая, что будет, если он пропустит оставшиеся занятия. Он просто хотел пойти в штаб. Все здесь казалось бессмысленным и пустым. Если Рьюзаки не пришел, потому что был занят в штабе, то это все равно не оправдывало отсутствия всякого предупреждения. Лайт знал, что Рьюзаки вообще не волнует этикет, но такое… все равно ощущалось предательством. Лайт допускал вероятность того, что он не пришел специально, и, если это было сделано специально, значит Рьюзаки ожидал от него какой-то реакции. И его план сработал. И, если это было специально, значит Лайту нужна такая линия поведения, которая не дала бы Рьюзаки того, что он хотел. Было трудно прийти в штаб и улыбаться, будто ничего не произошло, просто исполнять свою часть обязанностей, просто смириться с тем, что детектив его снова переиграл. Использовал. Хотя это Лайт начал. Он. Лайт не мог прикоснуться к Тетради, а он хотел: она оказывала на него успокаивающее, почти седативное воздействие, и давала почувствовать себя странно живым: раздражение, иногда ярость, которые копились в нем за день, вечером разряжались за написанием имен, и Лайт чувствовал удовлетворение. В планах была кооперация с Мисой. Он уже составил для них расписание, количество имен, которое необходимо вписать, и текст сообщений для телевидения, задуманных на отправку в определенные Лайтом дни. Лайт до сих пор раздумывал над тем, как показать Мисе L, чтобы она увидела его имя, но, при этом, L не увидел и не понял, кто она: Миса была известной моделью, глядевшей с обложек на каждом углу, и это очень мешало. Даже если Миса прибегнет к маскировке, куда они с Рьюзаки пойдут? Где это все устроить, как Лайту уговорить L встретиться на его условиях? Он же догадается вмиг. Рюк называл это отговорками. В штабе он уже заимел репутацию аккуратного, ответственного и проницательного молодого человека. Он был как бы одним из тех, кто сделал бы все, чтобы поймать Киру. Мацуда смотрел на него так, будто хотел быть им, но не мог: он был неловкий, эмоциональный, по-честному глуповатый и ничего не мог с этим поделать. Рьюзаки никак не комментировал отношение остальных к нему. Он без осуждения просто наблюдал. Лайт не мог понять, где его ненависть? Где она была? Ее не было никогда. Почему L был таким сложным? Он хотел его понять, но они оба не умели разговаривать о таких вещах. Смысл был в том, чтобы угадать, поймать на слове, прочитать мысли. По-другому — это был бы не Рьюзаки. Рьюзаки не поддавался на манипуляции, потому что знал, что является манипуляцией, а что нет. Лайт не знал, как без разговоров, манипуляций склонить L на сторону Киры. Но теперь он словно без него не мог. Отговорки. Вчера было так страшно, — коснуться, — Лайт даже не знал, насколько это движение было верным. Это было таким движением, от которого он не получал ничего, кроме ощущения шершавой ткани джинсов, но оно было волнительным. Это было движением, от которого ждешь реакции со стороны, невесомо контролируя эту самую реакцию, в любой момент имея возможность контроль совсем убрать. Это было как водить ручкой по бумаге, — только осторожнее, мягче, не оставляя следов. Это было вдвойне волнительно, потому что это были ноги, которые для этого касания почти никогда не принимали нужное положение. Он хотел бы сам познать это, но оно досталось ему иначе: он снова вспомнил холодные пальцы под своей рубашкой, и почти почувствовал прикосновения сейчас. Это было движением под ткань, опережающим его собственное. Сегодняшняя ночь была как в бреду: то ли было стыдно, то ли непонятно, то ли так хорошо, что Лайт никак с этим смириться, и, — самое главное, — так плохо, что он невыносимо скучал. За какие-то полчаса Лайт ко всему этому привык. Лайт думал о некой одновременности их мотивов и желаний, унисоне, — и эта мысль словно давала ему разрешение на распоряжение жизнью L. Как если бы Рьюзаки ему себя вверил, согласился с еще более опасными и спорными условиями игры. Лайт пытался понять, не допустил ли он какой-то ошибки в момент, когда мыслил не так ясно: вспоминался шепот у уха, горячее дыхание. Во всем этом была какая-то до дрожи странная близость к жизни, суженной до этого шепота, сосредоточенная только в этом дыхании… «Ты сдашься мне». Нет. Лайт невидящим взглядом смотрел в учебник, сжимая в руках ручку так сильно, что… Он отпустил ее. Коснуться было страшно, принять свои чувства — страшнее. И Лайт находился в диссонансе с собой. Как будто внутри постоянно щелкал переключатель: от ненависти до… Чего-то сложного. До Рьюзаки. Возможно, он был слишком занят Тетрадью, может, он оставил идею чувств на потом, когда все его цели были достигнуты. Может… Он пытался думать об этом и с точки зрения Саю. Саю в этом разбиралась лучше. Но Лайт в смущении заставлял свой внутренний голос замолкать на полуслове, когда понимал: Саю скажет, что он просто глупый, глупый паникующий мальчик, который отчего-то решил, что он выше всего этого, и сам не заметил, как попал в ловушку. Может, он держал это все на замке, потому что ожидания родителей были слишком высоки, и он уже сам принял то, что этому нужно соответствовать. Он даже не знал, как о его интересах сообщить родителям. Едва ли ему поверят. Можно было использовать Мису. Прикрытие. Алиби. Надежное, как и для него, так и для Киры. Лайт снова почувствовал к Мисе отвращение. Они почти не общались, Миса уже была ему предана. Лайта все же тошнило от того, что он ничего для этого не сделал. Не заслужил. Миса просто была. Миса была удобна. Саю поддержала бы его. Или нет? Она не обесценивала людей, она поняла все до него. Она делала с этим знанием то, что считала для него лучшим. Ее вообще не волновала миссия Киры. Лайт по часам отмерил конец занятия, взял свою сумку и без сожалений вышел из здания. — Прогуливаем сегодня? — Рюк плавно, горизонтальным образом летел чуть вперед него. — У меня дела в штабе, — Лайт упрямо смотрел перед собой, не удостаивая Бога взглядом. — Знаю я, какие у тебя дела в штабе, Лайт-о. — Ты теперь не заткнешься? — Лайт чувствовал, что опять краснеет, и он это ненавидел. Он не будет краснеть перед Богом. Ни перед кем он не будет. Он подумал, что сказал это слишком громко, но улица была безлюдна. Как кстати. — Твоего детектива сегодня не было. Не хочешь поговорить об этом? — Рюк, ты не будешь моим психологом. Где ты вообще этого понабрался? — Лайт надеялся, что Рюк ничего Саю не рассказывал. Саю подозрительно его не трогала. Она