Так когда же наступить твоё "позже"?

Дождь стучал по крыше старой башни. Не эльфийское изящество, а просто каменная коробка на отшибе, которую они когда-то нашли и сделали своей. Эграссель сидел у камина, длинные светлые волосы были небрежно собраны в хвост, мешая, когда он наклонялся над древним фолиантом. Зеленые глаза бегали по строчкам, поглощенные чтивом. Он что-то бормотал, рисуя знаки в воздухе – холодные, синие искры. Лололошка стоял у маленького, запотевшего окна. Смотрел, как дождь смывает краски с осеннего леса. Его темные, растрепанные волосы падали на лоб. Голубые глаза отражали серое небо. В руке он сжимал две простые глиняные кружки. В одной – его чай, крепкий, с дымком. В другой – Эграсселев отвар из эльфийских трав, тонкий и горьковатый, как впрочем и всегда. Он подошел к креслу. Поставил кружку на столик рядом с книгой. – Твой. Уже остывает. Эграссель вздрогнул, оторвался от страниц. Взгляд был рассеянным, как будто он возвращался из другого измерения. – А? Да. Спасибо, Лоло. – Он взял кружку, не глядя, сделал глоток. Поморщился. – Сильно горчит сегодня. Лололошка молча сел на грубый деревянный табурет напротив. Выпил свой чай залпом. Горячий, обжигающий. Хоть какое-то ощущение. – Ты вчера не пришел, – сказал он тихо. Голос был ровным, но в нем что-то дрогнуло, как натянутая струна. – У костра. Я прождал всю ночь. Эграссель наконец поднял глаза. Взгляд его прояснился, но было в нем что-то виноватое, усталое. – Ох, прости. Совсем забыл. Этот ритуал лунной крови... Он требовал полной концентрации. До рассвета сидел. – Он махнул рукой, словно отмахиваясь от чего-то неважного. – В следующий раз, ладно? Расскажешь, о чем говорили. "В следующий раз". Эти слова висели в воздухе тяжело. Их было так много, этих "в следующий раз". За последние десятилетия больше тысячи. Лололошка смотрел на знакомое лицо. На высокие скулы, на безупречную кожу, на зеленые глаза, которые когда-то светились для него, а теперь чаще смотрели словно сквозь. Он видел, как Эграссель погружается все глубже в свои магические штудии, в эльфийские тайны, которые были для полукровки вечно "чужими и его не качающиеся". Как их общие вечера у костра сменились вечерами в тишине, где каждый был будто в своем мире. Как общие слова – смех, споры, глупости – куда-то ушли, оставив только быт и эту вежливую отстраненность. – О чем говорить-то? – спросил Лололошка вдруг. Не грубо, а с усталостью. – О погоде? О том, что крыша опять течет? Или о том, какой сложный был ритуал? Я ведь не пойму, Эграсса. Никогда не пойму толком. Эграссель отложил книгу. На его лице мелькнуло раздражение, быстро сменившееся уже привычной равнодушием. – Лоло, не надо так. Ты же знаешь, это важно. Важно для меня. Для нас в итоге. Когда я разберусь с этим потоком энергии Первой матери, мы сможем... – Что сможем? – перебил Лололошка. Его голубые глаза, обычно такие ясные, сейчас были темными, как море перед штормом. – Перенести башню на луну? Увидеть прошлое? Что это изменит здесь, Эграсса? Между нами? Ты живешь в завтра. В проектах. В вечности. А я... – Он встал, кружка в его руке дрогнула. – Я живу и хочу жить в сейчас. И в этом "сейчас" меня нет рядом с тобой. Ты где-то там. – Он ткнул пальцем в книгу, в воздух, где еще висели синие искры. – А я тут. С кружкой остывшего чая. И с мыслями, которые тебе давно неинтересны. Тишина. Только дождь и потрескивание поленьев. Эграссель смотрел на него, его зеленые глаза были широко открыты. Он видел боль. Настоящую, не театральную. И свою вину в ней. Но что он мог сказать? Что эти исследования действительно важнее? Что Лололошка не понимает его пути? Это была правда, но она резала, как стекло. – Я... я не хотел, чтобы ты так чувствовал себя, – пробормотал он. Слова звучали пусто. Дежурно. Лололошка усмехнулся. Коротко, беззвучно. В этой усмешке была вся их медленно утекающая вечность. – Ты не хотел. Но так получилось. Потому что твоя "важность" всегда громче. Потому что мои "сейчас" для тебя – просто фон. – Он поставил свою кружку на стол. Треснутый край – Лололошка любил эту кружку, она была по его мнению живой, неидеальной, но такой любимой. – Я уйду. На пару недель. К людям, у реки. Там осень. Рыбачить будем, глупости говорить. Без всяких ритуалов. Эграссель вскочил. – Лоло, подожди! Не надо уходить. Мы можем... поговорить. Сейчас. Лололошка уже был у двери. Натягивал потертый плащ. Обернулся. Голубые глаза встретились с зелеными. В них не было злобы. Только усталая, глубокая печаль и... прощание. – О чем, Эграсса? – повторил он свой вопрос. – У нас кончились общие слова. Ты не слышишь мои. А я не понимаю твои... я устал ждать, когда ты вернешься из своих вечных завтра и когда наступит это "позже". – Он открыл дверь. Ворвался запах мокрой земли и дождя. – Не жди. Не волнуйся. Вернусь... когда вернусь... Не знаю точно. Возможно когда пойму. Дверь закрылась. Не хлопнула – тихо щелкнула защелкой. Эграссель стоял посреди комнаты. Дождь стучал теперь громче. Его чашка с горьким отваром стояла на столе, парок еще вился. Чай Лололошки в треснутой кружке уже остывал. Он подошел к окну. Увидел удаляющуюся фигуру в плаще, шагающую под дождем по мокрой тропе, вниз, к людям, к реке, к простому "сейчас". Туда, где не было сложных ритуалов и вечных проектов. Туда, где его смех и глупости были кому-то нужны здесь и сейчас. Эграссель прижал ладонь к холодному стеклу. Долгая жизнь, медленное старение... но чувства, оказывается, могут умереть гораздо быстрее. Не от громкого предательства, а от тихого, ежедневного невнимания. От того, что двое бессмертных перестали идти в ногу, перестали видеть друг друга в потоке времени. Грусть накатила тяжелая, как мокрая земля за окном. Грусть от пустого кресла напротив, от остывшего чая в треснутой кружке, от осознания, что самые важные слова он так и не сказал, а теперь, возможно, и некому. Вечность вдруг показалась не даром, а огромной, пустой комнатой, где эхом отдаются только шаги ушедшего.