За что же нам выпить?

Год прошёл. Можёт, уже и больше... В стылой, продуваемой всеми ветрами, надорской твердыне каждый день словно бы шёл за век. На севере всегда так - поди, отличи один день от другого, если все они как на подбор серые да пасмурные. Если бы не тусклые рассветы и кроваво-красные закаты, расцвечивавшие хмурое небо над молчаливыми горами яркими выразительными красками, вереницы дней никто из северян даже и не заметил бы. И Ричард тоже. Тяжело вздохнув, он откнулся на спинку стула и прикрыл глаза. Хотелось спать, но дела ещё были не окончены. С вялым любопытством Дик подумал об отце - чувствовал ли Эгмонт когда-то то же отчаяние что и его сын сейчас, просиживая вот так над приходно-расходной книгой? Впрочем... при прежнем герцоге дела Надора шли куда лучше, чем сейчас. После неудавшегося восстания тройной налог сделал провинцию практически нищей. Не было ни единой лазейки с помощью которой Дикон мог бы вытащить родной край из этой ямы. У них отняли право производить оружие, а полезные ископаемые... другие провинции тоже вели свою добычу, но их экономику не обременяли неподъёмными податями. Эпине давали Талигу свинец, каменый уголь и руды. Придда - серебро, золото и медь, а ещё морепродукты, соль и китовый ус. С Кэналлоа же Надор никогда не смог бы потягаться в разведении породистых и необычайно красивых лошадей, а также в добыче драгоценных металлов и камней. Северяне располагали восемью действующими копями (из двадцати четырёх, часть которых пришлось забросить из-за нехватки денег на оплату шахтёров и на поддержание копей в сносном состоянии для безопасной работы), извлекаемые камни в любом случае не дотягивали до кэналлийских ни редкой красотой, ни величиной, ни ценностью. Южане гордились своей землёй - и по праву! Перед глазами, как проскользнувшие в щель воришки, мелькнули полузабытые образы: блестящие чёрные волосы, капли пота на красивой изящной шее: "Не уходите в глухую оборону, юноша! Думайте! Ищите слабые места в моей защите и бейте!", звон скрещиваемых шпаг и весёлый смех как разбегавшиеся по всему двору солнечные зайчики, пойманные остро наточенными лезвиями клинков... Застигнутый вспышкой воспоминаний, Ричард застыл, болезненно поморщился и тяжело тряхнул головой, будто прогоняя горячечный сон. Мутный взгляд снова скользнул на книжный разворот с ровными строчками. Его собственный почерк в ней был третим по счёту. Первая треть книги была заполнена рукой Эгмонта, за ним - дяди Эйвона. Ричард задумчиво провёл пальцем по шершавой, уже пожелтевшей бумаге. Цифры, как и факты его жизни, были неумолимы. После вхождения в дела своей провинции, Ричард был вынужден сделать выбор. Скрепя сердце, он сделал упор на добыче камня: гранита, мрамора, известняка и песчаника, но и их сбыт обходился Надору в немалую сумму, из-за чего чистый доход получался до смешного мал. На это не повлияло даже недавнее обнаружение залежей крайне необычного мелкозернистого мрамора глубокого фиолетово-синего цвета с мерцающими как россыпь бриллиантов вкраплениями, которые в темноте при малейшей вспышке даже самого блёклого света, принимались переливаться и сиять будто звёзды на ночном небе. Столичные мастера, как рассказывали Ричарду, пришли в неописуемый восторг от даров скупых и угрюмых северных гор. Никто не ожидал, что глухое северное захолустье способно ещё чем-то удивить. Только вот плачевной ситуации с поборами это, конечно, не исправило. А что бы могло?.. Ричард устало потёр лицо. А потом зашарил по столу рассеянным взглядом. Ему бы сюда чашку крепкого шадди - такого, где ложка стоит вертикально от густоты и крепости напитка - да где тут в Надоре сыщешь хоть одну шаддийную или