Gott ist tot

Глава I-I

Живой человек

1 марта, 1906

Служанка целый час оттирала пол от спекшейся крови, но пятно возле моей кровати она пропустила. Не могу перестать на него смотреть. Эрик все еще в карцере. Старик Эшби до сих пор ничего не решил с отчислением. Лавье подслушал их разговор с Освальдом. Освальд вопил, что Леншерр опасен для остальных учеников, а старик Эшби просил не делать преждевременных суждений. Возможно, у Эрика есть шанс. А у меня он есть? Все еще тошнит.

2 марта, 1906

После уроков не знал, куда пойти. Ноги сами привели в капеллу. Внутри никого не было. Только тающие свечи и густая, молчаливая тишина. Отец Давид пришел под вечер, когда за крохотным окном уже стемнело. Он предложил помолиться вместе, но я покачал головой и ушел. За все это время я не нашел ни одного подходящего для молитвы слова. Просто надеюсь, что Он поймет.

2 марта, 1906. Ночь

Ночью не смог уснуть. Босиком побежал к карцеру и всадил в большой палец ноги занозу. Наверное, она от разбитого Эриком стула. Мы до сих пор как следует не убрались в комнате. Я уселся под дверью карцера и стал негромко стучать. Эрик не отвечал. Я подумал, что он спит и уже хотел уйти, но внезапно услышал возню. Спустя пару мгновений из-за двери послышался тихий вопрос. Эрик спросил, жив ли он. Я вцепился в колени так сильно, что руки заболели. У Майкла до сих пор половина лица перебинтована. Генри вчера навещал его. Он сказал, что зрелище жалкое, и мне не стоит появляться в лазарете в ближайшие дни. Я ответил Эрику: «Да». Эрик сказал: «Жаль» и замолчал. Черная яма поглотила меня целиком.

3 марта, 1906

Старик Эшби весь день нас опрашивал. По одному. С кем-то он разговаривал пять минут, с кем-то полчаса или час. Я не знаю, сколько времени он разговаривал со мной. Мне показалось, что целую вечность. Я думал, что он будет ругаться и злиться. Возможно даже кричать, хотя я никогда не видел, чтобы старик Эшби кричал. А он просто сказал, что тоже когда-то давно был мальчишкой и учился в пансионе. И добавил: «Порой грань между пороком и добродетелью стирается настолько сильно, что отличить одно от другого не предоставляется возможным. Чарльз, ты поможешь мне разобраться в том, что произошло?» Я кивнул, хотя сам так и не смог разобраться. Просто решил рассказать правду. Возможно, из-за нее (или меня?) исключат Эрика, но после случившегося, я бы не смог солгать. Тогда старик Эшби спросил, почему в декабре я подрался с Майклом. Ему стоило бы сказать «избил», но он почему-то не стал этого делать. В декабре я промолчал, а сегодня рассказал все. И про слово "жид", и про разбитые часы отца, и про записку на английском. Я уже готов был услышать выговор, как вдруг старик Эшби спросил меня об отце. Я рассказал, что он погиб в звании капитана в 1901, во время Бурской войны. А потом уставился на перо, торчащее из чернильницы, и добавил, что моя мать не смогла пережить этой утраты. «Мне жаль, что я так поступил с Майклом, но эти часы много значат», — сказал я и чуть не заплакал. Старик Эшби ответил: «Покаяние приходит к кающимся, милость — к сокрушенным сердцам» и попросил рассказать про инцидент между Эриком и Майклом. Да, он назвал это инцидент. Равнодушно и буднично. Просто инцидент. Бездонная черная яма, которая заполнила меня, как оказалось, была обычным инцидентом. Я честно сказал старику Эшби, что меня не было в комнате, когда все началось. Я был в столовой на обеде, и появился в дверях спальни только под конец инцидента. «Я знаю только то, что Майкл своровал мой дневник». «А что было в твоем дневнике?» — спросил старик Эшби. Мой ответ был коротким. Таким же, как слово инцидент. «Я».

