Пока вы читали, я говорила «Люмос»

      Меня зовут Гермиона Грейнджер. Мне одиннадцать, и это лето худшее в моей жизни.       Во-первых, я не выиграла олимпиаду по математике. Несчастное второе место. Зато Кэти так и сверкала золотой медалью. Спасибо папочке за то, что сидел в комиссии на проверке… Дура.       Во-вторых, после награждения мы попали в аварию. Врезались в фургон с мороженым. Никто не пострадал, но машина с тех пор пахнет ванилью, а мама… Наверное, стоило купить новые коврики, а не пытаться оттереть эти.       В-третьих, я безнадёжно влюбилась. И лучше бы я проиграла ту олимпиаду дважды, чем узнала, что такое сходить с ума годами.

***

      Всё изменилось на утро после.

Мы рады сообщить, что вы приняты в Школу чародейства и волшебства «Хогвартс».

      Звучало как розыгрыш. Выглядело как розыгрыш. Но складывая пергамент, я думала, что Кэти ни в жизнь не держала в руках сургуч и вряд ли её фантазия способна на такое. А между тем письма приходили. Снова и снова. И я не знала что делать. Совы садились на подоконник, карниз. Пока в одно прекрасное утро в моей комнате не собрался целый парламент. Безуспешная попытка прогнать птиц выбила из сил, и я спустилась в кухню за помощью.       Оставалась пара ступенек, как вдруг я замерла. В кухне, за нашим обеденным столом, спиной ко мне сидел кто-то в длинном, совершенно нелепом фиолетовом халате, расшитом звёздами. На голове у него красовался островерхий колпак.       Бабушка, увидев такое, непременно вызвала бы полицию и скорую помощь — причём одновременно. Но папа не вызывал. Он стоял, опершись руками о столешницу, и спорил. Спорил с этим… с этим сумасшедшим. Зачем? Сумасшедших ведь не переспорить. Их надо обходить стороной, а раз заявились на порог — гнать в шею дедовой тапкой. Так говорила бабушка. Тапки я не обула, зато схватила первое, что попалось под руку — кабачок (мама держала их в буфете перед кухней, чтобы не забыть про овощи). Сделала ещё пару шагов и спряталась за дверным косяком.       — …крайне редкий случай, — донёсся до меня спокойный, совершенно не сумасшедший голос. — Девочке скоро двенадцать. Не каждый способен спокойно перенести такое, а в её возрасте последствия могут быть непредсказуемы…       Тем временем старичок — а это был именно он — с невозмутимым спокойствием продолжал, пока папа нервно потирал виски, а мама… молчала:       — Поверьте, это несмертельно, если мы направим её туда и поможем соответствующим образом. Просто будьте рядом, поддерживайте. Не успеете опомниться, как она…       Он осёкся. И снова заговорил о странной вспышке, о необычном возрасте, об особенностях развития… Я чувствовала себя виноватой. Не понятно в чём, но чем больше слышала, тем острее ощущала, как к щекам приливает кровь.       — Мама?       Я не заметила, как застыла на пороге с опущенным кабачком. Глаза затянуло пеленой. И внезапно стало очень тепло. Маму трясло. Но она прижимала меня к себе и шептала: «Чудо моё». Чудо… Не Гермиона — чудо. С тех пор она называла меня только так. Наверное, это приятно, но кажется, именно тогда я впервые познакомилась с этим странным ёжиком в груди. Словно тысячи иголок разом впились в сердце, а ты и сказать ничего не можешь. Даже разбивать колени не так… Больно.       Мама плакала, папа гладил по голове, старичок, сидя вполоборота улыбался, а у меня на языке вертелся лишь один вопрос:       А если я не хочу быть чудом?       Но мир хотел, чтобы я чудила. Чтобы я была волшебницей, которой стала в результате эмоционального всплеска. Из-за олимпиады. Из-за дурацкого второго места. Из-за сильного стресса, который слишком поздно пробудил во мне стихийную магию, а потом случилось то, что случилось.       Кэти рассмеялась бы, узнай, что я оказалась ещё большей неудачницей, чем она думала.       Однако Кэти и не снился тот мир, в который попала я.       Сначала появились книги. Неизвестно откуда, но такие живые: ни пропорций, ни дробей, ни хоббитов или мистеров Дарси, только странные слова и движения рук. Некоторые книги даже пахли по-особенному и на каждой странице по-разному. Папа приносил их вечером после работы. Читал. Мама… Маме в тот год многое давалось с трудом. Но она старалась. И я увереннее вошла в этот мир магии и волшебства.       Руны, зельеварение, фантастические твари… Я не могла остановиться и мечтала о дне, когда в руке окажется палочка.       Потом это стало казаться баловством — я ходила с карандашом по комнатам и пугала бабушку непонятными словами и жестами, папа порой даже подыгрывал мне, вставая напротив с пультом или газетой ради беспощадной дуэли. Но я быстро вживалась в роль волшебницы и вскоре уже не могла представить свою жизнь без всего этого чудачества. И всякий раз, спускаясь в подвал и дёргая за сонетку, я говорила: «Люмос!».       И вот настал день нашего первого совместного визита в Косой переулок.       Корица, чернила, пергамент, котлы — всё бегало, летало, звенело в преддверии учебного года. И в этом безумстве такая счастливая я. Мороженое холодом обдает губы, пока солнце целует щеки. Мой новый друг — Живоглот — встревоженно озирается на руках, а палочка… Тепло вибрирует, и будто по венам течёт электричество. Хрупкий мир, где словом можно решить все: заставить смеяться от щекотки, чувствовать неимоверную боль… Ты могущество в мире слов. И ты же их жертва.       Что это, если не судьба? И кто ты перед её лицом? Особенно в одиннадцать…       И волей судеб в тот день я возненавидела квиддич, даже не успев осознать, что такое полёт.       «Нимбус-2000». Я рассматривала как заворожённая, взбудораженно рассуждая, как скоро смогла бы стать хорошим ловцом. В то время я и не думала, что не всё может быть по силам. Но мечтала. И эти мечты застигли меня у витрины магазина мётел. В одной руке Глотик, в другой — ванильное, чёрт его дери, мороженое. И мир такой большой…       Толчок — шарик мороженого качнулся и шмякнулся прямо на кота. Тот зашипел и, больно оцарапав руку, прыгнул. Не помня себя от злости и растерянности, я обернулась. Перед глазами заплясали звезды. Нос беспощадно врезался в преграду.       — Осторожней, — проворчала наглая преграда.       Равнодушные звезды плясали, но я попыталась поднять голову. Стало тошно. И обидно. За мороженое, за кота, за нос… Я зажмурилась и, силясь удержаться на ногах, сжала преграду. Мягкая. Тёплая. И пахнет… мылом.       Секунда-другая. Подняла голову, и в то же мгновение глаза полоснуло белизной. Светящиеся на солнце волосы слепили, но я всё же увидела: мальчик.       Мальчик…       Я упрямо не отводила взгляда. Белые волосы, надменный прищур… И что-то было в его образе такое, за что мама назвала бы его задавакой. А я — дураком. Наверное, в любой другой ситуации я обязательно извинилась бы за свою неосмотрительность. Но…       — Вообще-то это ты меня толкнул. — Я вздернула подбородок и сделала шаг назад, попутно потирая нос и отряхивая мантию от мороженого. — Не хочешь извиниться?       Вряд ли родители одобрили бы такое поведение. Но он… улыбнулся. И улыбка у него была какая-то неправильная. Кривая. Чуть хамоватая. Такая, после которой… глупые девчонки обычно совершают ещё большие глупости.       Но ведь я не была глупой девчонкой. Правда?       — Я не извиняюсь за чужую неуклюжесть, — ответил он несколько надменно, но всё ещё неправильно улыбаясь, и всучил кота, который после столкновения казался на килограмма три тяжелее.       — Я не скажу тебе «спасибо», если ты…       — Не нуждаюсь в реверансах, — скривился он и погладил Живоглота за ухом. Тот довольно заурчал, устраиваясь поудобнее.       Предатель.       — А вы похожи.       — Чем?       Он посмотрел внимательно на кота, затем на меня, снова на кота и усмехнулся.       — У тебя волосы смешные. Прямо как шерсть у этого зверюги. Как зовут?       Я открыла было рот, чтобы ответить «Гермиона», но язык так и прилип к нёбу. Дурочка такая, он про кота! Я замешкалась, а он всё смотрел на Глотика и ждал ответа. И взгляд у него был не ехидный, а какой-то… изучающий. Словно он и правда хотел узнать, как зовут этого лохматого зверя. Но на секунду — всего на одну — мне показалось, что он смотрит не на кота. А на меня. И от этого внутри что-то тонко, так нелепо, дзинькнуло.       И тут до меня дошло.       Смешные. Он назвал мои волосы смешными.       Непростительное оскорбление уровня Кэти Паркс.       Я шлёпнула его по руке и вскинула палочку. Сама не знаю, что собиралась сделать: может, рассадить на его голове ромашку или отрастить ему ослиные уши. А может починить собственное достоинство? Так или иначе мое Репаро убило его наповал. И виной тому стали не искры из палочки, а смех. Он хохотал! А я… В горле встал ком, и во рту появился привкус соли. Как? Почему Репаро? Неужели я перепутала? И тут же с языка сорвалось отчаянное в надежде его ослепить:       — Люмос!       И это… Это не передать. Смех громко раздавался мне вслед, щёки пылали от стыда… Глупая…       Я обернулась только раз, уже у поворота. Он стоял на том же месте и смотрел в мою сторону. А потом, слегка посмеиваясь, едва заметно качнул головой, сунул руки в карманы мантии и направился в противоположную сторону. И на одну дурацкую секунду мне захотелось вернуться и, может, даже сказать, что Репаро это не совсем то, что я…       Глупая-глупая-глупая Грейнджер! Я резко развернулась и побежала дальше с котом под мышкой.       