могла подослать Рюка, хотя Лайт не был уверен, что Рюк станет ее слушаться. — Что обычно в мире людей это означает? — Что — это? — Ну, когда происходит это, а потом человек просто не приходит? — Рюк, ничего не было. — Я видел своими глазами. Глазами Бога смерти, — Рюк подлетел к нему вплотную, чтобы заглянуть прямо в лицо, и Лайт сбился с шага. — Хорошо. Не случилось ничего, что кардинально меняло бы мои планы. Скучно тебе не будет. Хотя, я не думаю, что ты вообще теперь скучаешь. — Сегодняшнее утро было мучительно скучным. — Радуйся, что мы ушли. — Я и радуюсь, — Рюк наконец замолчал, и Лайт смог снова погрузиться в свои мысли. Если он войдет в штаб раньше положенного, это вызовет вопросы. Прежде всего, со стороны отца. Лайт скривился, чувствуя отвращение к тому, что он держал настолько идеальный образ, что редкий прогул вызвал бы вопросов больше, чем оно того стоило. Дать отцу понять что-либо было не в его интересах, с вопросами L он бы справился. При каких условиях он бы смог войти в штаб раньше, не вызывая недоумения? Он мог бы войти и притвориться, что это L срочно его вызвал. Рьюзаки не стал бы опровергать это, даже если это не было правдой. Если L срочно его вызвал, значит это «срочно» не терпит отлагательств, а, следовательно, L нужно было бы в секунды придумать особую причину для вызова его в штаб, — только чтобы поддержать легенду. Он бы ее поддержал, потому что не знал бы, что Лайт задумал и почему ушел с учебы так рано. И захотел бы выяснить все в более приватной обстановке. Он мог бы предположить, что Лайт пришел рано, потому что L не пришел совсем, но тогда бы это не соответствовало ожидаемой от Лайта реакции: обиды, отстранения. Лайт же все-таки пришел. А Лайт не намеревался показывать ничего из этого. Он мог бы просто сказать, что занятия отменили. Да, это сойдет. Это вызовет подозрение у Рьюзаки, но отец ему доверял. Отец знал, что он не прогуливает. — Ты снова что-то придумал? — Рюк заинтересованно хлопнул крыльями, взмывая вверх над машинами. Он и не ждал ответа. Он знал, что если Лайт долго и напряженно молчит, то он составляет план действий. Он и не ждал ответа, потому что наблюдать было интереснее. Лайт с облегчением подумал, что в этот раз Рюк не употребил фразу «не спойлери», которой научился у Саю, и теперь ею бесконечно раздражал. Лайт вошел в штаб ровно. Перед этим были долгие минуты подъема на лифте, и Лайт раздумывал, специально ли это было сделано. Они могли занять какой угодно этаж, но это был верхний, испытывающий его терпение. Рюк парил где-то сзади. Лайт, войдя в штаб, совсем перестал обращать на Бога внимание. В штабе его так рано никто не ждал. Рьюзаки апатично развернулся на кресле, даже не меняя своей позы, не поднимая в приветствии руку. — О, Лайт. Ты сегодня рано. Заходи, — он, удержав на Лайте чуть более долгий взгляд, чем полагалось, вернулся к экрану компьютера. Вокруг него уже собрались башенки рафинада, каждый кирпичик которых, спустя время, поочередно отправлялся в чай. Лайт, отметив эту деталь, закрыл за собой дверь. Рьюзаки много думал сегодня. — Как продвигается расследование? — он не стал объяснять причин своего раннего прихода, но отец уже открыл рот, чтобы спросить. Лайт его опередил: — У нас отменили занятия, пап. Ничего серьезного. Соитиро кивнул. Безоговорочное доверие, все же. Рьюзаки бросил еще один кубик в чай, все так же ничего не спрашивая. — Рьюзаки готовит сегодня что-то особенное! Мы не ждали тебя так рано, но не могли без тебя начать, Лайт. Кофе? — Мацуда добродушно махнул ему рукой из-за стола. — Да, было бы здорово, спасибо, Мацуда, — нужно было чем-то занять руки и не думать о том, что в ловушку равнодушия попал не L, а он сам. Лайт ожидал чего-то более… Он не знал. Как обычно это бывает? Вы делаете вид, что ничего не случилось? Он сомневался. Саю бы помогла, но черта с два он обратится к Саю с этим. Он разберется сам. Он занял свободный стол и закинул ногу на ногу. — Что ж, подождем, когда Рьюзаки освободится. Лайт сомневался, что Рьюзаки был сильно занят, собирая свои сахарные башни и без всякого выражения смотря в экран, но подвергать сомнению его работу при всех он не мог. Он мог с ним спорить — Кира он или нет. Они могли разговаривать наравне. Все, что касалось работы с информацией, — не поддавалось ничьему сомнению. Лайт, хоть и был участником расследования, в один ряд с опытными детективами не входил. А он был полезнее, чем Мацуда. А вообще, они все постоянно сомневались в L. А потом, разинув рты, слушали его, когда тот говорил процентами и строил хитроумные цепочки выводов. Лайт на рожон не лез и использовал их недоверие к L в свою пользу. Это было удобной позицией. L был прав, но никто не хотел, чтобы детектив оказался прав. Такой вот парадокс, в центре которого стояли: репутация Лайта, безоговорочная вера и упрямство его отца и отсутствие достаточно ощутимых доказательств. Миса теперь им только путала все карты. Лайт скрестил руки на груди. — Если тебе кажется, что я ничего не делаю, и тебя это не устраивает, — мог бы так и сказать, Лайт-кун, — Рьюзаки даже не повернулся к нему, чтобы произнести это. Лайт чуть ли не вскинул в возмущении руки. Это было приглашением на вступление в диалог. Они уже вели такой диалог с Саю. Это было даже забавно, хотя и страшно, что каждый намек уходит в никуда и последующие действия могли оттолкнуть. Все тогда удалось. Но при детективах? Тут был его отец. Это было неправильно. Но никто не догадается, так? Они даже не понимают, что он Кира, как они догадаются об этом? Он планировал не вести себя подозрительно, но Рьюзаки все понял. Как это исправить? Лайт теперь словно не умел говорить по-другому. — Если это твой очередной способ доказать, что я Кира и хочу тебя убить, то, сделай одолжение, не выдумывай того, чего я не говорил, — Лайт беспечно хмыкнул, хотя, с любой другой интонацией это бы накалило ситуацию в секунды. — Кира очень самоуверен, если думает, что все будут ему верить, опираясь только на то, что он говорит, — Рьюзаки держал ложку с кубиком сахара на уровне своих глаз просто, чтобы пораздражать его. Лайт возмущенно посмотрел на Рьюзаки, не двигаясь, будто на мгновение его что-то сковало в кресле. Он запишет его имя в Тетрадь. Он мило улыбнулся. — Я за Киру точно говорить не собираюсь, — Лайт дал ему понять, что L не может знать, что думает Кира, не может трактовать его действия так, как детективу было