5 марта, 1906

«Cor mundum crea in me, Deus, et spiritum rectum innova in visceribus meis» Утром отец Давид читал псалом о Покаянии. Я беспокоюсь, когда думаю об Эрике. Сможет ли Бог его простить?

5 марта, 1906. Вечер

Генри затащил меня на этаж к младшекурсникам. Сказал, что я обязан это увидеть. Как оказалось, у нескольких из них расшатались молочные зубы, и они решили на спор их вырвать. Генри пообещал дать три франка тому, кто первым вырвет зуб и при этом процитирует Цицерона. Я глубоко вздохнул, но не стал ничего говорить. Победил самый мелкий. Растрепанный и светлый мальчишка, которому форма была велика в два раза. Кажется, его зовут Жан. Он вырвал зуб и прокричал: «Dum spiro, spero!» Генри захлопал так сильно, что у меня зазвенело в ушах, а я… я улыбнулся. А потом увидел кровь, стекающую с губ Жана и побежал в клозет.

6 марта, 1906

Освальд раздал корреспонденцию. Генри пришло письмо от родителей с обещанием лишить всех карманных денег, если он провалит весенние экзамены. Он пожал плечами и, скомкав лист, бросил его ведро. Я бы поступил так же. Мы с октября месяца не видели своих карманных. А мне пришла посылка. Сэр Харлоу прислал том Аврелия «К самому себе». Генри тут же выхватил книгу и, открыв случайную страницу, процитировал слова о добродетели. Из страниц выпала маленькая записка. Я успел схватить ее первым. В ней сэр Харлоу написал: «Если чувствуешь себя потерянным, читай. Если чувствуешь себя слабым, перечитывай. Если ничего не чувствуешь — встань». Я спрятал записку во внутренний карман пиджака. Она была теплой, пусть и сухой.

8 марта, 1906

Днем проводили тренировку по регби. Старик Эшби пообещал отстранить от игры всех, кто получит на экзаменах оценки ниже «хорошо». Вот теперь Генри всерьез заволновался. Он попросил меня позаниматься с ним историей и математикой. Я согласился, решив, что заодно и сам подтянусь. На самой тренировке у меня появилось странное, тягучее чувство, будто я что-то забыл. Будто кого-то не хватает. Не хватало Эрика. Я не навещал его после того ночного разговора. Не могу себя заставить.

8 марта, 1906. Ночь

Я плохой друг?

10 марта, 1906

С утра сбегал в булочную. Купил засахаренные орешки и два простых пирожных. А потом долго стоял на пороге лазарета и никак не решался войти. Вспоминал, каким был Майкл тогда и боялся того, каким он может оказаться сейчас. На самом деле зря. Майкл выглядел здоровым. Только двух передних зубов не хватало и нос стал похож на кривую запятую. Он отвернулся, когда увидел меня. Я прошел внутрь, положил на его тумбу орешки с пирожными и сразу направился обратно к двери. Уже взялся за ручку и хотел выйти, но не смог. «Зачем ты это сделал?» — спросил я, не оборачиваясь. Я затылком почувствовал, как Майкл перевел на меня взгляд. Сердце застучало так громко, что я побоялся не услышать его ответа. «Ты носишься со своим дневником, как сумасшедший. Просто захотел это сделать». Майкл говорил медленно, со свистящим хрипом, так, будто каждое слово давалось ему с трудом. «Я видел ту страницу. Даже начал ее зачитывать перед всем Домом. До слов про красивые руки оставалась ровно одна строчка. Жаль, что я не успел». Майкл зашелся в хриплом кашле, а я перестал дышать. «Всегда думал, что ты паразит, прицепившийся к Генри. А оказалось, что ты просто извращенец-жидолюб». Я почувствовал такой жар, будто меня облили кипятком. Но не смог ничего ответить. Просто убежал. Спрятался в старой конюшне, забился в самое дальнее стойло и заплакал.