Мы встретились снова спустя неделю в поезде. Я помогала искать жабу, а вместе с тем знакомилась со своими однокурсниками. Мне не хотелось повторять ошибки младшей школы и производить на незнакомых людей впечатление неуверенной и нелюдимой девчонки. Ведь я не такая, правда? Я ведь столько знаю, читаю, понимаю…       Надо смелее. Увереннее…       Решила я.       План надёжный. Как швейцарские часы.       И всё шло довольно хорошо. Приветы, улыбки, даже конфеты — я была счастлива.       А потом окликнула очередную группку у окна. И когда эти мальчики обернулись, сам бог велел пройти мимо. Надменный мальчишка, которого мама назвала бы задавакой, а я про себя дураком, стоя в окружении двух других повыше, смотрел на меня… как на грязь из-под ногтей. Да что там! Он был готов в любую минуту разразиться презрительным хохотом.       Но я была бы не я, если бы забыла, что нахожусь здесь ради жабы Невилла, даже если очевидно, что жаба — не предмет интереса этой команды задранных носов.       — Вы…       Он лениво приподнял бровь и выжидательно посмотрел на меня. Так обычно смотрела Кэти перед тем, как сделать очередную пакость. Неловко прочистив горло и уже уверенно вздёрнув подбородок, я спросила:       — Вы не видели тут жабу?       Мальчики за его спиной прыснули, зажав рты руками. Они еле сдерживались от смеха.       И с каких это пор вопрос о жабах так смешит? Только если он не рассказал…       — Нет, — ответил он. Потом хмыкнул, словно вспомнив что-то, и добавил: — Но могу подсказать, где купить расческу. Глядишь и жабы станут меньше шарахаться. О, а ты пробовала Репаро? Вдруг поможет?       Какой позор…       Теперь его приятели загоготали в голос. Громко, почти истерично, словно по команде. Один из них, тот, что покрепче, ткнул в меня пальцем. Я побледнела и, желая вернуть самообладание, сжала руки в кулаки. Однако в горле уже встал ком, и во рту появился предательский привкус соли.       Волосы. Снова волосы. Неужели он только их и запомнил? Или… это единственное, к чему он смог придраться, потому что больше я ему ничем не запомнилась?       Смелее…       Увереннее.       Я поджала губы и, пока его друзья улюлюкали, а он стоял с видом победителя, заметила — он не смеялся. Улыбался, но глаза… Словно проверял, как долго я продержусь под этим градом насмешек. И от этого осознания стало мерзко.       — Видимо, хорошая причёска — это всё, что ты можешь себе позволить. Жаль, манеры так просто не купишь, — уголок моих губ нервно дёрнулся против воли.       Улыбка сползла с его лица и на секунду — всего на одну — в серых глазах мелькнуло что-то похожее на… удовлетворение? Будто я прошла какой-то невидимый рубеж.       Он кивнул:       — Учту. — И отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен.       Я резко развернулась и — чисто случайно, конечно, — хлестнула его по щеке своими «смешными» волосами. Потому что на провокации и оскорбления таких, как он, — с кривыми ухмылками и отчаянной попыткой казаться взрослее, — ведутся только очень, очень глупые девчонки.       А я ведь не была такой. Правда?       Я уже взялась за ручку двери в тамбур, когда за спиной раздалось:       — И да…       Я замерла. Пальцы сжали холодный металл. Это же он не ко мне, да? Не оборачиваться. Не давать ему удовольствия. Не… Но тело предало, и я обернулась.       Прислонившись плечом к окну, он смотрел на меня без тени улыбки. Друзья за его спиной затихли, переводя взгляд с него на меня… они явно не понимали, что происходит, но чуяли: сейчас будет что-то интересное.              — Кажется, я видел ту жабу, — сказал он медленно, и взгляд его скользнул по моему лицу. — Передай ей, чтобы подпилила зубы и наконец расчесала волосы.       Взрыв хохота. Кто-то даже хлопнул его по плечу. Я ничего не ответила. Развернулась и вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь.       И только в тамбуре, прислонившись лбом к холодному стеклу, поняла, что сердце колотится слишком неправильно. Он оставил за собой последнее слово. И отчего-то в который раз за месяц боль от содранных в кровь коленей показалась такой… несерьёзной и глупой.       Я продолжила искать жабу, знакомиться с однокурсниками и даже почти забыла о неприятном разговоре… Только на распределении молилась, чтобы мы оказались на разных факультетах. И глядя на его перстень, успокаивала себя: он ведь не собирается попадать никуда, кроме Слизерина?        — Гриффиндор! — прокричала Шляпа.       Я с победоносной улыбкой встала с табуретки. И уже проходя мимо стола Слизерина, мимо того места, где сидел он, услышала звон кубков и самодовольное:       — За лохматый Гриффиндор, друзья. За слабоумие и отвагу!       Я чуть не фыркнула. Серьёзно? И на этот раз уже не обернулась.       Вопреки тому, что мне удалось познакомиться со многими, друзей я нашла не сразу. Лаванда, Падма и Парвати, с которыми я жила, оказались страшными сплетницами, что мне не особо нравилось. Общение с Невиллом казалось очень странным и больше походило на обмен фактами. А Гарри и Рон избегали меня. До поры… Кто ж знал, что когда-нибудь скромная и неуверенная девочка с этими двумя мальчишками будет стращать всю школу, настраивая свой радар — по-дедушкиному, задницу — на приключения?       Зная программу наперёд, я помогала мальчикам учиться: давала свои конспекты, решала вместе с ними задачки по Трансфигурации, порой выручала, отвечая без спросу. Можно без лишней скромности сказать, что я старалась быть хорошим другом. И лучшей ученицей на курсе. Учителя это замечали… Не всем это нравилось, но меня не особо заботило чьё-то мнение. Даже если меня называли «всезнайкой» или «выскочкой». Даже если тот, кто называл, при каждом удобном случае вскидывал перо и орал: «Люмос!»       Я проклинала это заклинание и тот день, когда стала волшебницей. И в то же время знала, он просто завидует, ведь это у меня ни одного «тролля».       Но и это скоро изменилось.       — Снова пытаешься привлечь внимание профессора, выскочка? — спросил он, когда мы в паре варили зелье. Какой черт нас вообще поставил в пару? — О, Снейпу явно понравятся твои снадобья. Уже слышу: «Минус пятьдесят очков Гриффиндору!»       Я перестала помешивать содержимое котла и вперила в него злобный взгляд.       — Знаешь, тебе тоже не помешало бы привлечь к себе внимание кого-нибудь другого.       И, словно осознав всю неловкость сказанного, закончила:       — Например, собственной матери. Пусть займётся твоим воспитанием.       Это было хорошо. И очень плохо. Но, бесспорно, реабилитация удалась…       — Мисс Грейнджер, мы вас не сильно отвлекаем?       …почти. Я подняла глаза и столкнулась с оценивающим взглядом Снейпа. Сбоку раздался тихий, но уже не такой едкий, как прежде, смешок. Я угрюмо покачала головой.       — Даже так… — протянул профессор. — В таком случае, предлагаю вам после урока подумать, какое объяснение вы дадите своему факультету из-за двадцати потерянных баллов.       — Но, профессор!       — Считаете, я не слишком щедр? — осведомился он. — Минус пятьдесят очков Гриффиндору!       Я опустила взгляд на котёл. Руки дрожали. Вода кипела. Жабьи лапки переварились. Я получила свой первый «Тролль».       Годы шли. Были и единороги, и привидения, и оборотни… Даже сама пробовала оборотное. Гадость редкостная. В моём случае ещё и — до сих пор клок шерсти поперёк горла от воспоминаний. И лишь одно в этой веренице приключений оставалось неизменным: «Эй, мисс Бурундук», «зазнайкам слова не давали», «радуешься, выскочка?».       Но однажды, когда я сказала, что Гарри никто не покупал место в команде; что он заслуженно, в отличие от некоторых, стал ловцом, с его языка сорвалось красноречивое «грязнокровка». И каждый раз, когда я слышала за спиной это гнусное слово, мне хотелось разреветься, ведь я не просила какую-то стихийную магию пробуждаться, не просила сов устраивать вечеринку в моей спальне и уж точно не звала того странного сумасшедшего. И снова проклинала Люмос.       А он наблюдал и смеялся. И ждал моей реакции. Я догадывалась, но старалась делать вид, что мне всё равно. И была молодчиной, пока не запиралась в комнате и не вспоминала то комочек бумажки, на котором у меня вместо тела червяк; то зубную щётку в капюшоне и летевшее вслед: «Надеюсь, ты разберёшься, как этим пользоваться, грязнокровка». И снова говорила себе собраться. Это просто глупый мальчишка. Просто…       Глупый мальчишка иногда садился прямо за мной на Зельях и весь урок пинал ножку стула, периодически хихикая, когда та смешно скрипела о пол. Однажды я обернулась, и Снейп не только снял двадцать баллов с факультета, но и запретил мне пересдавать работу, вырвав лист прямо из рук. Это был мой второй «тролль». Не считая того, что громил кабинки на первом курсе. И того, что в течение многих лет старался меня уничтожить.       Когда Гарри и Рон хотели за меня вступиться, я вновь просила их не обращать внимание. Мы же выше всего этого, просто слова, он того не стоит… Что ещё там говорят девчонки, которым как бы не обидно, но после каждой такой стычки они закрываются в комнате и ревут как не в себя?       И если бы это все оставалось в комнате!       Как-то я и вовсе разревелась на глазах у всей школы. Позорище такое. Был бы веский повод — нет же, валентинка на День всех влюблённых. Какая нелепость! Ведь такие, как я, не ведутся на провокации таких мальчишек. И все же…       Валентинка прилетела за обедом со стороны его факультета и упала прямо передо мной.

«Зазнайке от Д.М.».