удобно. — Эй-эй, ребят, не ссорьтесь. Мы здесь собрались, чтобы поймать Киру, так? Конфликты не помогут, — Мацуда вручил ему кружку кофе. — Мы не ссоримся, — они произнесли это в один голос. Лайт сдержал порыв закрыть рукой лицо. Мацуда подозрительно оглядел их. — У вас есть идеи, почему мы ждали, пока придет Лайт-кун? — произнес L достаточно громко для того, чтобы обратить внимание всех на себя. Лайт терпеливо отхлебнул кофе. Все молчали. Его отец будто хотел что-то сказать, но, в присутствии сына, не решался. — Это связано с яблоками? — Мацуда неуверенно поднял руку вверх, словно он был школьником. Лайт про себя усмехнулся. — И да, и нет. Спасибо, Мацуда, — L не похвалил детектива за редкое проявление сообразительности, но Мацуду порадовало и простое «спасибо». Лайт чувствовал, что его время задать вопрос. Любой другой, оказавшийся в такой ситуации, выразил бы недоумение. Где расследование, а где яблоки? — Я не понимаю… яблоки? — Лайт нахмурился, стараясь звучать сбитым с толку. Рюк захихикал. — Ах, да. Лайт-кун единственный, кто не знает о послании Киры, — они вдвоем играли в это притворство, прекрасно зная, что яблоки — краеугольный камень всего расследования. — Кира оставил мне послание. «Боги смерти едят только яблоки». — Ты хочешь сказать, что в расследовании яблоки имеют какой-то смысл? И Боги смерти? — Лайт легко-легко рассмеялся, стараясь усилить впечатление остальных о том, что L — сошел с ума. Он видел этот скептицизм. Возможно, поэтому никто, кроме Мацуды, не стал говорить, в чем дело. Он подумал и добавил: — Хотя, второй Кира тоже говорил о Богах смерти. Это странно. — Это теория. Ты не против небольшого разговора? — L мрачно взглянул на него из-под челки. Лайт вспомнил, как вчера L смотрел на него точно так же. Тогда он был гораздо ближе. Он сидел иначе. Лайт мог выдержать этот взгляд. — Это будет допрос? — Лайта выгнул бровь. — Если ты чувствуешь, что простой разговор как-то вынуждает тебя давать ответы, стоит задуматься, Лайт-кун, не Кира ли ты, — парировал L. Все остальные переводили взгляд с одного угла комнаты в другой, туда-сюда, будто они с Рьюзаки и сейчас играли в теннис. Возможно, они и играли. — Я думаю, тебе стоит научиться понимать шутки, Рьюзаки, — Лайт пожал плечами, как бы снимая с себя всю ответственность. — Я с вероятностью в девяносто пять процентов знаю, с помощью чего Кира убивает преступников. Шучу или нет? — Что!? — Мацуда от удивления подался вперед. Остальные члены группы подошли ближе. Лайт не знал, блефует ли L. Говорил детектив не как всегда, не равнодушно. Он был серьезен. Он не стал бы заводить об этом и речи, если бы не собирался рассказать то, что он узнал. Как он узнал? Что делать, если он сейчас скажет про Тетрадь? Блядь. Я не Кира. Я — не Кира. ЯнеКираЯнеКираЯнеКираЯнеКира. Даже если он скажет про Тетрадь, Лайту нельзя быть Кирой. Он сын Ягами Соитиро. Не больше. Нет Тетради — ничего не доказано. Как давно он знает? Нужно сохранять спокойствие. Знал ли Рьюзаки об этом вчера? Лайт снова кинул взгляд на количество сахара, лежащего на столе. Рьюзаки много думал сегодня. Нет. Он понял все сегодня. Он поэтому не пришел? Как с ним поговорить, если Лайт не должен быть Кирой? Паника подступала тошнотой. Лайт сидел спокойно. Нужно что-то сказать. — Вероятность того, что ты не шутишь, — девяносто пять процентов, — перевернул сказанное Лайт. Хороший ответ, в духе их постоянных диалогов. Он его немного успокоил. — Что ж. Я думаю, моя догадка не слишком сильно изменит ход расследования. — Но почему, Рьюзаки? — отец был серьезен, как никогда. Отец не любил середину, полпути: казалось, расследование прошло дальше… Нет. Рьюзаки вечно разочаровывал членов штаба. Лайт это замечал. Лайт ему почти сочувствовал. Лайт этим наслаждался. — Потому что вряд ли Кира нам так просто все покажет. Пока мы сами все не обнаружим — никаких доказательств не будет. Также, для того, чтобы провести эту операцию, нам понадобится поймать второго Киру. Первый Кира у нас уже есть. — Если ты не забыл, Рьюзаки, я — не первый Кира, — Лайт должен оставаться на линии сопротивления обвинениям. Это вечная игра в суд. — Хорошо. Нам понадобится второй Кира и Кира-подозреваемый. Ты нужен, Лайт. Что-то изменилось? — L смотрел на него так тяжело, что Лайт не мог расшифровать его взгляд. Это был первый такой взгляд. Он был глубже, чем любой другой взгляд, оставленный на нем Рьюзаки до этого. Лайт не понимал. Лайт был загнан в угол. Этот взгляд пригвоздил его к креслу. — Так чем убивает Кира? — Моги много молчал, всегда. Но и его такой поворот в деле вывел из строя. Все смотрели на L. — У меня есть все основания полагать, что сила Киры заключается в дневнике. Или тетради. Блокноте. Любом виде записной книги, — L опять посмотрел прямо на Лайта. Все пропало. Все пропало. Все пропало. Рюк хохотал. Все пропало. — Объяснишь, Рьюзаки? — Мацуда был как обычно взбудоражен любой подвижке в расследовании. Лайта это начинало раздражать. — Я думаю, стоит предоставить это Лайту. — Что? — Лайт вскинул брови. Ублюдок. — Я откуда должен это знать? — Лайт, ты ничего не должен. Спокойнее. Ты ведь уже доходил до моих же выводов самостоятельно, так? — Лайт узнает его имя. Кира его уничтожит. — Я предполагаю тебе это сделать только для того, чтобы доказать остальным, что это — правда. Мы уже так делали. Лжец. Он это делает только для того, чтобы Лайт подтвердил его выводы. Если Лайт не «догадается» — Рьюзаки поймет, что Лайт соскакивает с крючка. Если Лайт догадается — Рьюзаки получит всему подтверждение. Лайт всегда подтверждал его выводы. Лайт не может не подтвердить. Это означало уступить Рьюзаки и интеллектуально в том числе. Лайт уже уступил. Лайт прикрыл глаза лишь на секунду. Успокоиться. — Хорошо, Рьюзаки. Ты хочешь, чтобы я это сделал прямо сейчас? Я готов, но, честно, я даже не знаю, с чего начать, — Лайт постепенно возвращал себя к напускной растерянности. К напускной готовности играть в уже проигранный матч. Он узнает его имя. — Мне понадобилось несколько дней на размышление, и одно подтверждение со стороны. Думаю, было бы справедливым дать тебе столько же. Все остальные — продолжайте отслеживать убийства в том же режиме. Сортируйте, какие убийства совершаются первым Кирой, какие — вторым. Второй сейчас на повестке дня. После слов о подтверждении со стороны, Лайт ничего дальше не слушал. Какое? Откуда? Где он мог проговориться? Это точно было вчера. Вчера