Венера-Юпитер

      Никита всегда чувствовал, что они с Давидом — словно две планеты, обречённые вращаться по своим орбитам: слишком близко, чтобы не заметить, и слишком далеко, чтобы столкнуться. Никита, с его разноцветными глазами, был, наверное, Венерой — загадочной, недоступной, всегда окутанной лёгкой дымкой одиночества.       А Давид с его тёплыми карими глазами, всегда спрятанными за бежевыми солнцезащитными очками, казался Юпитером — ярким, притягивающим, но таким огромным и далёким, что к нему невозможно было приблизиться. Он был Москвой, Никита — Питером, и, казалось, города между ними никогда не соединятся.       Они были друзьями. Просто друзьями. Проводили вместе дни напролёт, гуляя по городу, сидя на одной крыше, глядя на звёзды, и обменивались шутками, которые понимали лишь вдвоём. Но каждый такой момент, каждая общая улыбка лишь глубже вгрызалась в сердце Никиты, оставляя там горький осадок несбывшейся надежды. Он знал, что Давид значит для него больше, чем просто друг, но эта мысль была такой опасной, такой разрушительной, что он прятал её глубоко внутри, боясь даже намёка на изменение.       «Зачем мне быть отдельно от тебя?» — эта строка из песни Вани Дмитриенко часто крутилась у него в голове, когда он думал о своём недостижимом друге, и каждый раз в ней слышалась невыносимая боль от осознания, что они никогда не будут по-настоящему вместе.       Давид, в свою очередь, испытывал нечто похожее. Никита был для него якорем, спокойствием в сумасшедшем мире, но якорем, который всегда оставался на расстоянии. Его гетерохромия завораживала, а его редкий искренний смех был самой красивой мелодией, звучащей слишком редко.       Давид часто ловил себя на мысли, что ищет в толпе именно Никиту, его тонкую фигуру, его уникальный взгляд, но всегда приходил к выводу, что это лишь несбыточные мечты. Неспроста не подобрать пароли к сердцу, к которому так стремился. Он прятал свои чувства за непринуждённой улыбкой, за шутками, за наушниками, которые, казалось, ограждали его от мира, но на самом деле просто давали ему возможность подумать, помечтать о своём загадочном друге, и в этих мечтах всегда проскальзывала глубокая, безысходная печаль. Их связь казалась нерушимой, но лишь как дружба.

***

      Однажды Никита и Давид случайно столкнулись в центре города, где обычно бывало людно. Никита, как всегда, был в своей маске, а Давид в наушниках и очках.       Они шли навстречу друг другу, не сразу заметив. Когда их взгляды, наконец, встретились, на мгновение в воздухе повисло неловкое молчание.       — Ого, какие люди! — воскликнул Давид, снимая наушники и улыбаясь, пытаясь разрядить обстановку. Он опустил солнцезащитные очки на нос, и Никита увидел его карие глаза, в которых всегда читалось что-то родное. Никита чуть кивнул, его взгляд скользнул по улицам.       — Да, вот так встреча. Куда направляешься?       — Да просто гуляю, без цели, — ответил Давид, поправляя оправу. — А ты?       — Тоже. Захотелось выйти.       Они пошли рядом, неторопливо двигаясь сквозь толпу. Мимо них прошла молодая пара, держась за руки и весело смеясь. Девушка нежно поцеловала парня в щёку, и их смех эхом разнёсся в городском шуме. Никита невольно взглянул на эту сцену, и в его душе что-то тяжело опустилось. Он почувствовал, как напрягся Давид рядом с ним.       «По пятам друг за другом ходим, как ты там?» — промелькнуло в голове у Никиты, и вдруг это выражение показалось не весёлой игрой, а мучительной бесконечной погоней, где каждый шаг лишь увеличивает расстояние.       — Красивая пара, правда? — негромко произнёс Давид, словно пытаясь заполнить нарастающую тишину. В его голосе прозвучала нотка горечи, которая не ускользнула от Никиты.       Никита лишь хмыкнул в ответ, опуская взгляд. Он чувствовал, как сильно ему хочется протянуть руку, коснуться руки Давида, но внутренний голос кричал: «Нельзя. Вы просто друзья. Так и останется». От этого осознания сердце сжималось ещё сильнее, и казалось, что расстояние между ними, несмотря на их близость, становилось непреодолимым. В тот момент, глядя на проходящих влюблённых, Никита ясно понял, что они с Давидом словно обречены быть рядом, но никогда не вместе, как две линии, идущие параллельно. «А может быть, счастья нам не найти?» — эта мысль казалась теперь не просто вопросом, а приговором.