      Зелёная. Неровная. Непокупная… Сам.       Кажется, я не смогла сдержать улыбки. И страха. Руки как-то нелепо задрожали, а в области живота нервно кольнуло. Я посмотрела на него. Он — на меня. Показалось, что замер и чуть улыбнулся в ответ. И снова неправильно. Так нельзя. Так не улыбаются. Так не…       Дрожащими пальцами я открыла бумагу — по-странному пахнуло серой — и тут же с мерзким мокрым «чвак!» в мои губы врезался холодный кусок слизи.       — Съешь меня с Вислым на свидании! Съешь меня! Съешь!       Верещал на одной ноте маленький студенистый слизняк его голосом. Его…       Большой зал взорвался лавиной хохота. Слизерин заходился в истерике, Рон вскочил, опрокинув кубок с тыквенным соком, орал что-то нечленораздельное. А я не могла пошевелиться, потому что любое движение губ заставляло слизняка ввинчиваться глубже в рот.       — Гермиона… — кажется, прошептала Лаванда.       Но я не слышала ни её, ни Рона, ни Гарри… С шумом, чуть ли не опрокинув кубки, вскочила на ноги, отлепила треклятого слизня и не разбирая дороги побежала куда глаза глядят. Ну как глядят, пытаются смотреть из-за тумана или что там ещё… Неважно. Прочь!       Уже в дверях, споткнувшись о чью-то мантию, я на мгновение оглянулась. И наши взгляды встретились — он резко отвернулся к своим друзьям, которые продолжали ржать, хлопая его по плечам.       Прочь! Я слышала мерзкий, громкий хохот его козлятых друзей. И злилась. Не на него. На себя. Потому что на одну — ту самую дурацкую секунду, пока разворачивала зелёную бумажку — я правда поверила, что это не шутка. Глупая-глупая-глупая!       В одном из пролетов упала и так и не вернулась в башню Гриффиндора. Затерялась где-то в библиотеке среди случайных книг. Читала, пока слёзы не отступили, а буквы не стали складываться в слова, обретать смысл. Трубы.       Стоит ли говорить, что за разгадкой я в одиночку отправилась в туалет на третьем?       Слабоумие и отвага? О да, Малфой был прав. Это я. И пусть подавится этим!       Что помню после этого решения? Что хватило ума оставить послание тем, кто меня найдёт, и воспользоваться зеркалом. А больше и не вспомнить.       Три месяца. Примерно столько я была без сознания. Почти мертва. Или нет? Мне казалось, я слышала многое, но будто бы ничего. Очнулась — и уже пора домой, а там ни змеев, ни жаб, ни троллей, ни приключений…       Я каждый раз прощалась с Гарри и Роном как в последний. Может, оттого что до сих пор считала, что все это сон? А может, потому что сильнее их никого не любила… И вот тогда, уходя вслед за родителями с перрона, я обернулась взглянуть на друзей еще раз. Как вдруг из толпы вынырнула Джинни и отвела меня в сторону.       — Слушай. Я так и не… — она замялась. — В общем, прости, что это все так на тебя свалилось… И спасибо. Помни, что ты невероятная волшебница…       Неловкость, смущение и радость охватили меня. Я стала убеждать Джинни, что извиняться и не за что, что я ничего толком не сделала.       — И всё-таки я горжусь тобой, подруга, — покачала она головой. — И да, я не… знаю, понравится ли… Но мне подсказали…       И она протянула гребень. Гранатовые капли плотно впивались в кайму над зубцами, словно очерчивая завернутый вензель «Г», и смотрели на меня дорогим блеском потрепанной старины. Я поднесла его ближе. На мгновение показалось, что от металла исходит едва уловимый запах. Тёплый, сладковатый… мыло! Я вдохнула глубже, но то было случайное наваждение.       Пора взрослеть.       Замешательство, внезапно охватившее меня, быстро сошло, а вместе с ним в толпе растворилась и Джинни. Но кажется, именно тогда я впервые почувствовала, что этот волшебный мир меня по-настоящему принимает. Что я могу быть хорошим другом. Что со мной и правда хотят дружить… И расчёсывая волосы перед сном, я поймала себя на мысли, что гранатовый гребень скользит по прядям удивительно легко, и почему-то внутри потеплело.       Так я стала забывать прежние обиды.       И училась. Была лучшей. Порой у меня лопались котлы. Иногда и терпение. Иногда мы с мальчиками ссорились. Но чаще смеялись. И снова влипали в истории. Выручали друг друга. Мы были настоящим бастионом.       Как-то раз я даже применила силу: втащила тому самому, кого мама назвала бы задавакой, я про себя дураком, а вслух сказала, что он злобная дрянь. Не знаю, каково было ему, ушёл вместе со своими дружками, ничего не ответив, но я чувствовала себя такой собой. Впервые так остро и по-настоящему… смело.       А когда наступил четвёртый курс не было ни «грязнокровка», ни «всезнайка». Лишь небрежно брошенное «мисс Бурундук», когда он, вместо Гарри, попал Дантисимусом в меня. А после ничего — ни оскорблений, ни внезапных слизняков, ни рисунков с мерзкими подписями.       И снова, спустя годы, нас поставили в пару на Зельях — настолько равнодушными и безучастными мы стали друг к другу. Кажется, такое хладнокровие должно убивать, но меня успокаивало. Я чувствовала безопасность в этой стерильной вежливости. Молчание, «передай», «готово», оценка, молчание…       Но иногда мы стояли так близко, что, даже не касаясь, я чувствовала тепло рукава его мантии. Чуть замирала. И выдыхала.       А порой — и это так глупо — дотрагивалась до его руки сама. Чисто рабочий момент, оправдывала я себя: передать бобы, нож, склянку… Однако когда пальцы соприкасались, сердце начинало играть какую-то неуклюжую шарманку, забытую, наивную, и вместо корня сельдерея в руке оказывался силок, а количество ложек сбивалось с трёх до четырёх…       Я не совершала ничего запретного — так, наивное баловство. Просто потому что он стал ещё выше. Ещё симпатичнее. Ещё надменнее. И… равнодушнее.       Даже не одёргивал руку. Безэмоционально продолжал крошить корень солодки или помешивать зелье.       Вряд ли он придавал этим случайным касаниям хоть какое-то значение.       Вряд ли вообще замечал.       А я…       Злило ли это?       Наверное, нет.       Но обижало. Быть никем?..       Особенно если тебя вычеркнули слишком внезапно.       Особенно если однажды нагло толкнули.       Четвёртый курс стал по-настоящему необычным: Турнир трёх волшебников, новые лица, внезапное имя четвёртого чемпиона. Гарри… А ещё я впервые за долгое время перестала прятать волосы в неопрятный пучок. Не то чтобы я вдруг полюбила своё отражение. Скорее, случайно заметила, что зубы стали ровнее, что ямочки на щеках мамины…       Но началось всё со странной путаницы: после Зелий я прихватила чужой учебник «Основ противоядий» и обнаружила это уже в спальне. Мысль найти хозяина и вернуть была безусловно верная, но сначала предстояло выполнить конспект. И тут, на полях, среди клякс и скучающих каракулей вдавленными, словно от отчаяния, в пергамент, карандашными буквами, я увидела рецепт «Для блеска и послушности волос». Простая домашняя формула, наподобие десятка других, что я не раз находила в учебниках.       Зачем я переписала именно её себе в блокнот? Наверное, просто потому, что вечно лохматая девочка имеет право на маленькое колдовство для себя. Даже если не особо верит в чудодейственность средства.       Но через пару дней я поймала себя на том, что Невилл смотрит на меня чуть дольше обычного. Потом и Лавгуд весь обед не сводила с меня взгляда. Когда я поперхнулась соком (естественно от её тактичности), она, улыбаясь, выдавила: «У тебя новые мозгошмыги».       И, может быть, оно в самом деле было так. Но впервые за много лет не хотелось прятать эту копну в неопрятный пучок.       Липкие взгляды цеплялись в коридорах, Большом зале. Кажется, все вокруг стали видеть во мне нечто большее, чем гнездо с книгами. Все.       Но где-то в глубине души я ждала только одного взгляда.       И судьбе было угодно подарить этот взгляд в тот самый момент, когда волосы пришлось собрать в неуклюжий лохматый пучок грязными чернильными пальцами, кое-как слепившими пару прядей за ушами.       Проклиная лестницы Хогвартса и нелогичное расписание, из-за которого я уже как пять минут опаздывала на Руны, перелетая ступеньки, я неслась на самый верхний этаж. И когда на одном из поворотов шнурки невовремя развязались, карандаш вылетел из сумки, а ноги запутались в мантии, я врезалась в чью-то грудь. Пальцы машинально сжали мантию незнакомца, чтобы не упасть. Его рука так же машинально легла мне на плечо.       И в нос вдарил аромат мыла. Сандала…       Кажется, прошла вечность, прежде чем я почувствовала, как он ослабил хватку моих пальцев, отнял мои руки от своей груди и прошел мимо. Тогда, стоя на самой последней ступеньке, я с горечью думала, что пучок слишком лохматый. И задыхалась от обиды, пока запястья горели, а грудь разрывало от дикого биения.       Что это, Мерлин подери, было?       Дура. Какая же дура.       Пока я убеждала себя, что одно утреннее столкновение на лестнице ничего не значит, жизнь подкинула новый поворот: на меня стал смотреть Виктор Крам. Тот самый чемпион мира — ходячий набор из широких плеч, острых скул и гарантированной ненависти всей женской половины школы к его избраннице.       Его взгляд был прямым, тяжёлым, почти неловким в своей очевидности. Никаких загадок. Никакого «показалось — не показалось». И я, всё ещё прокручивая в голове запах мыла, вдруг подумала: почему бы и нет?       Тот год испытывал моё тщеславие на прочность, и я трещала по швам. Особенно на балу.       Когда мы с Виктором за руку вошли в зал, мне показалось, что меня обманули. Что всё это не для меня. Что я снова чужая.       Но продолжала танцевать.       Улыбаться.       И ловить себя на том, что пальцы чуть дрожат на чужой груди, что рука на талии должна быть несколько тоньше, и думала, что мускус и амбра душат сильнее сандала. И мыла. А Виктор вёл меня в танце — и я ненавидела себя.       