L еще ничего не знал. Лайт был уверен. Что за подтверждение он ему дал? Блядь. — Даже если мы допустим, что существует некая сверхъестественная тетрадь… — Айдзава грубо и четко перешел к тому, с чего вообще все началось. — То при чем тут яблоки? Тетрадь, яблоки, боги… Звучит, как бред. — Если вы сомневаетесь в моих выводах, Айдзава-сан, у вас есть право покинуть группу по расследованию дела Киры. Если вы думаете, что мне легко в это поверить или легко это принять, то вы очень ошибаетесь, — L строго посмотрел на полицейского. — Что делает лучшего детектива в мире лучшим, как вы думаете? Айдзава замялся под его взглядом. — «Отбросьте все невозможное. То, что останется, и будет ответом, каким бы невероятным он ни оказался» — Лайт привел цитату, уверенный, что L его поймет. Он был слишком зол, чтобы дать себе среагировать как-то еще или отвечать своими словами. Потому что Рьюзаки был слишком умен. Лайт не понимал, где начинается его злость, а где начинается восхищение, — словно эти два чувства шли неразрывно между собой, стараясь поочередно вытеснить друг друга. Блядь. — Да, — L моргнул, не добавляя ничего больше к ответу. — Яблоки — то, что может подпитывать Богов смерти. То есть. Зачем еще Богам их есть? Если бы яблоко здесь выступало, как символ греха, соблазнительная идея, не логичнее Кире было бы написать «Боги смерти любят яблоки»? Фраза указывает на исключительность яблок для Богов смерти, а не на их предпочтение. При этом, исключительность не исключает того, что яблоки они могут любить. Можно выразиться иначе: «Боги смерти не едят ничего, кроме яблок». Хотя, все это легко опровергается, и вы сами знаете, почему. Рюк улыбался, ни на секунду не расслабляя широкого рта. — Я немного запутался, — замялся Мацуда. — И почему? — Мацуда, сколько раз ты видел, как Саю Ягами готовит шарлотку, с камер наблюдения? — интонация L, как всегда, подчеркнула глупость молодого полицейского. — Было бы справедливым сказать: «Боги смерти едят или любят только яблочные блюда», потому что шарлотка — не совсем яблоки. Видимо, Кира на момент послания не был осведомлен о том, что это может быть любое блюдо, включающее в себя яблоки. — В смысле с камер наблюдения? — Лайт чуть не забыл среагировать на то, чего не должен был знать. — О, это, — L пожал плечами. — Мы на некоторое время установили камеры наблюдения в ваше доме. Не волнуйся, сейчас их там нет, — L словно не довел предложение до конца. Лайт знал, что там прозвучало бы: «Но это ты и так знаешь». Лайт продолжал играть возмущение. Благо, эмоции были искренни. Их причины были в другом. Лайт получит его имя, L не получит Тетрадь. — Пап!? Ты знал? Ягами Соитиро неловко кашлянул, затем поднял жесткий взгляд на сына. — Это было необходимо. — Это незаконно! — Лайт, как ты предлагаешь поймать Киру законными методами? Если даже Кира считает, что законных методов для достижения высшей цели недостаточно? — L заинтересованно посмотрел на Лайта, но Лайт знал, что вопрос был иронический. И риторический. Он посмотрел на него в ответ, но ничего не сказал на это. — Так что там с яблоками? — Аидзава, из того, что Лайт мог заключить, проработав с ним около недели, терпеть не мог L, пустые разговоры и бездействие. И как этот человек не поддерживает Киру? — Мне кажется, нам нужно подумать, какой смысл могут иметь яблоки для Богов смерти. Почему они их едят? Я знаю, что это немного нестандартно для любого расследования, но вы и сами понимаете, что дело Киры — уникально. Лайт-кун, как думаешь? Лайт сменил позу в кресле. И задумался. Рюк объяснял ему, что яблоки в его Мире — такие же мертвые, как и Боги. Он мог их есть, но яблоки живые были намного вкуснее. Почему? И почему Лайт не задумывался об этом раньше? У Рюка от них настоящая зависимость, это должно было навести его на хоть какие-то мысли. Он был слишком занят чисткой. Это было любопытно. Лайт внимательно посмотрел на Рюка. Тот уже перестал улыбаться, и с партизанским гонором держался в воздухе напротив. О, он ничего и никогда не скажет. Возможно, он и сам не знал и сейчас, притворяясь, что ему все известно, только и делал, что ждал любых гипотез. Ему тоже это интересно. Лайт был уверен. Что сказать L? Они тут, в целом, были на равных: у Лайта не было четкого ответа. Значит, придется строить теории вместе. — Мы не так много знаем о Богах смерти… Но. Если воспринимать их, как любых других живых, — Лайт посмотрел на хихикнувшего Мацуду, — существ, то яблоки — это же пища. Поддерживают ли яблоки в них жизнь? Вряд ли. Это же Боги смерти. Вряд ли им это требуется. Тогда что это? Бесполезная потребность? Зависимость? — «Поспешные выводы опасны» — L вернул ему цитату. L не сказал больше ничего, но Лайт понял, к чему тот клонил. Лайту стоило сказать, что нельзя строить догадок, не имея достаточного количества информации. Он начал это только потому, что знает Рюка. Он видел, как Боги смерти едят яблоки. Он сам давал ему эти подношения. L указывал ему на очередной просчет. L знал, что Лайт не мог понять, где промахнулся. «Подтверждение со стороны». Блядь. Слава Богу, все в штабе менее внимательны. L не давал остальным никаких подробных объяснений. Словно берег Лайта. Это было унизительно. — Ты прав. Тогда — стоит сначала поймать второго Киру. Все остальное — потом? — Лайт попытался улыбнуться. Вышло почти примирительно. Лайт надеялся, что его не косило, как Рюка. *** L безо всяких объяснений утащил Лайта в другой номер. Лайт не задавал вопросов, но L видел, что тому уже едва хватало терпения. L знал, что устроил шторм. Штурм. Ему было почти жаль Лайта. Ему не было жаль ни одну жертву Киры. Он понимал Лайта. Лайт не понимал себя. L мог помочь. Это было важнее всего. Полиция выбирала противоборство, L всегда был умнее полиции. Номер был гораздо меньше, чем их штаб. Спокойные тона, минимум вещей, — все это должно было оказать терапевтическое воздействие. Лайту должно было быть спокойно. L не хотел заострять углы. Он увидел шанс на победу — он не готов был его потерять. Это было странно, потому что это случилось слишком быстро. И все было так, как должно быть. L никогда не думал, что так быстро может привязаться к человеку, но его действительно волновал Лайт. Если за волнение можно принять то, что тот не выходил у него из головы, а мысли стягивали что-то в животе в тугой, не ослабевающий узел. Он еще не видел оружия Киры, он не знал наверняка, существуют ли Боги смерти, он не