***

      Однажды вечером они снова сидели на их любимой крыше, высоко над городским шумом. На этот раз небо было усыпано особенно яркими звёздами, но их сияние казалось таким же недостижимым, как и сокровенные желания обоих. Никита снял маску, вдыхая прохладный вечерний воздух, и его разноцветные глаза сияли в темноте, отражая глубокую, почти всепоглощающую меланхолию, усугублённую недавним эпизодом в городе.       Давид, как обычно, был в своих очках, но он чувствовал взгляд Никиты на себе, и это лёгкое прикосновение взгляда вызывало одновременно и мимолётную надежду, и болезненное, почти физическое осознание невозможности.       — Знаешь, Никит... — начал Давид, его голос был непривычно тихим, заглушённым наушниками, которые он ещё не снял. Слова давались с трудом, словно каждое из них преодолевало невидимое препятствие.       Казалось, он боролся с собственной судьбой, пытаясь сказать нечто непоправимое.       Никита повернулся к нему, его сердце сжалось от предчувствия чего-то, что могло навсегда разрушить их хрупкий мир.       — Да?       — Я... я хотел тебе сказать кое-что, — Давид снял очки, и его карие глаза встретились с разноцветными глазами Никиты. В них читалось столько всего: волнение, надежда, страх и неприкрытая отчаянная уязвимость. Он сделал глубокий вдох, словно собираясь прыгнуть в бездну, понимая, что после этих слов их дружба может просто исчезнуть.       «Скажу спасибо городам, что не разделили нас», — пронеслось в голове у Давида, но тут же мелькнула мысль, что, возможно, они сами разделили себя.       — Мне кажется... мне кажется, я в тебя влюбился.       Сердце Никиты замерло, а затем забилось как сумасшедшее. Он не мог поверить своим ушам. Эта мысль, которую он так долго прятал, теперь была произнесена вслух, и не им самим, а Давидом.       «Люди, помогите дышать», — эти слова пронеслись в голове, но на этот раз они не были криком отчаяния, а скорее облегчённым вздохом, сменяющим многолетнюю боль.       — Давид... — выдохнул Никита. — Я... я тоже.       Наступила тишина. Она была наполнена неловкостью, облегчением и каким-то невероятным, почти неземным счастьем, рассеивающим прежнюю грусть. Давид медленно снял наушники, как будто открывая себя миру и, главное, Никите.       — Правда?— голос Давида дрожал, не веря своему счастью, которое ещё минуту назад казалось абсолютно невозможным.       Никита кивнул, его разноцветные глаза блестели от непролитых слёз, которые теперь были слезами радости. Он протянул руку и осторожно коснулся щеки Давида. Кожа Давида была тёплой, живой.       — Правда, — прошептал Никита. —Ты Венера, я — Юпитер... но мы на одной орбите.       Давид улыбнулся, его улыбка была самой искренней, которую Никита когда-либо видел. Он наклонился и нежно поцеловал Никиту. Поцелуй был лёгким, неуверенным, но полным обещаний. Обещаний о будущем, где они больше не будут двумя отдельными планетами, а единым целым, кружащимся на одной своей орбите, забыв о прежней, казавшейся такой беспросветной грусти.       «Так много пути с тобой мы прошли, чтобы найти своё место вместе», — подумал Давид, прижимая Никиту ближе.