человека, умеющего обращаться с морисским орехом? Герцог Окделл поднялся, затушил пальцами оползшую чадящую свечу и со смирением опрокинул в рот остатки давно остывшего тизана из имбиря, корицы и гвоздики. Ночь заканчивалась и вскоре замок снова оживёт голосами и шагами немногочисленных домочадцев. Ричард, спеша нагнать упущенное за расчётами время, подхватил с кресла брошенный туда накануне тёплый плащ на волчьем меху и торопливо зашагал к дверям. Была у него идея заглянуть в одну из брошенных штолен. Когда-то в этом месте добывали драгоценные камни... бриллианты, кажется. Может, у Надора и не было шансов посоревноваться с южанами за качество и количество красивейших камней для украшений столичных дам, но если бы им удалось противопоставить природным богатствам других вотчин что-нибудь по-настоящему редкое и особенное, да ещё и преподнести это в дар королю в нужный момент, возможно тогда это хоть сколько-нибудь расположило бы правящую династию к угнетаемой провинции. Плевать уже на честь, дать бы людям возможность зажить по-человечески, а не впроголодь... На улице было холодно и безлюдно. Светлое полотно широко раскинувшегося неба золотилось с восточного бока в лучах поднимающегося зимнего солнца. Оно уже не грело так, как летом, и верхушки замёрзших гор, обиженные пренебрежением, угрюмо прятались в молочной дымке плотного утреннего тумана. Ричард глубоко вдохнул, но тут же закашлялся, почувствовав как мороз глубоко продрал горло. Хорошо. Пускай и больно. На воздухе он чувствовал себя чуть более живым, чем в замке. Выйдя со двора, он зашагал в сторону деревни, а там уже, не доходя до дворов поселян, сошёл на убегавшую в горы тропинку, которую скрыл белоснежный покров выпавшего ночью снега. Солнце заставляло снежинки ослепительно сиять и казалось, что Ричард ступал по драгоценностям, будто какой-нибудь разбалованный богатством, взбалмошный король. Дик даже весело хмыкнул - о, если бы! Им бы и сотой доли такой вот роскоши хватило бы, чтобы поставить Надор на ноги! Эти глупые, дурашливые мысли и солнечный день ещё долго удерживали улыбку на его губах. Тропа под ногами, извиваясь и петляя, огибала скалы и взбиралась всё выше и выше, пока не привела герцога Окделла на более-менее выровненную площадку перед чёрным зёвом пробитой в скале пещеры. Штольня была глубока и тесна, свод и стены её подпирали растрескавшиеся от времени обтёсанные дубовые брусья. Вынув из кармана огниво и кусочек кремня, он высек искру и запалил фитиль прихваченной в замке масляной лампы. Тяжёлая, с железным каркасом и мутными грязными стёклами, она ощутимо оттягивала руку, но с ней вступать в чёрный провал за порогом было значительно спокойнее. Стало очень тихо и пусто. Шаги его не подхватывало эхо, звук словно вяз в пространстве, как вязнет ступившая в смолу муха. Ричард не сразу почувствовал враждебность окружавших его каменных стен. Они угрюмо нависали над ним, провожая старческими сердитыми и слепыми глазами. Сухо сглотнув, Ричард прикрыл глаза и вытянул в сторону руку, кончиками пальцев коснувшись холодной породы. Камень злился, дичась и молча. Он, должно быть, прошёл уже сотни две бье вглубь, если не больше, миновав по пути два зала, где стены расступались в стороны, а потолок уходил вверх на три-четыре человеческих роста, когда что-то привлекло его внимание. Это была как будто пульсация, которую вдруг уловила его чуткая рука. Там, внутри камня, не слишком глубоко, но и не на виду. Заинтересованный, Ричард отставил лампу и присел на корточки, прикладывая к стене теперь уже обе ладони. Да! Вот же оно, так близко - это спрятанное сокровище! Он оживлённо огляделся в поисках какого-нибудь инструмента, но вокруг