знал, при чем здесь яблоки, он ничего, ничего не знал, кроме того, что Лайт бывал разный. Это пугало. Это была его исследовательская работа. У Лайта временами краснели глаза. Лайт смотрел холодно, остро, и L чувствовал, как тот хотел узнать его имя. У Лайта краснели щеки. Лайт его целовал, Лайт смущался, сдерживался, Лайт играл с ним в теннис. Лайт все же улыбался ему. Лайт и там, и там не любил проигрывать. Лайт не был достаточно взрослым, чтобы перестать быть ребенком. Кира был ребенком. Это было страшно. Это было самое страшное его дело. Самым логичным, человечным решением было помочь Кире, но никто не собирался этого делать. Кира — Бог, убийца, Правосудие с большой буквы, не человек. L в это не верил с самого начала. L напоминал себе: Кира был одинок, Кира был молод, Кира не любил проигрывать. L оправдывал убийцу? L выступал адвокатом дьявола. Для Киры, против Киры. О, Лайт его возненавидит. — Для чего мы сюда пришли? — вот она, эта красная вспышка. L наблюдал ее. Иногда. Это было неестественно. Почему никто, кроме него, этого не видел? L рукой пригласил его сесть на кровать и сам сел на против. Без предисловий. — Лайт, я тебе не говорил, но ты можешь поделиться со мной чем угодно. Я знаю, условия были другими. Ты можешь думать, что это все для того, чтобы ты признался. Но тут нет прослушивающих устройств. Тут нет ничего, — L знал, что это будет трудно. Лайт закрывался от него уже сейчас: подбородок немного вверх, — Лайт поднимал его, простое движение превосходства. Кира над всеми. Отрицание. L — никто. — Ты знаешь, что мне не в чем тебе признаться, Рьюзаки. Не нужно было приводить меня сюда. Это требовало другой тактики. L почти закатил глаза. — Хорошо, Лайт. Сыграешь со мной в игру? — Ты смеешься? — Я абсолютно серьезен. Раз тебе не в чем признаться, почему нет? — Эта игра будет связана с Кирой? — Как будто ты бы согласился играть во что-то другое, — это должен был быть сложный разговор, но у них всегда так происходило: о сложном через простое. Никто из них не был достаточно открыт для того, чтобы говорить прямо. L не станет этого делать, если Лайт так не мог. Он здесь не для того, чтобы давить. Надо бы. Но это было своеобразной рыбалкой: он должен сидеть спокойно, не спугнуть. — Каковы правила? — Ты защищаешь позицию Киры, я пытаюсь ее опровергнуть. Послание второму Кире от лица первого у тебя тогда вышло отлично. — Как мы определим, кто выиграл? — Лайт смотрел на него с осторожностью. Но он не откажется от вызова. Даже если это опять загонит Киру в угол. Просто игра — так просто игра. Игра уже была не важна: Лайта интересовал исход. — Странный вопрос, — L не отрывал от него взгляда. L не был готов к тому, что последует за проигрышем Лайта. Он не знал, как вести себя с людьми. С одержимыми людьми. Сверхъестественно одержимыми. — Ладно, как скажешь. На что играем? — L был уверен, что они оба подумали об оружии Киры. Но дело было не в нем. Лайт этого не понимал. В этом была проблема. — Что бы ты хотел выиграть, Лайт? Лайт замер. В яблочко. — Учитывая, что подозрения ты с меня не снимешь… Слишком удобно для игры, в которой победитель — Кира… Взаимоисключающе. Ничего не хочу. — Почему? — Меня достало выигрывать. — Смело говорить так, когда ты проиграл сегодня, Кира, — L не удержался. Азарт, гордыня. Лайт в бешенстве встал с кровати, но L успех перехватить его за руку и мягко усадить обратно. — Ты знаешь, что я о другом, — сказал Лайт, посмотрев на него исподлобья. Почти обиженно? Маски, маски слетают. Под таким стрессом нельзя долго протянуть. Это замысел. Кира убивал не потому, что хотел сделать мир лучше, а потому, что был одинок. Одинок в этом стремлении, одинок вообще. Кира ненавидел это. Кира не любил проигрывать. Какой смысл в победе, если тебе никто не противостоит? L теперь был здесь. Какого размера должна боль, чтобы убить стольких людей? L отчасти понимал. Он готов был стольких же поймать. Это был какой-то совсем другой уровень тоски: съедающей заживо. Не разрешающей ничего, кроме одиночества. Каков был шанс, что оружие Киры било по самым уязвимым местам? — Знаю. И прошу прощения, — L просил за все одновременно. И не чувствовал вины. Он мог поступить гораздо хуже: он мог запереть Лайта в камере, не играть с ним в теннис, не приходить к нему домой. Он мог оставаться детективом. Он мог умереть, не попытавшись вступить в переговоры. Он мог забить. Лайт бы сказал, что слова L не имеют смысла, что Лайт старался никогда не лгать во вред, Лайт бы узнал его имя и записал. L мог забить просто потому, что Лайт ничего не понимал и все отрицал до последнего. Кто бы помог ему понять? Нет, никто, ничего. Пустота. Какое право L имел это проигнорировать? Ему было больно оттого, что ему не было все равно. Он знал эту пустоту сам, до Лайта. L заметил, что до сих пор не отпустил его руку. — Начнешь? — Лайт ее не отнимал, хотя его рука была напряжена. L чуть ослабил захват и переплел их пальцы. Он как будто держал чашку чая: рука Лайта была очень теплой. L чересчур резво подтянул к себе коленки, не разрывая их замка. Он был прав. Он был прав! Как он не обнаружил этого вчера? Он постарался остаться на месте. Как же удачно он взял его за руку! L ощутил несколько мозолей на его ладони. Как если бы Лайт много и усердно писал. Лайт опустил взгляд на их руки. Ожидая. — Кира — Бог, — L знал, что нужно начинать сверху. Это было как разбирать пирамидку с Ниа, как снимать верхний кубик сахара с башни и класть его в чай. L почувствовал, как Лайт самую-самую малость дернул руку назад. Едва заметно. Чтобы расцепить. L не отпустил. Он видел по глазам, как Лайту все же хочется сказать, что они оба знают, что Кира — не Бог. Нет. Это была обратная игра. Докажи, что ты Кира, Лайт. Докажи. Ты же хочешь быть Кирой. Возможно, он бы смог это сделать, если бы было поздно. Было поздно уже тогда, когда был убит Линд Л. Тейлор. Сейчас все было иначе. — Кира обладает сверхъестественными способностями. Или оружием, — медленно начал Лайт. Он обнулил вывод L по поводу того, что это было оружие. Он понял, где допустил ошибку. — Кира ранее ими не обладал. Кира не был Богом до сверхъестественных способностей. Или оружия, — L знал, что он не должен говорить сейчас то, что думает. Игра, игра. — Кира является надеждой для многих людей. Люди верят в Киру. — Чем это отличает Киру от, допустим, меня? У Киры примерно столько же сторонников, сколько у детектива L. Делает ли это