Наверное, стоило быть чуть сдержаннее: чаще цепляться за выразительные глаза Крама, а не за белую макушку в пяти парах от меня. Но то, как лежала его рука на талии Паркинсон, как мило они разговаривали во время танца, как он почти касался своими губами её лба…       Может, то была игра света в шумной темноте, но он посмотрел — я отвернулась. В этот момент где-то под корсетом кольнула та самая тысяча иголок. Виктор пошутил — я засмеялась. Громче, чем следовало. Выше, чем нужно. И сжала ладонь крепче, стараясь забыться в танце.       Просто катастрофа.       Когда-то, после той дурацкой олимпиады, мама рассказала мне про случайность. Про коробку с разноцветными шариками, про то, что никогда не знаешь, какой вытащишь, и в этом — вся прелесть. Жизнь полна сюрпризов, говорила она.       Но в моей коробке, кажется, лежали шарики только одного цвета. Серые.       Каждый раз, когда я закрывала глаза, снова врезалась в его грудь на лестнице, снова чувствовала его руку на своём плече, снова смотрела ему в спину… Я не могла понять, почему это «ничего» стало для меня всем.       Всем.       Мы столкнулись возле столиков с пуншами. Могла ли я тогда назвать это случайностью? Ни тогда, ни сейчас. Я хотела там оказаться, когда подошёл он. Снова как бы невзначай. Помню, стоим друг против друга, разделённые узким столом, на котором в розовой жидкости плавают ломтики лимона… И было что-то в том, как он смотрел на меня, пока я цеплялась за юбку, бегая взглядом от одной парочки к другой.       — Надо же, — протянул он, глядя уже куда-то мимо меня. — Оказывается, всезнайки, кроме книг, еще могут и в зеркало смотреть.       «А ещё зубы чистить и голову мыть», — порывалась ответить я, но отчего-то к губам прилипла улыбка, к щекам прилила кровь, и я, сама того не осознавая, спросила:       — Это комплимент?       Клянусь своими свитками по рунам, я была готова ударить себя за такую смелую глупость! И ударила бы, если бы он не усмехнулся в ответ. Поставил бокал на стол, чуть качнул головой и наконец посмотрел. На меня. Удивление? Насмешка? Улыбка…       — Не привыкай.       Я молила, чтобы хоть кто-нибудь в этот момент мне дал подзатыльник, но…       — Жаль, — мои губы сами собой изогнулись в неловкой улыбке. — У тебя хорошо получается.       Я флиртовала? Да, кажется, это называется так.       Я не отводила взгляд.       Щёлк — и волосы рассыпались по плечам. Это было внезапно. Он наклонился — я не поняла зачем. Даже перегнулась через стол, чтобы посмотреть, куда спрятался от моего флирта слизеринский принц… Но стоило ему выпрямиться, равнодушные звезды снова вдарили под дых. Голова закружилась от близости. От того, как обволакивал его парфюм, согревая и сбивая с ног.       Серые глаза. Светящиеся, будто проклятые Люмосом, волосы.       Мне нужен был подзатыльник. Я молила, чтобы хоть кто-нибудь в этой пляшущей темноте сказал «грязнокровка», лишь бы…       Холодные пальцы коснулись моих плеч, скользнули, едва касаясь мизинцами, шеи. А я, всё ещё перегнувшись через стол, смотрела на него во все глаза. Он усмехнулся, глядя куда-то в ямочку между ключиц, и медленно — так медленно, будто имел на это право, — вжал подушечки пальцев в мой затылок.       Где-то между арфой, пуншем и толпой учеников я…       Возможно, оборотное со второго курса из меня так и не выветрилось. Мне захотелось замурчать. Вжаться в эту ладонь, как кошке, забывшей, что она дикая. Но я, как баран, пялилась на него, затаив дыхание, и ждала. Чего? Пока мозг включится или… откажет совсем.       Дурманящая близость, пугающая серьёзность его глаз. Кажется, тогда я впервые ощутила ту самую пробивающую дрожь, как при простуде.       Он лёгким движением приподнял копну. Щёлк — волосы снова стянулись в пучок. Пальцы задержались на затылке на одну — ничтожную, бесконечную, украденную у времени — секунду. А потом исчезли, оставив после себя невидимый ожог…       — Выдыхай, Грейнджер.       И этого было достаточно, чтобы очнуться. Я моргнула. Вдохнула.       Воздух, густой, как сироп, застрял в горле. Низ живота скрутило мучительной вязью. Ноги стали ватными, чужими, и я отступила на шаг, потому что стоять рядом с ним было всё равно что тонуть в океане. Всё ещё помня его пальцы на затылке, тело стало дрожать от их отсутствия.             Слабая. Наивная. Гермиона Грейнджер.       О, как мне было стыдно за это.       Потому что всё внутри было против.       И всё внутри было за?..       — Ты… — выдохнула я, и голос сорвался, как натянутая струна.       Ты что? Ты мерзавец? Настоящий негодяй? Ты первый, кто… Кто?       И там, среди шумного бала, я узнала, что такое оглушительное молчание. Я слышала в нём всё, отказываясь понимать. Слова путались, сталкиваясь, рассыпаясь, пока не срослись в жалкое:       — Я думала, ты не прикасаешься к…       Голос дрогнул. Я возненавидела себя, ведь это выдавало всё, что я так тщательно пыталась спрятать. А он лишь изогнул губы в той самой ленивой, лукавой и знакомой до тошноты полуулыбке и спросил:       — К волосам?       — К грязнокровкам, — резко выпалила я. Почти прошипела. Почти жалея.       Лукавая полуулыбка не сошла с его лица, но чуть померкла. Стало холодно. Это были те самые горячие холодные мурашки, после которых тебя передёргивает.       — Забавно, — сказал он тихо, поднимая бокал. — Это слово я слышал от отца чаще, чем своё имя.       Пауза.       — Чаще, чем «я горжусь тобой, сынок». Или… «я люблю тебя».       Последние слова он уронил почти шёпотом, и я увидела, как его пальцы сжались на ножке бокала. А потом он будто опомнился. Отступил на шаг, ослабил галстук, перекинул пиджак через плечо — и стал чужим. Снова.       — Ладно. Забыли.       Но я уже не могла. Как забыть то, что я чувствовала его кожей, костями, каждым волоском на затылке, где всё ещё жгло?       Музыка гремела, бокалы звенели, жизнь катилась своим чередом, а я стояла в крошечном, зыбком пространстве между «грязнокровка» и «люблю тебя», между «выдыхай» и «забыли» — и умирала. Мир снова трещал по швам и впускал в этот зазор что-то большое, отчего хотелось затереться мочалкой, лишь бы смыть это липкое большое. Мылом…       «Выдыхай, Грейнджер», — эхом отзывалось в голове, и пространство стало сжиматься до одного человека, который всё это время не позволял отвести от него взгляд.       Помню, как подошёл Виктор и я оказалась в центре танцпола. Украдкой глянула туда, где пару секунд назад училась дышать. Но там стояла только арфа, которая мягко перебирала струны, пока свет от канделябров каплями дрожал на бокалах.       — Ты сегодня красивай, — сказал Виктор с мягким, чуть тягучим акцентом, и его ладонь легла на талию, уводя меня в медленном танце.       А он сказал: «Выдыхай».       — Спасибо, — сдержанно ответила я, когда на губах значилось имя чужого.       Больше мы не сталкивались. Он обходил меня стороной. Я не касалась его на Зельях. Хотя пальцы подрагивали от нетерпения.       После семестра противоядий нас разбили на новые пары, и это упрямое «забыли» стало честнее. И болезненнее. Я хотела, чтобы он подавился своим «забыли». Хотела, чтобы это «забыли» било его, как и меня, когда он равнодушно проходил мимо; когда общался, как ни в чём не бывало со своими друзьями, когда задирал Гарри; когда садился в другом конце класса, уходил со звонком, приходил с опозданием…       Со временем отлегло.       На деле просто старая боль перестала помещаться в лёгкие, а новая норовила нанести удар посильнее.       Напали на отца Рона. Погиб Сириус. Воскрес Тот-Кого-Нельзя-Называть. Мир снова рассыпался, и в этом грохоте моя маленькая, наивная, постыдная дрожь стала почти незаметной.       Так наступил шестой курс, и я не знала, что он будет последним в Хогвартсе.       Помню, как октябрьское небо тёмными тучами затянуло замок в предвкушении перемен. Будто весь мир погрузился во мрак.       Мы не пересекались. Ни в коридорах, ни на Зельях, ни на дуэлях. Его не было. Совсем. Иногда я ловила себя на том, что высматриваю белую макушку в толпе — и тут же начинала считать руны: феху, уруз, турисаз, ансуз… Пальцы сами собой сжимались в кулак, ногти впивались в ладони.       Друзья отмахивались: «Тебе кажется». Гарри был раздавлен: его взгляд потух, плечи сгорбились под тяжестью пророчеств и смертей. Рон… Рон целовал Лаванду в общем зале, и я отводила глаза, потому что чужая близость теперь вызывала у меня только одно чувство — тошнотворную, липкую зависть. К тому, что у них было хоть что-то настоящее.       Квиддич. Будь проклят «Нимбус-2000» и всё, что с ним связано! Особенно Кормак Маклагген — отбитый наглухо придурок с руками-клешнями, который возомнил, что имеет на меня право. Он следовал за мною, казалось, всюду: дышал в спину, зажимал в коридорах, и от его прикосновений меня передёргивало, как от удара током. И пах он приторной ванилью с шоколадом.       Я выпросила у Гарри мантию-невидимку и стала исчезать. Библиотека. Пустые классы. Ботанический сад. Озеро. Я зарывалась в книги по нумерологии, в руны, в историю магии — во что угодно, лишь бы не слышать, как где-то в коридорах шепчется жизнь.       И впрямь больше не видела его. Как будто «забыли» — это про исчезнуть навсегда. И мы отлично справлялись с этим. Со временем тупая, ноющая боль под рёбрами научилась быть тихой. И я привыкла к этому порядку.       До одного вечера.       — Я знаю, что ты здесь, соплячка!       Сдавленный крик Филча отдавался от стен, пока ноги несли меня что есть мочи в какой-нибудь забытый Мерлином кабинет. О, я играла с огнём. Пусть тлеющим от старости, но огнём. Полы мантии-невидимки цеплялись за статуи, задирались, путая ноги в узком коридоре. Где-то за поворотом я услышала Пэнси:       — В этот раз я тебя поймаю!       