12 марта, 1906

На тренировочной поляне взошла трава. Эрика выпустили из карцера. Он первый человек на моей памяти, который просидел взаперти две недели. На уроке латинского Генри пообещал устроить целый festes в честь такого события. Не знаю, получится ли у него. Старик Эшби не исключил Эрика, но запретил посещать любые мероприятия, запретил покидать стены пансиона, обязал приходить на каждую утреннюю службу и… наказал помогать смотрителю на территории пансиона. И все это до самого конца триместра. Я не смог заговорить с Эриком. Все уроки бросал на него косые взгляды и рассматривал. Он похудел. Глаза сильно впали, щеки тоже. Он выглядит совсем прозрачным, но все так же прямо держит спину. Мне становится нехорошо, когда я вспоминаю тот день.

12 марта, 1906. Ночь

Генри все-таки сходил к Освальду. Соврал, что у него износились туфли. Освальд, скрипя зубами, выдал ему пятнадцать франков. Этого хватило на все задуманное. Вечером Генри заплатил служанкам и после отбоя мы всем Домом спустились в прачечную. Я давно в ней не был. Даже сегодня не хотел, но Генри буквально выволок меня из спальни. Кто-то из ребят стащил кружки из кухни. Одной, правда, не хватило, но Генри быстро выкрутился и решил пить из фляги. Он разлил по кружкам шнапс, каждому выдал по самокрутке и, подняв свою флягу к потолку, изрек: «Qui vincit, non iudicatur». Остальные хором повторили его слова. Промолчал только я. Хотя, Эрик, кажется, тоже.

14 марта, 1906

Занимались с Генри историей. Напоминал ему причины французской революции 89-го, с нее перетекли к швейцарской. Случайно задели беспорядки на Востоке Европе, и тут же получили предупреждение от мадам Поль. Она пригрозила вышвырнуть нас из библиотеки, если продолжим обсуждать Россию. Мы переглянулись и замолчали. А потом Генри спросил, почему я избегаю Эрика. Так спокойно и безразлично, будто ему это не интересно. Придурок. Я ответил, что не избегаю Эрика. Мы оба знаем, что я соврал.

17 марта, 1906

На деревьях распускаются почки. Сегодня играли против третьего курса. Размазали их, как сосунков. Я весь матч просидел на скамейке запасных, Генри решил не брать меня в основной состав. Не потому, что я обуза, а потому что я сам попросил его об этом перед матчем. Просто не хотел играть. Эрику не разрешили даже посмотреть, он весь день копался в саду.

18 марта, 1906

Майкла выписали из лазарета. Когда мы его застали в спальне — он собирал вещи. Кто-то из ребят спросил: «Все-таки переводят?» Майкл злобно на меня взглянул и ответил: «Да». Когда он вышел из комнаты вместе с вещами, Луис рассказал, что родители Майкла пригрозили жалобой в кантональный департамент образования, если старик Эшби не исключит Эрика. Старик Эшби пожал плечами и предложил перевести Майкла в Сьон, если его родителей не устраивает дисциплина в Сен-Жермен. Мне жаль Майкла. Я не чувствую ту черную яму, но чувствую вину.

20 марта, 1906

Эрик подошел ко мне и спросил, будем ли мы продолжать заниматься языками. Я посмотрел на него и тут же отвел взгляд. Вспомнил, с каким лицом он заносил сломанную ножку стула над лежащим в крови Майклом. Вспомнил, сколько ярости было в его серых глазах. Я не смог ответить, не хватило слов. Просто кивнул и улизнул, пока Эрик не попытался продолжить разговор. Кажется, черная яма никуда не исчезала. Я просто научился с ней жить.

21 марта, 1906

Часто думаю о словах Майкла, сказанных в лазарете. Он был не прав и переврал мои записи. Но почему-то меня все равно тошнит.