L — Богом? — L хотел сесть ближе. Заглянуть Кире в зрачки. Он знал, что ему нравился именно Лайт-Кира. Он почти чувствовал сожаление от того, что пытается это изменить. Будет ли он так же заинтересован, если Кира исчезнет ? Он хотел быть наблюдателем, каким был всегда: тогда бы это закончилось. Все бы закончилось. Он бы уехал в Англию, раскрыв и это дело. Или умерев. Важным было то, что дело было не раскрываемо. L знал, что уже не будет ни победителей, ни проигравших. Необходимо было поддерживать борьбу. Всегда. Направить Киру на что-то другое. О, как он хотел узнать, зачем тут яблоки и как работает оружие Киры. Что делает его сверхъестественным? Еще одно не раскрываемое дело. — Но у L нет сверхъестественных способностей. Или оружия, — Лайт не сбивался, его лицо уже было спокойным. L мягко провел пальцем до места, где в руке давало о себе знать его сердце. Бывает ли у Богов тахикардия. — Существует второй Кира. Бога — два? У Киры от злости расширились зрачки. — Второй Кира подчиняется первому. Это ставит первого на ступень выше. — Довольно человечно бороться за право быть Богом, не находишь? — Что мы в принципе подразумеваем под «Богом»? — Было бы логичнее задать этот вопрос в самом начале. Ты защищаешь позицию Киры, я отталкиваюсь только от твоего понимания, Лайт. — Хорошо. Следующий тезис? — Как пожелаешь. Мир меняется благодаря Кире. — Уровень преступности снизился. — Ну это скучный аргумент, Лайт-кун. — Какого черта? В правилах ничего не было по поводу того, какими должны быть аргументы, — Лайт все-таки вырвал свою ладонь из захвата и скрестил руки на груди. — Значит ты не понял сути игры. — Аргументы в пользу этого утверждения будут? — Нет, — L нужно было что-то… Он словно никак не мог уйти с Лайтом на глубину. Или вытащить что-то из-под толщи воды. Подача туда, сюда, в сетку, за штрафную черту, — все это не ра-бо-та-ло. — Тогда предлагаю поменять правила, — сказал Лайт безапелляционно. Это был не вопрос. Он уже их менял. Он менял их решением поменять. — Хорошо, но тогда их меняю я. Лайт открыл рот и закрыл. — Ты знаешь, что это нечестно, но кто я такой, чтобы тебе запрещать, — Лайт склонил голову на бок. Он его рассматривал. Оценивал. L знал, что тот думал о его имени. Нет, нет, нет. Только не имя. — Кто Кира такой, чтобы убивать людей?— Не Бог. Не защита позиции. Ответ на вопрос. Самое простое, самое действенное. Кира ненавидел вопросы. Лайт любил, когда L их задавал. — Правосудие. — Неверно. — В некоторых странах судебная система допускает смертную казнь. — Судебная система. Не Кира. В некоторых странах. Кто Кира такой, чтобы убивать людей? L почему-то подумалось, что Лайт мог убить его и своими руками. Задушить, сейчас. Лайт был слишком привязан к своей репутации. Он не скроется, не убежит после убийства. Нет. Ему нужно, чтобы убийства и блестящая репутация шли рука об руку. — Если Кира займет законное место в судебной системе… — Это не ответ на мой вопрос, — обрезал его L. Возможно, Лайт все-таки его придушит. L осмотрел комнату в поисках какого-либо средства защиты. Тут действительно не было даже камер. Ваза, кружка, — все дальше, чем он бы мог дотянуться. Он бы прыгнул. Колени уже были защитой. — Если в этой игре нет никакого смысла и ты меня даже не можешь выслушать, зачем все это? — Брешь. Брешь. Лайт повысил голос. — Я здесь задаю вопросы. — Ты не задаешь вопросы, ты меня провоцируешь. Да, Лайт. Но не для того чтобы тебя поймать. — Почему Киру нельзя ставить под сомнение? Кире нельзя задавать вопросы? Кира убил двенадцать агентов ФБР, которые ему мешали. Кире нельзя мешать? — Если ты так хочешь умереть, Рьюзаки, можешь мешать. Ты не видишь другого выхода, — Лайт звучал практически оскорбленно. Да. Да. Да! L удержал себя от того, чтобы не захлопать в ладоши. Он прикусил большой палец. — Ты мне врешь сейчас. — Это как еще вру? — Если бы Кира думал, что нет другого выхода, Кира не оставил бы мне послания. — Ты бы никогда не перешел на сторону Киры, Рьюзаки. Кто еще тут врет? — Лайт непонимающе и зло блеснул глазами. — Кира говорит одно, а делает другое. Кира хочет помощи на самом деле. — Нет! И Лайт сразу замолчал. Он не выглядел растерянным, уже не выглядел злым. Он выглядел, как чистый лист. Что-то внутри него затихло. Он отвернулся от L и посмотрел в окно. С него ничего нельзя было сейчас считать. L опять стало страшно. Потому что в «нет» — было «да», но Лайт все равно говорил «нет». L знал его уже достаточно, чтобы понимать, что Лайт, Лайт подразумевает на самом деле. Этого никто, кроме него, не мог. Лайт поэтому всегда говорил с ним. Лайт сейчас молчал. Ничего не выражал. Что-то заставило его смолкнуть? Он бы мог сказать ему что угодно. Лайт даже не смотрел на него. Блять. L аккуратно коснулся его плеча. Лайт не мог, не хотел бы навредить ему. Кира мог действовать наоборот. Кира был слишком привязан к именам, чтобы действовать наоборот. Кира не знал его имени. Кира мог только говорить. Слова, имена. Кира не убивает своими руками. L мог без страха коснуться. — Лайт, я понимаю. Я понимаю. Я понимаю все. Веришь? Лайт молчал, никак не среагировав на его прикосновение. Слова — ложь. Почему L не понял этого раньше? Все они любили играть в ложь. Давали всему ложные имена: Кира, Правосудие, Бог. Имена были правдой. L — это L. Лайт — не Кира. Лайт — Лайт. Киры не существует. — Что делает человека человеком в глазах Киры, Лайт? Что для Киры — жизнь? — L снова взял его за руку. Его рука была почти безвольна. Лайт посмотрел на него искоса, не поворачивая головы. Он никогда не отказывался от игры. Они продолжали. — Если твое имя можно вписать, ты — человек. Это просто. Твое имя можно вписать? L спустил ноги вниз и сел рядом. Он так, так хотел его обнять, просто потому что Лайт был че-ло-ве-ком. Слова разбирались на слоги. Снова ра-фи-над. Мысли не таяли, выстраиваясь друг на друга. L поэтому спустил ноги вниз. Здесь нужна пауза. Не думать. Нет. Лайт медленно развернулся к нему, и L сделал то же самое. Чтобы увидеть, как в глаза Лайта медленно догорает красный. Не исчезает. Может, никто этого не замечал, потому что он все это себе выдумал? Человеческие глаза не могут быть алого цвета. У Лайта были карие, теплые глаза. Сейчас Лайт смотрел на него убито. L не допускал себе жалости. Он не снимал с него всей вины. Возможно, он, как всегда, просто хотел доказать ему, что тот не прав. L был таким же эгоистом, как и Кира. Блять. Лайт