было пусто. Здесь давно уже не осталось ничего кроме старой пыли и не выметенных обломков камней. Ричард выбрал один покрупнее, обмотал ладонь оборванным подолом рубахи и стал бить. Наваждение это было или просто безрассудство - ведь куда разумнее было бы уйти и вернуться потом хотя бы с киркой, но Дик был слишком взволнован, чтобы так просто отступиться. Мысль о том, что горы, несмотря на обиду, всё же позволили своему неверному Повелителю разыскать драгоценное сокровище, которое могло бы помочь жителям Надора привлечь к своим бедам внимание равнодушного короля, заставила Дикона отбросить прочь все возможные сомнения. Он мечтал вернуться домой с решением! Он мечтал помочь своим людям! Ведь пошёл же однажды навстречу Окделлу один из Олларов, переступая через пролитую кровь и саднящую ранами разницу между старой и пришлой знатью... Ладонь ныла от отдачи и трения, натёртые мозоли лопались и кровили, но Дик не отступался. И вскоре разлом, осыпаясь крошкой и обломками, поддался, открывая глазам герцога крупный необработанный камень в форме почти идеальной капли, похожий больше на кусок заледеневшей талой воды, чем на минерал. Попадавший на него свет фонаря преломлялся, танцуя по стенам пещеры несмелыми белыми бликами. Крупный, с половину ричардовой ладони, это был алмаз, достойный королевского скипетра или короны. Задыхаясь от радости, Дик уронил окровавленный кусок породы, которым он разбивал стену, и прижался разгорячённым лбом к холодной стене. Его сердце наполняла благодарность. Ножом с фамильным вепрем в виде рукояти он попытался расширить возникшие вокруг алмаза трещины. Навалился, наклоняя лезвие и поддевая им камень. Ещё немного - и драгоценность окажется в его руке!.. Гора, застонав и заворчав как тяжело ворочающийся в алькове старик, содрогнулась и с потолка посыпались песок и пыль. Удерживавшие своды брусья натужно затрещали и поддались, обрушивая на голову онемевшего от ужаса Ричарда страшную тяжесть осевшей породы. Упавший обломок камня ударил лампу, разбивая стёкла и туша огонь. Далёкий тусклый свет, слабо сиявший где-то далеко, у входа в штольню померк и сгинул. Прикрыв голову руками, Ричард попятился прочь, но запнулся и упал. Его ударило по голове до искр в глазах. Потом ещё раз, и ещё. По плечу, спине и вскинутым рукам. Гора гудела и тряслась, возмущённая и гневная, и, казалось, не будет её суровой отповеди конца. Камни злились. Негодовали словно брошенные дети на своего жестокого Повелителя за пренебрежение, за одиночество, за то как долго их не слушали, позабыв о родных местах. Глухой низкий рокот где-то там, глубоко, под слоями породы, пугал до дрожи. Что стоило камням сойтись стёсанными гранями, чтобы раздавить обидчика, будь он хоть трижды Повелителем Скал! Оглушённый, Ричард лежал, боясь лишний раз пошевелиться. Наверное, впервые со времён варастийского похода он чувствовал нечто похожее - сопричастность унаследованной стихии. Ощущал её живую, осязаемую силу, которая вдали от гор казалась лишь далёким отзвуком старых нянюшкиных сказок. Может, голос гор ему только пригрезился? Хорошенького удара камнем по голове хватило бы, чтобы перед глазами возник и сам Леворукий со всеми своими кошками, куда уж там камнепаду с обыкновенным землетрясением... Грохот начал стихать и Ричард попробовал приподняться на локтях. Голова болела и кружилась, он чувствовал как стал мокрым висок и шея. Наверное, кровь. Он чуть помедлил, давая себе отдышаться, и подполз к ближайшей стене. Стиснул в трясущихся мокрых пальцах чудом добытый алмаз и тяжело привалился гудящим затылком к холодному камню стены. Было темно, воздух пробирался в лёгкие сквозь хрипы и надсадное сипение. Дик