Больно

             Утро пришло не мягким светом, а холодным ударом по вискам. Ни дождя, ни пения птиц — только равнодушное серое небо за окнами и влажная тяжесть в воздухе, от которой хотелось молчать.       Кармилла вновь была в форме — халат выглажен, шаг точен, волосы забраны назад, лицо бесстрастно. Она стояла перед зеркалом в ординаторской, изучая своё отражение с тем же вниманием, с каким рассматривают рентген снимка — в поисках трещин. Их не было. Но она знала: всё, что хрупко, не всегда видно снаружи.       В коридоре снова пахло антисептиком и слабой, приторной хлоркой. Медсёстры болтали в полголоса. Тележки с препаратами скрипели, как всегда. Пациенты сидели у стен, сверля пол уставшими глазами. Всё шло, как должно было идти.       Морде появился позже. Такой же, каким его привыкли видеть — строгий костюм, очки на переносице, даже трость, как будто он заранее приготовился к роли. Он кивал дежурным, выдавал распоряжения, и в нём не было ни намёка на то, что прошлой ночью кто-то держал его руку с той же дрожью, с какой держат руку умирающего.       Их взгляды встретились у перекрёстных коридоров. Один миг. Секунда. В ней — всё: и память, и запрет, и молчание.       — Доктор Кармайн, — ровно, формально, публично.       — Доктор Морде, — в ответ, без лишнего.       И каждый прошёл мимо.       Так, как будто не было поцелуя. Как будто не было стеклянной палаты только для них двоих. Как будто не было дрожащих рук и солёных слёз.

***

      Позже, в ординаторской, Вельвет шепнула Валу и Воксу:       — Видели, да? Как будто два айсберга столкнулись — и оба делают вид, что на них не трещит лёд.       Вокс усмехнулся в ответ.       А Кармилла в это время стояла у окна. За стеклом начался дождь — слабый, едва ощутимый, но холодный. Он был слишком похож на ту ночь.       И всё же... она оставалась. Работала. Молчала. Потому что больница святого Иоана не прощала слабости.       Даже если та была тёплой и настоящей.