23 марта, 1906

Сначала занимался с Эриком, потом с Генри. Было тяжело, но я справился. Когда закончили, решили остаться в библиотеке и сыграть несколько партий в шахматы. Генри почему-то считает, что за зиму стал умнее. Не стал. Перед началом игры он провозгласил: «Vincere est mentem capere, non regem». Когда через пару минут я добил его матом, он послал меня к черту и встал из-за доски. Вместо него сел Эрик. Даже не спросил, хочу ли я с ним сыграть. Просто сел за стол. Он расставил фигуры и отдал мне преимущество. Молча и снисходительно, так, будто в нем нуждался именно я, а не он или Генри. Неожиданно я захотел врезать Эрику. Не просто за шахматы, а за все, что он натворил в последний месяц. За яму, с которой мне пришлось научиться жить. Сначала Генри внимательно следил за нашей молчаливой игрой, но примерно на тридцатом ходе сдался и ушел из библиотеки. Мы остались с Эриком вдвоем. Мне стало очень душно и захотелось уйти, но я продолжил игру. Когда Эрик выставил мне первый шах, я поднял на него глаза и наконец озвучил то, что вынашивал в себе целый месяц. «Я думаю, ему было очень больно», — сказал я и убрал короля из-под атаки. Эрик не отводил взгляда от доски. «Я думаю, тебе бы было больнее», — ответил он и поставил мат.

25 марта, 1906

Давно не было дождей. Земля потрескалась. Генри попросил его прикрыть и сбежал из пансиона. Вчера он получил записку от Рэйвен. Таким радостным я его не видел с той самой победы на матче в феврале. Он прыгал так, что кровать под ним чуть не хрустнула. Я порадовался вместе с ним, а потом стащил из-под его матраса самокрутку и улизнул в прачечную. Захотел побыть один. В прачечной никого не было, только бурлящий за спиной котел. Я прикурил, громко выругался и ударил ногой по котлу. Не знаю, почему.

26 марта, 1906

Скоро начнутся экзамены. Я перестал крепко спать. Генри по ночам часто бегает в клозет, а Эрик безостановочно шуршит книгами. Они оба меня раздражают.

27 марта, 1906

Сегодня последний день занятий. Старик Эшби разрешил провести тренировочной матч. Следующий будет только после пасхальной службы, когда половина пансиона разъедется по домам. Сначала я думал, что не буду играть. Не было настроения. Но потом заметил, как Эрик стрижет кусты на соседней лужайке и искоса поглядывает на поле. Я не мог ему врезать, но знал, что задохнусь, если не сделаю хоть что-нибудь. Я играл так, как никогда раньше. Злобно и агрессивно. Посадил ссадины на руке и щеке, зато забил четыре гола и опрокинул Грабова. Я не обуза. Я просто полный идиот.

28 марта, 1906

Писали экзамены по французскому и математике. Думаю, с первым я справился отлично, а по поводу второго не уверен. Но мне спокойно, чего не скажешь о Генри. Вечером он выкурил три самокрутки, и я еле отобрал у него четвертую. Он боится, что больше никогда не сыграет в регби. Придурок.