чувствовал оседающую на лице пыль всей своей кожей. Её было столько, что он удивился даже, как ещё может дышать. Где-то на задворках разума мелькнула мысль о родных. Мать придёт в отчаяние, когда ей доложат об обвале в штольне и пропаже сына. А Айрис, скорее всего, не оставит в покое шахтёров, которых снимут с работ, чтобы отправить разбирать обвалившийся вход в старую штольню. Стоило ли это всё суеты? Ричард почему-то был уверен, что обвал создали сами горы. Они не хотели отдавать Повелителя, всё ещё держа на него глубокую обиду. Да и Ричард тоже хорош - сунулся к ним вот так, с пустыми руками, не повинившись. Дар забрал, а что отдать взамен - не подумал. Горы, похоже, выбрали за него. И забрали самого Повелителя. - Злитесь?- тихо и хрипло произнёс он, погладив ладонью гладкую поверхность камня возле засыпанного щебнем и пылью бедра.- Я так надолго бросил вас... а вы тосковали? Ответом ему было настороженное молчание, в котором сквозил невысказанный упрёк. Тосковали. Ждали. Жаждали вернуть себе слышащего, чтобы поделиться наболевшим. Рассказать о чём шепчутся корни скал, про что сплетничают подземные быстрые речки. - Я останусь,- устало кивнул Ричард, снова гладя испачканной в крови ладонью стёртый сотнями шагов камень.- Я выслушаю всё, что вы захотите мне рассказать. Скалы отозвались новым рокотом - недоверчивым, задумчивым. Обида не рассеялась да и с чего бы? Скалы не привыкли к спешке. Скалы не доверяют так охотно как люди. Рокот смолк, но в глубоких пещерах и узких расщелинах заплутало его глухое, тихое эхо. Оно катилось вперёд и вперёд, проницая камень, проскальзывая в любые, самые крошечные трещинки: Повелитель вернулся! Повелитель слушает! Повелитель согласился остаться! Камни шептались, удивляясь таким новостям. Сколько лет прошло с тех пор, когда последний из сынов Лита по-настоящему обращал на них внимание? Сколько всего им хотелось рассказать ему! Дыхание скал, потревоженное радостным известием, проснулось и пробудило горы. А вместе с ними, рождённая у самых их корней, возникла песня. Не из тех, какие поют люди в праздник на Изломе, другие - степенные и обстоятельные, древние как сам мир. Совсем не похожие на быстрые, пульсирующие жизнью песни согретого солнцем юга. В голосе северных гор звучала величественность прошлого и отголосок вечности. Память, хранимая веками. Молодой, кипящий настоящим, сегодняшним днём, юг слишком ветренен, импульсивен и нетерпелив, чтобы быть с севером вровень. Песня южных гор полнится чувствами людей, их страстями и их мятежным духом. Песни южных гор, наверное, были похожи на песни синеглазого кэналлийца, которые Дик слушал, сидя возле камина в особняке на улице Мимоз, пьяный и мечтательный. Ничегошеньки не знающий о жизни и так часто ошибающийся в людях. Задохнувшись от накатившей на сердце острой как порез сталью тоски и боли, Дик зажмурился... и словно окунулся в воспоминания, весь, с головой. Ощутил на коже знойный жар и сухость во рту, какая бывает только на ярком полуденном солнце в жару. Его осоловелый полусонный взгляд скользнул с чужой, гордо вскинутой черноволосой головы, к плечам, не укрытым ничем кроме лёгкой рубахи. Никто не умел держаться в седле с такой грациозной небрежностью как Ворон, взлетавший на своего бешенного мориска! Изящная, в кольцах, рука, удобнее перехватила повод. Горьковато-терпкий запах ковыля, мятлика и солянки, принесённый порывом ветра со степи, ударил в лицо, закружил голову. "Держитесь крепче в седле, юноша, если не хотите насмешить весь полк своим неуклюжим падением. Спать верхом - это настоящее искусство и даётся оно, увы, не всем". В груди что-то болезненно сжалось. Он так долго удерживал мысли в