Показалась распахнутая дверь на третьем этаже. Слава Мерлину. Я влетела в кабинет, и сырой, спёртый воздух ударил в лицо. «Как перед грозой», — подумала тогда. А ещё подумала, что ненавижу убегать и что мерцающая в лунном свете пыль никогда еще не была так прекрасна.       Сильная рука толкнула меня в шкаф. Дверцы захлопнулись, отрезая воздух. Я вжалась спиной в дерево, сердце колотилось где-то в висках. Первая мысль — выбить дверцы палочкой.       — Будь добра, веди себя потише.       Это был его голос. Там, снаружи. Голос человека по имени Забыли. Досада. Тоска. Злость. Меня распирало. Я с силой пнула дверцу, как будто она была виновата в моей маленькой большой трагедии.       — Грейнджер, — прорычал он.       — Нашёл? — голос Пэнси приблизился.       Я замерла, вжавшись лопатками в заднюю стенку шкафа. Считала котлы, которые придётся драить, представляла, как стираю этого мерзавца в порошок вместе с порошком для котлов, как вдруг…       — Нет, — ответил он и закашлялся, перекрыв моё озадаченное «о». — Посмотрим в кабинете напротив?       — А в шкафу?       — Боггарт.       — Уродство! — возмутилась Пэнси. — Каждую чёртову среду! Сколько ещё бегать за этими первашами от библиотеки и по всему Хогвартсу?       — Так ощущается… острая нехватка мозгов, — сказал он с нажимом. Но я услышала в этом отчётливое: «Ну и дура ты, Грейнджер». И, сама того не осознавая, улыбнулась. — Не будем же малышам мешать грызть гранит науки.       — Они так все стены сточат. И все равно без толку! — удалялся голос Пэнси.       Шаги стихли.       Пять. Я осторожно приоткрыла дверцы, стараясь не шелестеть тканью. И пыль, мерцающая в лунном свете, мне снова показалась прекрасной.       Четыре. Выбралась наружу. Кабинет ЗОТИ. Плесневелый запах вдаривал в лёгкие, забирая последнее напоминание о чистом и недоступном. Удаляющемся.       Три. И повезло же вовремя оказаться в шкафу. Или не повезло, а кое-кто постарался?.. Кое-кто.       Два. Робкая улыбка расползлась по лицу, и я даже не задумалась, как буду добираться до спальни. Уверенно натянула капюшон, развернулась к выходу.              Один.       — И долго ты будешь бегать после отбоя по коридорам?       Он стоял, прислонившись к косяку, и словно ждал меня на выходе из кабинета. Он, с гордым статусом «Староста». А рукава засучены, галстук развязан, ворот рубашки расстёгнут. И стало неловко.       Казалось, он смотрел прямо в глаза — я чувствовала этот взгляд кожей, хотя мантия-невидимка должна была скрыть меня с головой. Наверное, я слишком откровенно мешкалась, и он, кивнув куда-то вниз, сказал:       — Ноги, Грейнджер.       Я опустила глаза. Мантия Гарри, увы, не росла вместе со мной. Мои щиколотки предательски белели в темноте.       — А тебе-то какое дело? — буркнула я, и голос был почти ровным в своём полушёпоте.       — Мне никакого, — фыркнул он и размеренными шагами направился ко мне. Я стала пятиться. — А вот Филч будет в восторге от пары рабочих рук.       — А я скажу, что ты был со мной, — бросила я, нервно сжимая складки мантии.       Слово «адреналин» образовано от слова «ад», иначе какой чёрт меня дёрнул это ляпнуть? Можно было просто сказать «спасибо, что не сдал» и уйти восвояси, но мой радар на приключения не сбоил.       Он остановился в двух шагах от меня, усмехнулся. Мягко, даже лениво. И шагнул ближе.       — Пугаешь меня, Грейнджер?       Я задрала подбородок, наивно полагая, что он видел этот мегадерзкий жест, и спросила:       — А ты боишься?       На мгновение между нами повисла пустота — что-то, чего давно не должно было быть. И я испугалась по-настоящему. Этот огонь уже не тлел, он разгорался, облизывал меня своими языками и медленно плавил.       — Прячься почаще, — вкрадчиво сказал он. — Удивительно, скольких проблем можно избежать, если делать вид, что тебя нет.       И направился к двери. Мгновение — и исчез за порогом, как будто и впрямь ничего не было. Ни-че-го.       «Делать вид, что тебя нет»…       Как будто снова вычеркнули одним движением губ. Как будто это мы оба решили «забыть», а не он один.       «Делать вид, что тебя нет»?!       Меня затрясло. От холода, от ярости. От боли. От безумного неверия, что всё это было только моим сумасшествием.       «Делать вид…»       Словно кто-то наконец дал мне священный пинок. И я решила, что не «забыли». Что я есть. Что это наше общее сумасшествие. И если убегать — моя единственная возможность его догнать, если только так я смогу снова почувствовать ту тысячу иголок, что раз за разом лопала шарики случайностей, — я буду убегать. Даже если ненавижу себя за это. Даже если задохнусь. Даже если…       Я побежала. Куда? Зачем? Да чёрт его знает! Но стало так легко, так свободно. Я готова была расхохотаться. Поворот за поворотом, слушая только свой пульс, звеневший в ушах, и почти не различая никаких звуков извне, я убегала, и дерзкий червячок безумства заставлял моё сердце ликовать. Ноги не чувствовали усталости, а разум… Его пьянило дикое пылающее «я живу». Я существую. И он, чёрт возьми, узнает об этом.       «Забыли, Малфой? Забыли?! О нет, не ту девчонку ты дёрнул за косичку».       Я не считала шаги, не различала поворотов. Меня несло вперёд, как одержимую, и я рвалась за этим чувством, что всегда ускользало от меня, пряталось за книгами, за правильными ответами, за вечной попыткой быть удобной. А потом — удар. Меня с силой втянули в боковую нишу, и лопатки врезались в твёрдую грудь. Воздух выбило из лёгких.       — Я устрою тебе, соплячка!       Мимо пронёсся Филч, за ним — миссис Норрис. Шаги простучали и стихли. А я, прижатая к чужому телу, осталась в темноте и чувствовала, как его грудь вздымается под моей спиной — тяжело, рвано, в такт моему собственному бешеному сердцу.       Наверное, я никогда не забуду эту минуту.       Тёмная пелена застилает глаза. Грудь горит от нехватки воздуха. А губы… губы так и плавятся в улыбке под его холодными пальцами. Он зажимает мне рот, но я всё равно улыбаюсь — широко, безумно, счастливо.       Разве можно быть такой счастливой от собственного страха? Разве это правильно — улыбаться, попав в ловушку? Вжиматься спиной в его грудь и чувствовать рваный пульс где-то у лопаток? Его ладонь на своей талии, которая больше машинально, чем осознанно сжимает сильнее? Пальцы, что слегка подрагивают на губах…       Жар. Учащённое дыхание. Слишком явная, слишком отчётливая близость, от которой сносит крышу. И я не шевелилась. Даже не моргала. Даже мысли не было отстраниться — только замереть, зацепиться, вжаться ещё глубже, потому что страх очнуться и обнаружить, что это сон, сильнее страха быть пойманной.       Шаги окончательно стихли.       Он выдохнул — горячий воздух сквозь ткань коснулся моего затылка, и по спине побежали мурашки. Уткнулся лбом мне в макушку, и в этом жесте было столько усталой, невысказанной нежности, что у меня защипало в глазах.       И в темноте, под чужой мантией и чужими пальцами, в забытой нише третьего этажа, я стала терять рассудок.       — Ты сумасшедшая, Грейнджер, — прошептал он. Голос, вибрируя у самого уха, стал проникать под кожу, оседая где-то в животе тёплой, тягучей волной.       Разжал пальцы — и я отшатнулась, нехотя припав спиной к холодной стене напротив.       Друг против друга.       Его плечи вздымаются, упавшая на лоб чёлка дрожит.       Сколько мы так смотрели друг на друга, пытаясь отдышаться… и не решаясь разойтись в разные стороны?       И вдруг откуда-то из глубины вырвался тихий смех. Сначала мой. Потом его…       Потом снова стало тихо.       И в этой оглушающей тишине его рука медленно коснулась края моего капюшона. Казалось, он так далеко, и одновременно так запредельно близко. Я позволила ткани соскользнуть, взлохматив и без того неаккуратные волосы. Он не торопясь намотал на палец выбившуюся прядь — и украл с моих губ едва ощутимый вдох.       — Знаешь, они всё ещё смешные.       Мои губы треснули в неуверенной улыбке:       — Не хочешь подсказать, где купить расчёску?       И он улыбнулся в ответ. Как тогда у магазина мётел. Только теперь он был старше. Красивее. Надменнее ли? Уже неважно. Улыбка всё такая же неправильная. Такая, которая должна идти с пометкой «обходи стороной». Такая, после которой глупые девчонки точно совершают ещё большие глупости.       — Хочу, — смех блеснул в его глазах, и он опёрся руками в стену по обе стороны от меня.       И тут до моей разумной половины дошло. Мы одни. В этой нише. Напротив. Плечи тяжело вздымаются, упавшая на лоб идеальная чёлка подрагивает, а глаза…       Но я же не глупая девчонка? Я…       Вскинула палочку, ткнув концом ему в грудь. И сама не поверила, что пытаюсь сопротивляться.       — Ещё шаг — и я превращу тебя в хорька.       Опустил глаза на мою руку и, усмехнувшись, скользнул взглядом по моему запястью, исчезающему в невидимой ткани. И в этот момент я почувствовала, как сотни искр от пят до живота проходят вдоль тела. Он накрыл мою ладонь своей. Уверенно, без колебаний. Притянул меня ближе, и я снова, как когда-то давно, врезалась в его грудь. И в этот раз моя рука сама легла на его плечо.       Жаркое октябрьское небо тёмными тучами стягивало замок в предвкушении перемен. Мир погружался во мрак, а я всё ещё пыталась сопротивляться — себе, ему, этому безумию.       — Я закричу.       Я искренне старалась, чтобы голос звучал твёрдо, но понимала, что вряд ли этот шёпот хоть сколько-нибудь убедителен.       Прищурился — отблески тусклого света отразили в его глазах опасные смешинки — склонился ближе к моему уху, и меня пронзила дрожь — от затылка до кончиков пальцев. И никакое «соберись» не помогло бы сейчас.       — Уже придумала, что будешь кричать? — прошептал он, цепляя дыханием кожу на щеках.       Вскинула голову — резко, чтобы показать, что не боюсь, что мы же «забыли», что делать вид, будто меня нет, нормально. Но когда наши взгляды встретились, я захотела его укусить. И это меня испугало сильнее, чем если бы мы…       — Может быть, Репаро? — он повел кончиком носа вдоль щеки.       — Я… — голос сорвался и превратился в жалкий выдох. А следом дрогнули уголки губ.       Какая дура приняла решение побежать? Я так ненавидела себя. Его. Бесконечные книги. Коснулся губами лба — невесомо, словно этого и не было — и выдохнул:       — Мне уйти?       Я хотела сказать «нет». Нет, врезать ему коленом! Толкнуть в стену. Прокричать «останься»? Забыть! Но стояла, словно заколдованная, пытаясь восстановить рваное дыхание, а он, едва касаясь носом моего, смотрел своим хищным, непозволительно красивым прищуром и ждал.       — Да.       Я не понимала тогда, чему именно говорила «да». Но понимал он. Усмехнулся и в этот момент — в абсолютной тишине, в густом тяжелом мраке между нами — поцеловал.       Осторожно. Робко. Как будто сам себе не верил. Его пальцы сжали моё запястье сильнее, палочка выпала и, звякнув, покатилась по полу. Я ответила — не думая, не контролируя, позволяя непослушным губам сделать то, чего они хотели с того самого бала. Полсекунды. Может, меньше. Может, мне показалось.       И тут моя упрямая рука толкнула его в грудь. Воздух рванулся в лёгкие, выбивая сердце из ритма.       — Нет-нет-нет…       — Гермиона…       И это страшнее всех обид, всех тех слов, что он бросал мне в спину в течение этих лет. Потому что теперь мне стало по-настоящему больно. Наверное, тогда я должна была ударить его. Себя в конце концов. Сделать хоть что-нибудь. Что угодно. Но его пальцы всё ещё сжимали моё запястье, а вторая рука скользила вдоль скул к волосам.       — Нет, — прошептала я. Но, кажется, этого «нет» не было вовсе. Оно растворилось где-то на периферии лёгких и превратилось в нерешительное «Драко».       Он поцеловал меня снова. Настойчиво. Жадно. По-взрослому медленно, как в фильмах, которые я тайком смотрела в комнате родителей, когда тех не было дома. Его сухие губы пульсировали на моих, и мои рвались, сминаясь в этом влажном поцелуе, отвечая такой же лаской. Язык нерешительно касался зубов. А его властно вжимался в меня, заставляя рот приоткрыться шире. Руки цепляли кожу живота, слегка задирая края рубашки, и я не понимала, почему хорошо, почему хочется зарываться в его волосы снова и снова. Почему его пальцы, нежно блуждающие по горячему телу, такие правильные… Ни света, ни звука. Только он и растворяющаяся мягкость на губах. Как будто не «забыли». Как будто делать вид, что меня нет, лопнуло со всеми другими шариками цвета его глаз.       И когда ноги свело, а дыхание сбивчиво перешло в стон, я… вывернулась, чуть ли не вывалившись в коридор.       Последовало глухое рычанье.       Он остался там — в нише — тяжело дыша, сжав кулак, уставившись в стену, где секунду назад была я.       Почему…?       Потому что в животе стягивало тревожным жаром?       Потому что кожа пылала, а руки не слушались?       Потому что то, как оно происходило сейчас, слишком… правильно.       Мантия сползла с плеч, плюхнувшись к ногам, и холодок прошёлся по разгоревшемуся и местами оголённому телу. Я коснулась пульсирующих губ пальцами и, не давая себе времени подумать, схватила палочку, накинула дрожащими пальцами ткань, вцепившись в неё как в последнюю преграду между, и скрылась во мраке коридоров. Мантия путалась, сердце больно хрустело под каждым шагом. А я не оглянулась. Ни разу. И тело не предало.       Два дня.       Меня лихорадило в лазарете. Мадам Помфри разводила руками: грипп, переутомление, никакой магии. Но я знала — это не грипп. Его поцелуй всё ещё жил на моих губах, и каждый раз, когда я закрывала глаза, я чувствовала его пальцы на своём затылке, его дыхание на щеке…       Меня трясло от жара, хотя градусник показывал норму. Я просыпалась ночью в холодном поту и прижимала ладонь к губам, пытаясь сохранить то, чего уже не было. Руки искали, ноги беспокойно метались… Снова оказаться в той нише и чувствовать — не «забыли». Боялась ли я этого? Безумно. И безумно хотела бояться. И хотела снова заболеть.       На третий день меня выписали.       Первым, кого я увидела, выходя из больничного крыла, был он. Чёртова коробка с шариками, которые делают эту жизнь насыщеннее и интереснее. Проходил мимо по лестничному пролёту с друзьями. Не смеялся, в отличие от них, шёл, немного ссутулясь, но с привычной уверенностью в каждом шаге.       Отчего-то так по-детски наивно захотелось угостить его конфетой из корзинки со сладостями, которую мне дали вместе с выпиской. Но я прошла мимо, совсем рядом, в каких-то двух шагах, и почувствовала. Не глядя — едва заметно — он дотронулся до моей руки мизинцем. Будто по ошибке. Я замерла, а когда обернулась — он уже исчез.       Что было потом, один Мерлин может описать. В какой жар меня бросали случайные встречи с ним, в какой холод кидали минуты порознь. Была ли я одержима? Нет, я всё ещё была неизлечима больна: обходила третий этаж стороной, если не стояли пары, но петляла мимо коридоров Слизерина; садилась на совместных парах достаточно далеко от него и в то же время задерживалась после них. Успокаивала себя мыслью, что жду, пока все уйдут, а в тайне надеялась, что уйдут все, кроме него.       Он же, казалось, снова делал вид, что меня нет.       Папа рассказывал, что одна из самых страшных пыток в Японии — сделать человека невидимым, а после показать ему, как он нужен, чтобы выведать самую страшную тайну.       И лучше бы я умерла в той аварии, чем позволила ему узнать.       Так прошло два месяца, и я почти сошла с ума, почти не читала книги, почти не общалась с друзьями, почти не выходила из комнаты без лишней надобности, не появилась на вечеринке Слизнорта, зимнем балу…       Но в Хогсмид меня заставили пойти.       Снег ложился толстым слоем на крыши домов, в воздухе пахло глинтвейном и свежими пирожками из «Сладкого королевства». Гарри с Роном шли впереди, переговариваясь о какой‑то новой тактике для квиддича.       У «Трёх мётел» я сбавила шаг.       Их компания сидела за столиком у окна: Блейз Забини, Пэнси Паркинсон, Теодор Нотт, ещё парочка — шумная, самодовольная стая. Но он, устало откинувшись на спинку стула, смотрел в кружку перед собой.       — Гермиона? — позвал Гарри. — Ты идёшь?       Я кивнула. Конечно, иду. Конечно, я не собираюсь оставаться здесь. Конечно… Нет.       Нам нужно поговорить. Мне нужно поговорить. И не заметила, как сказала это вслух.       Гарри удивлённо оглянулся:       — Что?       — Я догоню вас, — быстро выпалила я. — Куплю кое‑что.       И прежде чем на меня градом посыпались вопросы, я повернула к «Трём мётлам». Сердце — дура — я так боялась, что его услышат. Каждый шаг отдавался в висках, пока ноги, как ватные, поднимались по ступенькам заметённого снегом крыльца.       Дверь распахнулась, и их шумная компания вывалилась на улицу. Он был последним. Пальто расстёгнуто — дурак — руки в карманах. Сначала он меня не заметил, но, когда увидел, замер. На секунду. И намеренно прошёл мимо.       Мне кажется, моё сердце давно превратилось в ёжика. Оно поросло иглами. Вот только не снаружи. Иглы росли внутрь, больно протыкая никогда не заживающие рубцы…       «Скольких проблем можно избежать, если делать вид, что тебя нет».       — Больше никаких проблем, да, Малфой? — бросила я через плечо, зная, он услышит. И больше ничего не хотела знать.       Неделя пролетала, избегая меня. Дрожала инеем на стекле, схватывала первыми сильными морозами озеро… А я пялилась в окно своей спальни. И думала: и ведь правда никаких проблем. Кроме меня.       Так наступило Рождество. Я не уехала к родителям, не отправилась с Гарри и Роном в Нору, осталась прожигать лучшие минуты своей жизни у камина в опустелой гостиной. И как в фильмах, страдала от того, что наворотила. Не хватало кружки какао и всратого ромкома на фоне, которые я так любила в детстве.       Отчасти меня злило чувствовать себя настолько жалкой. Разумная часть не понимала настоящую причину моей невыносимой тоски, но остро ощущала ее. Та перебивала жар, озноб, слезы, глушила мысли, и я желала только выздоровления. И искренне верила в его невозможность.       — Слушай, — подсела ко мне Парвати. — Не знаю, что у тебя там произошло, но сегодня Рождество и… не хочешь ли со мной и Падмой… На озере…       — Да.       Я не слушала Парвати. Пальто, варежки, сапоги — и вот я на катке в белой непроглядной чистоте.       Кажется, играть в снежки в свои семнадцать и устраивать догонялки на льду — это слишком по-детски. Но в то Рождество ребячество казалось единственным лекарством. Спасением от слишком сложных и слишком необъятных проблем. Возможностью быть всё ещё ребёнком, даже если где-то на шее уже тлеет поцелуй.       Я спотыкалась на льду, то уклоняясь, то нападая. Вскоре незатейливая, чуть наигранная радость превратилась в беспощадную межфакультетскую битву. И если устраивать войну, то только такую. Почти даже без магии, почти даже справедливо, пока я не поняла, что по ту сторону условной баррикады — он. И это было абсолютно несправедливо.       Зажглись фонари.       Свет, словно масло в горячем молоке, пятнами расплылся по льду, и тёплая ложка мёда опустилась в кружку самого лучшего лекарства от простуды.       — Бросай! — крикнула Парвати.       Я с силой метнула снежок и промахнулась. Но не потому что плохо целилась в Падму. А потому что целилась не в неё. Шарик сломался в его руках, и мир на секунду перестал скользить. Всё застыло. Озеро. Свет фонарей. Голоса. Я.       