29 марта, 1906

Порой у меня не хватает слов, чтобы описать Эрика. Он пугает меня, но никого более живого я не встречал. Он не декларирует философию Ницше, он кажется ее доказательством. И иногда я думаю, что сгорю, если не отойду от него хотя бы на шаг. Мы с Эриком сдали философию на «отлично». Генри — на «хорошо». Тема нашего устного экзамена звучала так: «Человеческая природа и цена свободы. Гуманизм в эпоху страха». Мистер Хедли спросил: «Может ли человек быть свободным и при этом оставаться добродетелем? Или свобода — это право творить и зло, и добро?» Генри ответил сразу, без запинки и в своем духе: «Я считаю, что свободный человек это тот, кто может выбирать между добродетелью, девчонками и бутылкой. А для всего остального есть старик Эшби. Если я до сих пор не попал в карцер — значит, я живу по совести». Эрик его перебил: «То, что ты назвал — это не свобода, а слабость. Свобода — это воля. И возможность идти вперед несмотря на весь мир позади. Гуманизм создан для того, чтобы сделать из людей беспомощных мечтателей». Я повернулся к Эрику. Посмотрел на его непроницаемое лицо и подумал, что он не прав. Знал, что он не прав. «А если воля ведет к насилию? Если путь к твоей цели лежит на чьих-то костях, это все еще добродетель?» — спросил я. На этот раз я не запинался и не прятал взгляд. Мы смотрели друг на друга бесконечно долго. А потом он наконец ответил: «А если ты знаешь, что человек собирается совершить насилие над другим, ты остановишь его или предпочтешь остаться гуманистом?» «Я найду другой способ, не прибегая к насилию», — ответил я. «Даже в том случае, если жизнь одного из самых близких тебе людей находится под угрозой?» — парировал Эрик. Я вздрогнул и все-таки отвел взгляд. Любой мой ответ на этот вопрос был бы неправдой. Тогда мистер Хедли встал между нашими партами и сказал: «Иногда добродетель — это способность ударить первым. Иногда — промолчать. Это вопрос совести, джентльмены. Вашей, а не моей».

2 апреля, 1906

Распустились первые листья каштана. Пришла весна. Не хотел ничего писать, много думал. Не об экзаменах, а о словах Эрика. Избил бы я Майкла, если бы он поступил так же с Генри или Эриком? После экзамена по богословию я нашел ответ. Да. Я бы избил Майкла. В этом мы похожи с Эриком. Вот только я знаю, что такое раскаяние, а он считает, что был безоговорочно прав.

2 апреля, 1906. Вечер

После отбоя мы сбежали к озеру. В прачечной стало слишком жарко и с нас ручьями стекает пот. Впереди еще два дня экзаменов, а Генри уже выменял у кого-то из старшекурсников ром. Сегодня мы узнали оценки за математику. Генри сдал на «хорошо» и сказал, что это обязательно нужно отпраздновать. Мы уселись на берегу и стали кидать в озеро камни. Они проваливались в воду с громким хлюпаньем. Неожиданно Эрик спросил, сохранилась ли моя вера в Бога. Я ответил, что да. Тогда он спросил, почему я в Него верю. Несколько месяцев назад я бы ответил просто: «Так правильно». Но сегодня я сказал кое-что другое. «Я не верю в воздаяние. И не думаю, что за одну самокрутку и пару глотков рома попаду в ад. Просто знаю, что иногда молитвы срабатывают». Генри рассмеялся и чуть не пролил ром из фляги. Он спросил, какая из моих молитв сработала. Я не стал рассказывать, как просил Бога о выздоровлении Майкла. О том, что просил оставить Эрика в пансионе — тоже не рассказал. Просто кивнул на озеро и сказал Генри, что если он стоик, то обязательно залезет в него голышом. Мне не пришлось повторять дважды. Генри на ходу сбросил с себя одежду и сверкая задницей под лунным светом нырнул в воду. Эрик, смеясь, последовал его примеру. Я остался на берегу. Пил ром, курил, смотрел на них и думал. Если бы Бога не было, я бы никогда не узнал, что любовь может быть такой.

4 апреля, 1906

Сдали последний экзамен по истории. После обеда Освальд объявил, что мы можем посмотреть на свои табели. Я почти остался в отличниках, всего две оценки «хорошо» во всем табеле. У Генри наоборот, всего две «отлично», по истории и французскому. Эрик получил единственное «отлично» за латинский. Я за него очень рад.

5 апреля, 1906

«Despectum et novissimum virorum, virum dolorum et scientem infirmitatem… Ipse autem vulneratus est propter iniquitates nostras» Ходили на предпасхальную службу в Собор Святого Петра. Там были девчонки из соседнего пансиона. Генри затерялся в толпе, как только их увидел. А потом я внезапно почувствовал знакомый запах выпечки. Рэйвен вместе с Генри стояли у меня за спиной и держались за руки. Возможно, Генри тоже стоило бы распять. Не зря же он на четырнадцатое февраля назвал себя Христом.