узде, подальше от особняка на улице Мимоз и насмешливых синих глаз его хозяина, что потеря контроля теперь ощущалась сорванной плотиной, через которую хлестал бешенный поток неуправляемых воспоминаний. Он бежал тогда из столицы, едва сумев встать на ноги после отравления. Ни с кем не простившись, никого не предупредив. Практически налегке, взяв с собой лишь Сону и немного оставшихся денег, чтобы не погибнуть от голода в дороге. Он не представлял как объяснится с герцогиней и дядей, когда его догонят или опередят письма от возмущённого предательством Ричарда кансилльера. А граф наверняка напишет. И обличит его перед Мирабеллой, а то и всеми Людьми Чести как малодушного труса и не оправдавшего надежд подлеца. Мысль о побледневшей матери, выговаривающей ему за отказ от мести Ворону, заставляла Ричарда цепенеть от стыда и растерянности, но он продолжал свой путь в Надор. Другого дома у него не было. Впрочем... надолго ли? Если герцогиня отречётся от старшего сына, разве совесть позволит ему остаться, каждый день всем своим видом напоминая матери о неотомщённом Эгмонте? Даром, что дуэль проводилась на линии и мстить было по сути не за что... По счастью, писем из столицы так и не пришло. Ни на имя матери, ни на имя дяди. Ни через неделю, ни через две. Что случилось в Олларии после отъезда Ричарда, герцог Надора так и не узнал. Новости до глухого северного угла добирались месяцами и на перекладных. Весть о заключении графа Штанцлера в Багерлее в надорский замок прилетела много позже произошедших событий. Как и о многом другом, впрочем. Мирабелла и впрямь пыталась повлиять на Ричарда: хотела заставить вернутся в столицу и помочь Людям Чести свергнуть правящую династию, однако герцог Окделл упрямо отказал. Их гневные споры сотрясали стены эгмонтова кабинета, оставляя обоих обессиленными и разочарованными друг другом. Дик был уверен, родись Мирабелла мужчиной, и она сама, не медля, отправилась бы в Олларию со шпагой наперевес! Его мать была сильной, верной и гордой женщиной... Сколько ещё смертей близких она переживёт, прежде чем, наконец, надломится? Ричард вздохнул, вспоминая как маленьким болел грудной болезнью. В жарко протопленной комнате гуляли сквозняки от рассохшихся оконных рам и он прятался под шерстяным одеялом, высунув наружу только кончик носа. Нэн, сидя в кресле за вязанием рассказывала ему сказки, а любопытно поглядывавшие горничные забегали в диконову спальню, чтобы занести с кухни горячий тизан из заваренного шиповника, дикой ежевики, яблок и можжевельника. Суеты было вокруг маленького графа Горика!.. Зашедшая в комнату поздно вечером Мирабелла думала, что сын давно спит и потому не почувствует ласковой утешающей ладони, касавшейся мягких русых волос. Не услышит печального и беспомощного вздоха возле кровати. - Жаль матери,- с горечью прошептал Ричард, делясь этим с камнем. Какие бы мировоззрения их с Мирабеллой Окделл не разделяли, семью он любил. Как мог. Как умел. Потянувшись, Дик попробовал стащить с пальца перстень с карасом. Кольцо шло туго, словно противясь его воле. Не желая покидать хозяина. Почему? С ним ведь уже покончено. Долго ли он пролежит тут, истекая кровью, без воды и пищи, прежде чем его разыщут и разберут завал? - Не станет меня, верни силу в род,- попросил он у камня, всё-таки скрутив отцовский перстень с указательного пальца и кладя его рядом.- Пусть следующим Повелителем станет старший сын моей сестры Айрис. Она храбрая и решительная, в ней течёт хорошая кровь. Её сын будет достоен титула. Герцоги Окделлы будут жить и править этой землёй сколько достанет сил. А Ричард свою могилу уже нашёл. Камень к камню. Разве не хороша его смерть, как Повелителя Скал?