смотрел на него так холодно, что L уже думал — все потеряно. Он думал так даже тогда, когда Лайт скользнул руками ему за спину и притянул к себе. Лайт его обнял, L думал, как бы за его спиной не крылась та самая усмешка. Лайт был слишком самоуверен, если полагал, что он ее не замечает. Но он не знал его имени. Все было хо-ро-шо. L обнял его в ответ. В этом объятии не было ничего лишнего. Чего-то не хватало. Правосудие, баланс. Необходимо было равновесие. L аккуратно встал, никуда не отпуская Лайта. Лайт встал вместе с ним. Это было так важно, так важно. Лайт был лишь чуть выше, поэтому L мог положить голову ему на плечо. Это было тепло. Лайт был в водолазке. L скрепил руки в замок за его спиной и слабо улыбнулся: это напомнило ему его план. Лайт о нем пока не знал. У Лайта есть еще пара дней. L замер. Лайт целовал его в шею. Едва-едва. L не двигался. L дал себе время на анализ. Лайт все понял. Или Лайт скучал? Или это было соблазнение? Могло быть все вместе. Душа — не яблоко. Это имело значение. К этому располагала обстановка, L не дурак. Это замысел. Возможно, подлый. Лайт прекратил. — Знаешь, я ненавижу тратить время, — шепнул ему Лайт. — Я довольно терпелив. Как жаль, что на изменение мира нужно терпение. Слишком, слишком много людей, чтобы поменять все одним решительным действием. L был довольно терпеливым, чтобы попытаться переубедить. Лайт расцепил руки за его спиной, но он никуда не собирался, оставшись в захвате. Он посмотрел ему в лицо. L был спокоен. Терпелив. — Для терпеливого человека ты слишком много рискуешь. — Терпение заключается в том, чтобы начать действовать вовремя, — и L поцеловал его первым. Лайт ненавидел тратить время. Лайт тихонько отшагивал назад, уводя L за собой. Его спина коснулась стены. Он сам себе не дал никуда уйти. L отстранился и изучающе посмотрел на него. Его любимый румянец снова был здесь. Лайт опять недовольно глядел из-под челки. — Что? Как его мог понять человек, который не созерцал? Лайт ненавидел тратить время. Он сразу действовал. L был готов рассмотреть его под микроскопом. С шестидесяти четырех камер. Просто вблизи. Ничего не делая. Вопреки себе, под побуждающим его взглядом, он потянул водолазку вверх. Лайт с легкостью снял с него белую кофту. Это было так просто, что L не верил своим ощущениям. Он почему-то не верил Лайту, который был слишком открыт. Его поведение менялось очень быстро. Еще одно неестественное. L постарался верить одним его глазам: они уже не были красными. Киры не было. Не было ли? Полная готовность и недавняя закрытость — крайности. L осторожно нашел его губы, не намереваясь хоть как-то ускорить поцелуй. Так и не решив, стоит ли пользоваться его положением. Он ненавидел себя за эти формулировки, но прекрасно представлял, как Лайт может обвинить его в этом потом. Он не боялся обвинений, он боялся, что Лайт на самом деле ни к чему не был готов. Лайт пытался стать еще ближе, и L никогда не думал, что кожа может быть настолько, настолько горячей. Это было выше приятного, приятнее любых касаний до этого… — Лайт, я не уверен, что… — L разорвал поцелуй и снова обнял его. — Что!? — Лайт не отстранился, все еще держа руки на его шее. — Знаешь, я чувствую себя обманутым. Ты меня привел сюда. Ты считаешь, я не понимаю, для чего? Ты сегодня не пришел. Ты считаешь, я не понимаю, почему? Я чувствую, словно обязан тебе всем, а ты не делаешь ничего. Уходишь. Не приходишь. Останавливаешься. Я ненавижу тратить время. Блядь. — Прекрати, — L убрал из голоса всю мягкость, какая у него была. — Я не оставлю тебя. Я не оставлю Киру. Это все, что тебе нужно знать, Лайт. Остальное не имеет значения. Я уже ради тебя рискнул именем, жизнью. Ты не можешь просить больше, чем я могу дать. Потому что мне больше нечего тебе дать, — L не выпустил бы Лайта из объятий, как бы равнодушно сейчас ни звучал. Кира не заслуживал того. L уже перестал понимать, где в Лайте начинается, где заканчивается Кира. Сейчас он не мог взглянуть ему в глаза. Ему нужно было закрыть их хоть раз. Он должен понимать, не глядя. Лайта раздражал его равнодушный тон. Лайту не нужно было имя. Кира принимал его равнодушие. — Ты знаешь, что это не так. Нет, это так. Оставалась только фамилия. L знал, что, сделав следующий шаг, он проиграет. Нужно было доверять. Быть первым, кто доверится и не будет обманутым. L до сих пор не нашел Мисору Наоми. Кире нельзя доверять. Лайту можно. Саю доверяла Лайту, Саю вообще не видела Киры. Саю была жи-ва. Кира существует, потому что ему дают имя. Верно ли то, что Киры не существует, если в Киру не верят? Нужно было до-ве-рять. И не смотреть в глаза. — Хочешь загадку? — L провел рукой по его спине. — Рьюзаки, ты чокнулся? — Лайт попытался заглянуть ему в лицо, L не дал ему этого сделать. — Какие загадки!? — Я думал, ты хотел узнать мое имя. — Я ее не разгадаю? Ты поэтому загадываешь? — Лайт повторил его же движение. Провел ладонью по спине. L сдержал порыв выгнуться. — Не разгадаешь, если не хочешь, чтобы я умер. — Какой тогда смысл? — Ты не хочешь, чтобы я остался жив? — Почему ты всегда заводишь эти разговоры, когда мы занимаемся этим!? — Два раза — это не «всегда», Лайт. И, может, ты не поверишь, но это твое самое беззащитное состояние, — L приготовился к тому, что из-за этих слов Лайт сейчас вырвется, ну, или, как максимум, — сожмет руки на его шее, но Лайт просто заставил его шагнуть от стены и двинуться по направлению к кровати. — А твое — не самое беззащитное? — Это беспокойство или Кира в тебе говорит? — Я буду отвечать на вопросы только если ты будешь отвечать тоже. — Ясно: беспокойство от Лайта, ультиматум от Киры. — Ты меня достал уже! L почувствовал, как его ноги уперлись в кровать позади. Нет-нет, Лайт. L одним плавным движением развернул их и мягко опрокинул Лайта на спину. Лайт от неожиданности на него посмотрел так, что L еле сдержал смех. — Нет, не самое беззащитное. Но не хочешь загадку — как хочешь. Настаивать не буду. — Блядь, иди сюда! — Лайт дотянулся рукой до пояса его джинсов и попытался притянуть L к себе. L не стал сопротивляться хотя бы потому, что Лайт перестал быть пугающе готовым. *** Ватари подрубил им трансляцию. Это опять был второй Кира! Мацуда весь в нетерпении обратился к экрану. Но… Рьюзаки и Лайта нигде не было. Им нужно срочно это услышать! Мацуда не знал, дослушать ли сначала Киру или позвонить Рьюзаки, чтобы предупредить. Возможно, детектив уже и сам