5 апреля, 1906. Вечер

После прошедших экзаменов старик Эшби сжалился и разрешил нам сыграть матч, не дожидаясь Пасхи. Даже Эрика допустил! Мы играли в разных командах, я за синих, он вместе с Генри за красных. Я считаю, что выиграл этот матч, хоть счет и говорит об обратном. Et leones contra leones pugnant Из-за меня Эрик не забил ни одного гола. Мы играли друг против друга, забыв о командах. Это был важный матч. Почему-то я думал, что если не смогу остановить Эрика на поле, то не смогу остановить его нигде.

6 апреля, 1906

Сэр Харлоу прислал письмо. Он ждет меня дома на весенних каникулах. Он прислал деньги и передал указание Освальду озаботиться покупкой билетов на 10 апреля. Вот черт. Генри останется в пансионе. Эрик тоже. Один я проведу целых две недели вдали от булочной, регби, шнапса и самокруток. Генри обещал писать, но, думаю, он опять забудет.

7 апреля, 1906

Генри пообещал сделать последние выходные перед моим отъездом незабываемыми. Я бы порадовался, но я слишком хорошо знаю Генри. Сразу после утренней службы мы ушли из пансиона. Сначала зашли в булочную, а потом двинулись к стене Реформации. Генри отвесил реверанс каждому из деятелей кальвинизма, а затем прямо на пятке Нокса ржавым гвоздем нацарапал наши инициалы. Эрик внимательно осмотрел проделанную работу и сказал, что нашим потомкам не повезет. Я спросил почему. Эрик состроил очень серьезную рожу и ответил: «Потому что их отцы — идиоты». Я рассмеялся, а Генри пихнул его в плечо. Закончив со стеной Реформации, мы сделали небольшой круг по городу и заглянули в парк при университете. Когда я увидел Рэйвен с еще одной девчонкой из пансиона, то сразу понял, зачем Генри затеял эту прогулку. Меня это так разозлило, что я ушел обратно в пансион, даже не поздоровавшись с Рэйвен. Теперь мне стыдно, но я не виноват, что Генри такой придурок.

7 апреля, 1906. Вечер

Генри с Эриком вернулись после обеда. Я не хотел с ними разговаривать, но Генри принес засахаренные орешки и две самокрутки. Вытекает ли из этого, что цена моей гордости равна двум самокруткам и кульку засахаренных орешек? Ответил бы Ницше на этот вопрос?

7 апреля, 1906. Ночь

Вместо озера пошли в курятник. Все зимние плюсы курятника весной превратились в минусы. Там было не только чертовски жарко, но и дерьмо воняло так сильно, что перебивало запах табака. Генри предложил сходить завтра в «Маленькую Лилию». Я спросил: «А как же Рэйвен?» Он ответил: «Рэйвен — это Рэйвен. А Маленькая Лилия — это Маленькая Лилия. Их нельзя сравнивать». Я кивнул, будто понял. На самом деле ни черта не понял, но Эрик согласился, поэтому я тоже сказал, что пойду.

8 апреля, 1906

Я надеялся, что Генри оставит затею с «Маленькой Лилией», но он ушел в нее с головой. Весь день нараспев говорил про «лучший вечер весны». Эрик молчал. Я тоже.

8 апреля, 1906. Ночь

Ненавижу Генри. Ненавижу Эрика. Ненавижу «Маленькую Лилию».

10 апреля, 1906

Сел на поезд до Парижа. К черту. Не хочу ничего писать.

10 апреля, 1906. Вечер

Пытался уснуть — не получилось. Пытался написать о произошедшем — чуть не сломал перо.