Мы оба знали: нельзя. Не ясно почему. Нельзя — и всё. Но оба смотрели.       Снежки летали в обе стороны, визг, смех, глухо звенело в ушах, а я не смела отвести взгляд. Пока не прилетело в спину. Обернулась, чтобы ответить, всего лишь мгновение, а его уже нет. Может, и не было? Никогда.       А вот обида, такая детская, глупая… От которой хочется топать ногами и дуть щеки… Да, она была. Зачем вообще он вышел на лёд? Ради чего остался на каникулах в Хогвартсе? Почему? Почему? Почему я чувствую! Забыли-забыли-забыли-забыли! Развернулась. Конёк дёрнулся вверх…       Небо.       И долгое падение, которое длится секунду, но проживается целую вечность. Дыхание замерло, я потерялась между жизнью и смертью и ждала столкновения, после которого знала, что либо очнусь с гипсом, либо не очнусь вовсе. И мне кажется, я не очнулась, потому что мой затылок так и не поцеловался со льдом.       Рывок вверх — и мир навсегда изменился. На щеках — лёгкий румянец, на приоткрытых губах — застывший вдох, а в серых, как грозовые облака, глазах — страх.       — Осторожней.       Осторожней, твою мантию! Вот, что он мне тогда сказал. Нагло сбил, вывел из строя своим появлением, чтобы… Осторожней!       — Это… ты меня толкнул, — прошептала я в ответ.       И он улыбнулся. И снова неправильно. Да он просто гадёныш! Да как можно было улыбаться! Как можно было… Я слышала обеспокоенные крики Парвати и Падмы, смешки, улюлюканья со стороны. Но стало так плевать. Сердце — дура — билось как заведённое, а на глаза предательски навернулись слёзы.       — И я не жалею, — тихо произнёс он.       Помню, как почувствовала, что больше так не могу. Не могу играть в эти странные прятки-догонялки, не могу, не хочу, не буду. И если он решит сейчас рассмеяться, исчезнуть, сделать меня невидимкой, я прокляну его на всю оставшуюся жизнь: он не встанет, не ляжет, не сядет, забудет, что такое нормальный сон, как выглядит еда и весь этот чёртов свет.       — Я не жалею, Грейнджер, — повторил он тише. Ближе. — А ты?       И мир перестал быть реальным. Я — в его объятиях. Он — в моих руках.       Трещали фонари. Упрямые звуки — «предатель», шорох мантии, скрип коньков — врывались в тишину между нами. А затем смолкло и это.       Пошёл снег. Медленный, тёплый и бесконечно желанный.       И тогда я — глупая девчонка — поцеловала его. Неуклюже. Робко. Больно. Потому что всё снова стало невыносимо возможным.       Его пальцы вжались в мою спину сильнее, и он ответил.       Не помню, как мы оказались в своих комнатах. Не помню, как засыпала. Не помню, как всю следующую неделю бродили по Хогсмиду, о чём говорили…       Но помню, как косо на нас смотрела мадам Розмерта, отдавая ключ от номера. Как громко скрипели половицы, пока мы поднимались на второй этаж гостиницы. Как дико стучало сердце о прутья рёбер. И как тихо захлопнулась дверь.       Знала ли я, что творю…       Нет.       Только чувствовала.       Как соскользнул к ногам шарф.       Как тугие пуговицы ослабили хватку.       Как стало горячо губам и холодно рёбрам.       Обжигающая пелена застилала глаза, растворяя комнату в слабо подрагивающих языках пламени камина.       Он целовал тихо — не спеша, боясь ошибиться. Ладони скользили под тканью, заставляя кожу трепетать от тёплого воздуха и ледяных пальцев. Кончик носа коснулся виска, он выдохнул, и я услышала его вкрадчивый хриплый голос:       — Ванильное мороженое — твой худший выбор.       Липкая дрожь прошлась по телу, сжав рёбра. Слова застряли где-то между «что?» и «почему?», но так и не сорвались с языка. Помню, промычала что-то невразумительное, кажется, «а как же ты?», и он, тихо рассмеявшись, спустился поцелуями к шее.       Я прикрыла глаза, ноги непослушно подкосились, и он сжал мою талию, не позволяя упасть. Шея, ключица, изгиб плеча — а за каждым поцелуем моя неконтролируемая дрожь и его еле уловимая усмешка.       Я знала — он смеялся над моей беззащитностью. И всё равно зарывалась руками в его волосы, позволяя рубашке распахиваться сильнее. Позволяя ему чувствовать учащённый пульс под моей горячей кожей. Позволяя телу отвечать на каждое прикосновение, выгибаться навстречу.       Пальцы нащупали ворот рубашки — пуговицы одна за другой стали вылетать из петель, и я медленно скользнула пальцами по его ключице к обнажённому торсу.       Он перехватил запястья — мягко, почти не удерживая. Наши взгляды встретились… Октябрь. Затянутый тучами Хогвартс. Пустые коридоры третьего этажа.       Дыхание сбилось.       Кабинет. Маленькая ниша в стене.       Вдох.       Что было бы, останься я тогда?       Выдох…       Что было бы, не выйди он на лёд?..       Выдыхай, Грейнджер!       Забыли!       И где-то внутри я наконец забыла. Не смешные волосы. Не грязнокровку. А то, что такое быть по-настоящему глупой. Приподнялась на цыпочках и невесомо коснулась его губ. Дрогнули. Не ответил. Закрыл глаза, разрешая мне быть смелее.       Уголок.       Верхняя.       Нижняя…       Его рука ослабила хватку, и я скользнула пальцами ниже. Звякнула пряжкой, отрезая пути к отступлению, цепляя губами вместо воздуха рваное:       — Гермиона.       …и пропадая.       Я терялась в его поцелуях, забирая от каждого те случайные прикосновения, мимолётные взгляды, дежурные разговоры, молчание…       С болью вжималась в плечи, утопая в собственном страхе. Обхватывая бёдрами пояс.       Быть рядом вопреки.       Держать за руку так же крепко, как он стискивает оголённую спину.       Падать, зная, что коснёшься холодной простыни. Что его руки расскажут о неизвестной нежности. Что тело ответит, даже если голова придумает оправдание.       И сердце… будет бешено стучать под его ладонью, обнажая щемящую тоску.       По юности, что не знала пощады и годами зашивала выдуманные шрамы.       По страсти, что не просила прощения. За сдёрнутые лямки. Откинутую в сторону юбку.       По скользящим вдоль живота пальцам.       Мягко щекочущим ключицу волосам.       Влажным поцелуям.       Сорванному стону.       И желанному теплу между ног…       Мир замер между выгнутой навстречу спиной и ритмичными толчками. Между «прости» — и тупой болью. Между «забыли» — и «никогда».       Никогда.       Никогда…       За окном падал снег. Губы всё ещё горели, пока его голова мирно покоилась на моём животе. Камин трещал колыбельную, и пальцы перебирали пряди его волос. Он дышал ровно, почти беззвучно. Казалось, вместе с нами сдалось и время, подогнув колени рядом. И я боялась шевельнуться.       — Не спишь? — тихо спросил он.       Я промычала что-то невразумительное, погладила его за ухом. И он протяжно выдохнул.       — Почему ты меня тогда толкнул?       Лёгкий смешок раздался в области живота. Он не ответил. Провёл рукой по простыни и, нащупав что-то на ней, стал рассматривать.       — Почему ты до сих пор его носишь?       Я сквозь дрёму приподнялась на локтях и увидела в отблесках огня свой гребешок с гранатовыми каплями.       — Нравится, — не задумываясь ответила я. — Своего рода напоминание, что хоть я и неудачница и люблю влипать в разные истории, но с друзьями мне повезло.       Он хмыкнул, перевернулся на спину и задумчиво повертел его в пальцах, разглядывая ровные изгибы.       — А я думал, светлое напоминание о том, как тебе нравится танцевать с Крамом. Или пить пунш. Тебе ведь определённо нравится безалкогольный вишнёвый пунш? Хотя есть подозрения, что ты тогда так и не попробовала его…       — Возможно, если бы рядом был джентльмен…       — Он был слишком занят.       — Упражнялся в искусстве обольщения?       — Как знать? — в его голосе послышалась нескрываемая улыбка. — Слушай, а может, это напоминание о том, что иногда стоит все же расчесываться, ну или пользоваться советами на полях? Я тебя, кстати не обманул, когда сказал, что знаю, где продаются хорошие гребни… Возможно, если бы ты была более сговорчивой…       В его голосе звучал уже неприкрытый смех, и в этом смехе я стала вспоминать всё от «смешных волос» до битвы на льду. И странное осознание стало накатывать на меня. И чем больше он говорил, тем сильнее губы тянулись в улыбке.       — …Наверное, ты тогда знатно отдохнула от Поттера и Уизли, но подозреваю, что даже в каменном состоянии ты не могла удержать себя от каких-нибудь навязчивых мыслей. Всё же я слегка перестарался… Но полагаю, Джинни в моём исполнении сказала всё сама… Хотя вряд ли ты поняла, да, подруга?       Я села, прикрыв грудь пододеяльником, и посмотрела на него сверху вниз. Но он и бровью не повел, продолжил разглядывать этот злополучный гребешок, и весь его вид выражал невероятное самодовольство. Словно ему удалось провести Мерлина. Словно он обманул саму Смерть.       Я замерла в немом осознании и восхищении. Неужели… Это всё всегда было для меня? Для меня одной от первого столкновения до последнего толчка. Моё. Незаслуженно. Просто потому что. Потому что никто не властен над судьбой. Ни в одиннадцать, ни в семнадцать. Протяни руку — и не будет иного пути. Но эта самая рука, как и другая, дрожа, тянулась к лицу. Стыд. Слёзы. Счастье…       — Почему?..       Почему я? Почему это случилось именно так? Почему я не понимала? Почему он не позволил понять?       — Иногда правильнее сделать что-то важное и исчезнуть. Чтобы никто не узнал. Даже ты. — Он взглянул на меня. — Особенно ты.       Я резалась этим шутливым признанием, как осколком зеркала, и видела в этом осколке столько невысказанного и пугающего.       — Особенно я? — тихо переспросила.       Он отложил гребешок в сторону, как будто тот больше не имел значения, и перевернувшись на бок, посмотрел на меня. Слишком внимательно. Слишком долго. Не мигая. Поднял руку и мягко коснулся щеки.       — Знаешь… — начал он, и сердце ухнуло в пятки. — Тебе иногда идёт… помолчать.       Я рассмеялась — и тут же из меня прорвалась лавина непрошенных рыданий. Хохотала и плакала одновременно, не понимая, когда успела стать такой сентиментальной…       — Ты всегда доводил меня до слёз, — я неверяще качала головой. — Но это признание…       Он приподнял бровь.       — По-твоему, это признание?       — А что ещё, намёк?       — Такой же прозрачный, как твои милые прикосновения на четвёртом курсе?       Он захохотал, и я, не выдержав, схватила подушку и ударила его.       — Надменный! Слизеринский! Хорёк!       — Люмос, Грейнджер!       Подушка била его в плечо, но он не прекращал смеяться. Пока в один момент не откинул её в сторону, и, резко подмяв меня под себя, не прижал мои запястья к постели.       — А ты знаешь, что хорьки, — он склонился ниже, — крайне агрессивные и бесстрашные существа. Не стоит их злить, если…       — Я тебя сейчас укушу.       — Я даже не спросил, почистила ли ты зубы…       — Я серьёзно.       — Но если что, зубная щётка…       И я укусила его. А потом ещё. И ещё. И не заметила, как укусы перешли в поцелуи, а смех… Прикосновение за прикосновением, вдох за вдохом, пока его губы спускались ниже…       И я почувствовала стыд — горячий, расползающийся по щекам — когда его пальцы скользнули по внутренней стороне бедра и, уверенно раздвинув их, коснулись меня там.       Колени дёрнулись, но он не дал им сжаться. Ноги сводило от его терпеливой ласки, спину выгибало дугой, пальцы дрожали в простыне.       Наверное, он был бы замечательным скрипачом.       Нащупав ту самую ноту — одну-единственную, мою, он тянул её, настойчиво, безжалостно нежно, сводя весь мир в одну точку под кожей, к его ладони, к моим бёдрам, к невыносимому «почти».       Я всхлипнула — неожиданно, неровно.       Он прижался крепче, выдохнул в шею.       И тогда всё сломалось.       Сжалось.       Разорвалось.       Рассыпалось на вспышки: его голос, скользящие губы, пальцы и собственный крик, затерянный где-то в горле.       Я взлетела — и рухнула. В сладкую, влажную дрожь.       Сдавленный выдох.       И его рука, не отпускающая мою.       — Признаю, — мягко сказал он. — Тебе идёт не только молчать.       Его губы коснулись моего живота в лёгком поцелуе, и где-то уже в полудрёме я услышала:       — Ты навсегда моя проблема, Грейнджер.       Сон… Наверное, те месяцы были единственными, когда мы и правда не спали. Спали все — преподаватели, ученики, даже стены. А мы — прятались в укромных уголках школы, где магия уступала место подростковой влюблённости.       А вот война стала для нас настоящим кошмаром.       Всё, о чём я молила Мерлина, чтобы тот, кого мама называла бы «задавакой», а я про себя… остался в живых. Плевать на исчезательный шкаф. На метку. Разные стороны.       Лишь бы жил. Хоть где-то. Хоть как-то. Хоть с кем-то.       И чем дольше длились поиски крестражей, тем чаще я вспоминала, как падал прошлогодний снег… И как на глазах превращался в пепел.       Не хватало дыхания, рук, чтобы удержать всё, что сыпалось. Слов, чтобы объяснить, почему внутри так пусто, даже когда Гарри и Рон рядом. И каждый раз, когда небо разрывалось вспышками, я задыхалась сильнее, отказываясь верить, что где-то там, под этим пеплом, осталась зима. Он.       Наша следующая встреча случилась через год.       Наверное, с семьёй возлюбленного лучше знакомиться в другой обстановке, скажем, где-нибудь в загородном доме, за барбекю: зелёная лужайка на заднем дворе, столик на шестерых, ясное солнышко, обязательно шум детворы, не знаю чьей, но шумно…       Никаких палочек и чистокровных предрассудков. Только солнце, лёгкий бриз… Он, посмеивающийся над хрюшкой Грейнджер. Папа. Мама…       Но вспышка Круцио — и тело снова пронзило раздирающей болью. В груди что-то хрустнуло. Связки, кажется, тогда и вовсе порвались, язык прилип к нёбу, горло выжгло — и я не сразу поняла, что этот нечеловеческий хрип принадлежит мне. Левая рука горела.       — Как вы забрались в мой сейф? — визжала Беллатриса. А руку скребло, горло терзало, словно наждачкой. Я не ждала спасения — только смерти. И очередной вскрик: «В последний раз тебя спрашиваю, грязнокровка!» подавал на то надежды.       Между «Хватит, Белла» и «Замолчи, Цисси» я слышала, как сердце замедляет свой бой, как хрустят кости при очередном крике, как трещит пол под ними — и не ждала того самого: «Здравствуй, тётя».       И если так наступает смерть, то я принимаю ее всецело. Принимаю, признавая свое поражение и отказываясь от бессмысленной борьбы. Я была готова, но смерть не ждала меня, она отбросила Беллатрису, разрезала путы и кинулась мимо.       Сломанные ребра вдарили в легкие и словно заполнили изнутри кровью, стоило мне опереться на локти. Плохо осознавая происходящее, я снова упала навзничь, проваливаясь во тьму, забывая мир, что однажды принял меня. Забывая его. Забывая всех тех, кто подарил этот волшебный мир. Не веря, я молила смерть меня забрать, но она неистово тянула вверх, подхватывая под колени и выкрикивая:       — Не закрывай глаза, Грейнджер!       Глупая смерть. Неужели ты не видишь, что твои объятия — мое счастье? Неужели ты не чувствуешь, как я растворяюсь в твоих руках? Бери меня. На том берегу уже горит наш маяк. Я твоя.       — Моя, Грейнджер. Моя. Но очнись. Давай же!       Смерть била меня по щекам, хлестала водой, пытаясь пробудить ото сна длиною в одно неудачное свидание спустя столько бессонных ночей. Я слышала её крики и не понимала, почему она так глупа и нелогична, так внезапна и медлительна. Темна. Пахнет солью. Бьется волнами. Море.       — Прошу. Ты не можешь умереть. Пожалуйста, не сегодня… Ты уже дома.       Она звала меня домой и отгоняла, она играла и молила, и в этом всём я стала угадывать его. Разбейте мои колени, разделайте кости в дробь, я не хочу исчезать. Но на том берегу уже горит маяк. Я твоя.       По телу разлилось тепло. Тьма стала отступать, а в нос вдарил смешанный с солью запах сандала и мыла. Я узнала шум волн и поцелуи на своих губах. Грудной крик разорвал пространство надо мной. Я узнала в нём наши разговоры, встречи, прятки-догонялки. И имена. И ещё я вспомнила, что в следующем году должна сдать ЖАБА и что я хочу стать Министром. И что он не любит ванильное мороженое и его самая главная проблема — я. И мои щеки стянула улыбка.       — Гермиона.       Я всё ещё не могла открыть глаз, но рука, слабо дрогнув, нащупала его. Выше. Шея. Скулы. И он стал покрывать поцелуями эту глупую руку.       — Л… лю… мос, Д… ра… ко.       И в новом поцелуе, сминавшем саму жизнь, раздалось тихое пиканье. Приглушённые голоса мельтешили, сбивая шум волн, его отчаянные прикосновения, мои мысли о том, что он умело вырезает сердечки из бумаги. Через звуки щелкающих ножниц, признаний в любви и разбивающихся о сваи волн медицинского спирта раздалось:       — Она не очнётся.       Глупое сердце пропустило удар. Пальцы еле ощутимо сжали его волосы, а губы между поцелуями прошептали не менее глупое «люблю». Я, случайно пришедшая в этот мир, шла к последнему зажженному маяку на том берегу, где ждали будущие мы. Держа его за волосы, плечи, из последних сил вставая на ноги и заходя в океан.       — Простите, мистер Грейнджер. Но…       Океан встречал, омывая кровавые раны и выжигая на них солью кристальные пластыри. Волны стали расступаться. Перед нами, случайно пришедшими в этот мир, перед детьми гулявшими когда-то на далёком лугу, перед зорко видевшими сейчас вдали маяк.       — Не спорьте! Семь лет — это слишком много. Ей было одиннадцать, когда…       Стены вод по обеим сторонам от нас перестали пропускать солнечный свет. И в этот момент он вложил в мои пальцы свою палочку: «Ты знаешь, что делать, Грейнджер».       — Мистер Грейнджер. Это уже не кома. Она не очнётся.       — Люмос.       Я слышала рыдания отца. Слышала, как мерное пиканье замолкает, а вместе с ним затухают и звуки мельтешащего оркестра голосов. Наверное, я должна была чуть лучше бороться. Но мои пальцы разжались, и тот, кого мама когда-то назвала бы «задавакой», а я про себя «дураком», тихо, почти с извинением, забрал палочку из рук. Коснулся губами моего виска. Горячо, влажно, солёно, а на губах глупое Лю-мос. Лю… блю.       — Гермиона…       И это страшнее тех слов, что он отчаянно бросал мне в спину в течение этих лет. Потому что теперь стало по-настоящему… Наверное, я должна была сделать хоть что-нибудь. Что угодно. Но его пальцы сжимали моё запястье, а вторая рука скользила вдоль скул к волосам.       — Нет, — прошептала я. Но этого «нет» не было. Оно растворилось где-то на периферии лёгких и превратилось в почти померкшее и наивное «твоя».       Тогда он поцеловал меня снова. Настойчиво. С жадностью. По-взрослому медленно. Как в фильмах…       Мир таял в свете. В растворяющейся мягкости на губах. Таял и выцветал вместе с серыми шариками, с голубыми волнами и невозможно длинными коридорами, забирая никогда не наступающее завтра и уже невозможное вчера.       И даже колени разбивать не так… Больно.

***

      Меня зовут Гермиона Грейнджер. Мне было одиннадцать, когда случилось лучшее лето в моей жизни.       Пускай я не выиграла олимпиаду по математике — всё равно справилась лучше всех. Даже если Кэти и ее отец никогда этого не признают.       Пусть мы попали в аварию и наша машина не перестанет пахнуть ванилью.       Но в то лето я навсегда и безнадёжно влюбилась. В мир, о котором никто не подозревает. В будущее, которого нет. В мальчика по имени Смерть.       И пока вы читали, я говорила «люмос». Но настало время, и его тихий голос произнёс:       — Нокс.