был в курсе. Ватари должен был поставить того в известность. Мацуда разочарованно остался на месте. Он хотел помочь. Вообще, было странно, что они оба отсутствовали. Мацуда не мог с точностью сказать, что между ними изменилось, но что-то было не так. Это было слишком неуловимо для его понимания: Рьюзаки сегодня был отстранен, Мацуда постоянно видел только профиль его лица, обращенного к компьютеру. Он из любопытства хотел подглядеть, что тот делает, но стеснялся спросить или даже встать со своего рабочего места и подойти к детективу со спины, как это часто делал Лайт. А Лайт? Лайт пришел сегодня неожиданно рано и был… сосредоточеннее, чем обычно? Мацуда мог представить между ними нить, за которую те поочередно дергали друг друга, не приближаясь. А потом они вдвоем ушли. Мацуда был в тупике. Мацуда ничего не понимал, но чутье, — детективное или нет, — подстегивало его обдумывать и отношения в коллективе с разных сторон. Для него все было в новинку: одно из первых, — и сразу высшей сложности, — дело; главный (и единственный) подозреваемый, включенный в состав по расследованию; подозреваемый — школьник и сверхъестественная чертовщина. Это был настоящий восторг! И Мацуда, видя, как все игнорируют напряжение в коллективе, чувствовал, что его долг — не упустить, возможно, что-то невероятно важное. Зачем они могли уйти? Ой, да, второй Кира. — …Это сообщение не для полиции. Это сообщение для всего мира. Как вы знаете, детектив L выступал против Киры и имел достаточную поддержку среди людей. Кира вас не осуждает. У каждого должен быть свой выбор в том, кого поддерживать… — Лжец! Это поэтому он убил агентов!? Потому что «у каждого должен быть свой выбор»!? — Мацуда, помолчи. Ничего не слышно! — Аидзава-сан строго осадил его. — …И у детектива L тоже был такой выбор. К нашему счастью, он его изменил. Можете верить, можете нет, но детектив L перешел на сторону настоящего Правосудия. Это сообщение было отправлено на телевидение, чтобы показать, что число сторонников Киры — растет. Уровень преступности будет снижен сильнее при поддержке лучшего детектива. Это дает надежду на лучший мир и справедливость, — экран потух, надпись KIRA вместе с ним. — Кира решил дискредитировать L?! Как удобно! Теперь Рьюзаки будет вынужден оправдываться перед всем миром. Я не представляю, что нам делать! Где он, кстати? И Лайт? — Мацуда, перестань паниковать. Я уверен, Рьюзаки знает, что делать даже в этом случае. Это очередная провокация Киры. Нам нужно сохранять спокойствие, — Соитиро-сан положил крепкую и надежную руку ему на плечо. Мацуде стало в разы легче, но он все равно не мог оставить это все. — Я позвоню ему! Вряд ли стоит откладывать это дело. Многие же поверят Кире! На кону репутация Рьюзаки и состоятельность полиции! На счету каждая минута! Кира же ослабляет наше сопротивление. Нас и так осталось немного, — Мацуда уже достал телефон и взволнованно оглядел всех. Рьюзаки не отвечал. Мацуда набрал номер еще раз. Одни гудки. — Что, не берет? — Аидзава подошел к нему ближе. — Давайте я позвоню Лайту. Они же вместе ушли, — предложил шеф Ягами. Лайт не отвечал. — Может стоит тогда спросить у Ватари? Мало ли что случилось. Дверь в штаб открылась и в нее зашли пропавшие. — Вы где были!? — Мацуда взволнованно убрал телефон в карман. — Ватари сказал, что второй Кира снова вышел на связь, — Рьюзаки проигнорировал его вопрос и невозмутимо прошел к своему рабочему месту. — Мацуда, прекрати так смотреть. Ничего страшного не случилось. Мацуда возмущенно взглянул на Лайта, как если бы Лайт был ответственнен за поведение Рьюзаки. Лайт выглядел странно. Мацуда даже забыл о своих переживаниях. Он попытался собраться и трезво оценить то, что он видит перед собой: Лайт. Лайт был в водолазке. Вопреки всем тем дням, которые проработал в рубашке. Мацуда прикусил себе язык, потому что какое дело водолазка имела отношение к его странностям? А что тогда… Возможно, Лайт и вправду был сегодня несколько неопрятен: пару прядей, которые слегка выбивались из челки, будто наэлектризованные, неспокойно сияющие глаза при остальной сдержанности всего тела. Лайт как будто заболел. Может поэтому он пришел в водолазке!? И поэтому пришел раньше с университета! Просто не хотел говорить правду, чтобы продолжать расследование. Мацуда загорелся еще большим уважением. Но что если он заразит остальных? Надо как-то у него спросить, вдруг он действительно плохо себя чувствует. Все молчали, ожидая, пока Лайт и Рьюзаки прослушают новое сообщение. — Что мы будем делать? Ты собираешься записывать ответ? — Аидзава недовольно скрестил руки на груди, так же, как и остальные, не способный понять, о чем думает детектив. Рьюзаки успел вскипятить чайник за это время и сейчас активно размешивал сахар. — Это не похоже на прежние сообщения Киры, — Рьюзаки аккуратно положил ложку на стол. — Да, на первый взгляд можно сказать, что он пытается дискредитировать полицию и в частности меня в глазах людей. Но. Кира указывает, что, при моей поддержке, его так называемая «миссия» пройдет успешнее. Из этого мы можем сделать вывод, что Кира сейчас признал свою несостоятельность и необходимость в поддержке с моей стороны. Возможно, он сделал это ненамеренно, и его целью было только дать людям понять, что даже мы можем поддерживать Киру, а значит ничего плохого в этом нет, и, таким образом, переубедить часть населения. Однако, с помощью обозначенной мною лазейки, мы можем записать ответ. Не будем ни опровергать, ни подтверждать переход на сторону Киры. Скажем, что власть Киры зависит не только от его способности казнить, но и от поддержки людей. Если поддержки не будет — довольно проблематично будет записать имя каждого человека на планете. Но обращение стоит записать только после поимки Второго Киры. Так, вряд ли на наше обращение будет ответный удар. Мацуда впитывал каждое слово. Все было, в общем-то, как обычно: Рьюзаки говорил до упоения логично, обозначал детали, которые никто не заметил, и открывал истинный смысл слов Киры. Но Мацуду не отпускало чувство, что детектив находился в подвешенном состоянии. Это было не в его словах, интонации, не в его привычной позе, но что-то и где-то между… Он был уверен, что не мог понять этого, только потому что сам вряд ли сталкивался с такими эмоциями. И уж точно ему не приходилось все это скрывать. Мацуде никто не поверит. У Мацуды не было доказательств. Мацуда оставил сомнения себе.