12 апреля, 1906

Наконец добрался до Оксфорда после дороги через половину Европы. Сэр Харлоу встретил меня на пороге скупым рукопожатием и сразу поднялся в свой кабинет. В следующий раз мы увиделись только на обеде. Он читал свежую прессу, а я ковырялся вилкой в рагу. Зачем он вообще пригласил меня на каникулы, если не собирается разговаривать со мной? Хотя… Если бы я остался в пансионе после произошедшего, то, наверное, окончательно бы сошел с ума.

12 апреля, 1906. Вечер

До ужина просидел в библиотеке. Читал все, что попадалось на глаза. Даже не помню, кого именно. То ли Рильке, то ли Аквинского, то ли Берка. Просто хотел перестать думать. Не получилось.

12 апреля, 1906. Ночь

Сэр Харлоу не трогал ничего в моей комнате с момента осеннего отъезда и от этого еще хуже. На столе стоит фотография матери и отца. Я отвернул их, чтобы они не смотрели. Надеялся, что после долгой дороги и четырех пересадок смогу уснуть. Не смог, поэтому сел за дневник. Пытался описать произошедшее несколько раз. Не вышло. Все исписанные листы я вырвал и бросил в камин.

13 апреля, 1906

Попытался написать Эрику письмо, но сразу же сжег. На какое-то мгновение мне показалось, что за окном радостно кричит Генри.

13 апреля, 1906. Ночь

Внутри «Маленькой Лилии» было душно, воняло потом и дешевыми духами. Генри напился как свинья и ушел танцевать с двумя женщинами. Так, будто утром не носил форму пансиона, а накануне не держал Рэйвен за руку. Может, если бы я не отказал ей тогда, все вышло бы иначе? Пока Генри танцевал, кто-то из посетителей отправил к нашему столу девушку. Она была темненькой, чуть старше нас. Почти раздетая. Тот посетитель указал на меня пальцем и заявил: «Мадемуазель, я думаю, этому мальчику пора размяться. Я даже готов внести за него плату». За его столом все рассмеялись. А я почувствовал, как шею обдало кипятком, но промолчал. Просто смотрел, как она улыбается, подходит ко мне, медленно снимает перчатку и взмокшей ладонью касается моего лица. Это было как удар током. Также неприятно. Я до сих пор чувствую на щеке этот липкий след. Кажется, я отстранил голову, и тогда Эрик встал. Он увел девушку и объяснил ей, что я не нуждаюсь в этом. Так и сказал. При всех. Я так сильно разозлился, что вскочил и со всей силы врезал Эрику. Он чуть не упал. А потом я сказал, чтобы он прекратил меня спасать. Сказал, что не нуждаюсь в этом. Сказал, что он не Бог. Сказал, что я не калека, которого нужно держать подальше от женщин. Сказал, что я не… Последнее слово я не сказал. Но, думаю, Эрик все понял. Он долго смотрел мне в глаза. Неправильно долго. А потом поджал губы, кивнул, и ушел из «Маленькой Лилии». Рядом кто-то засмеялся, а мне показалось, что воздух пропал. Я сорвал с себя галстук и вышел на улицу. Меня стошнило прямо у бочки с водой. Наверное, я вырву эту запись из дневника. И из себя, наверное, тоже.

14 апреля, 1906

Мне хочется убить Эрика, а потом себя.

14 апреля, 1906. Ночь

Я написал ему огромное письмо. Начал со слов: «Дорогой Эрик Леншерр», закончил словами: «Надеюсь, ты меня поймешь». На самом деле я написал всего семь слов и сжег их. Я не думаю, что он меня поймет. Я сам только сегодня понял, почему рядом с Эриком меня поглощает черная яма. Я никогда не чувствовал такой страх.

15 апреля, 1906

Мы с сэром Харлоу сходили на Пасхальную службу. Я впервые вышел из дома с момента приезда. Кажется, я забыл, что нахожусь в Оксфорде. У меня такое чувство, что меня здесь нет. Чувство, что меня нигде нет. Во время службы я думал только об одном. Если любовь Бога безгранична, то сможет ли он полюбить меня? Жаль, что я не услышал от Него ответ. Или Он тоже все понял и отвернулся от меня?

16 апреля, 1906

Ночью я плакал. Майкл был прав.

17 апреля, 1906

Нашел в библиотеке Ницше. Начал перечитывать и вспомнил посвящение Эрика. Осознал, что никогда его не забывал. Захотел сжечь Ницше.

18 апреля, 1906

Утром пришло письмо от Генри. Он всегда забывает писать, поэтому я решил, что случилось что-то плохое. Оказался прав. После рассказа о пасхальном матче и судном дне в курятнике, Генри написал, что Эрик угодил в лазарет. Неужели он прислал письмо ради этой идиотской шутки?

18 апреля, 1906. Вечер

А вдруг Генри не соврал про лазарет?

18 апреля, 1906. Ночь

Не мог заснуть. Думал о письме Генри. Кажется, я ненавижу Эрика. И боюсь, что он может умереть.

19 апреля, 1906

За завтраком не выдержал и попросил сэра Харлоу отправить меня обратно в пансион, не дожидаясь окончания каникул. Он даже не спросил, почему я не хочу остаться. Просто сделал пару глотков чая, кивнул и вернулся к своей газете. Отреагировал бы так же мой отец?

19 апреля, 1906. Ночь

Мне страшно. Сэр Харлоу сказал, что я могу уехать завтра же. Я не знаю, хочу ли. Вдруг Генри поймет, почему после его письма я вернулся на неделю раньше? А Эрик?.. Что произойдет, если он поймет?

20 апреля, 1906. Вечер

Я уже в Париже. Миновал Дувр, Ла-Манш и Кале. Поезд в Женеву отправится через полтора часа. От вида любой еды меня тошнит.

21 апреля, 1906

На территории пансиона зацвела сирень. Я вернулся.

21 апреля, 1906. Вечер

В пансионе пусто. На весенние каникулы остались несколько преподавателей, отец Давид и чуть больше десятка ребят. По приезде я застал их лежащими на траве перед пансионом. Они загорали. Среди ребят не было знакомой худощавой нескладной фигуры, зато была рыжая кудрявая макушка. Услышав мой голос, Генри подпрыгнул и встретил меня так, будто я был Колумбом вернувшимся из первой экспедиции. Жаль, что мое открытие не было таким же великолепным, как Америка. Генри повис на моей спине и заставил подниматься в спальню вместе с ним. Сказал, что во время моего отсутствия он чувствовал себя Пенелопой ждущей Одиссея, и теперь мне придется взять ответственность за его страдания. Все то время, пока я раскладывал вещи из чемодана, Генри шатался за моей спиной. Я знал, что он хочет спросить, поэтому пошел в атаку первым. «Я вернулся, потому что не смог найти в Лондоне женщину лучше мадам Рено». Генри аж хрюкнул от смеха. «А еще я разбил любимую вазу сэра Харлоу, когда играл с племянницей миссис Мэй. Он разочаровался мной и сразу отправил обратно». Не знаю, поверил ли он, но ничего умнее я не придумал.

21 апреля, 1906. Ночь

Раньше я никогда не боялся писать прямо и честно. Теперь боюсь.

22 апреля, 1906

После завтрака Генри сбежал в город, к Рэйвен. Я остался один и решил прогуляться до озера. В Оксфорде мне не хотелось гулять, а в пансионе мне не хочется находиться в четырех стенах. В стенах, за которыми лежит Эрик. Генри вчера не стал ничего про него рассказывать, а я не стал спрашивать. Я повел себя так, будто мне нет никакого дела до Эрика. Так, будто Эрик неважен. Идиот. Возле озера не было никого, кроме старика Эшби. Как только я его увидел — сразу захотел уйти, но он меня остановил и попросил сесть рядом. Я даже не стал врать про срочные дела на кухне, просто согласился. Старик Эшби выглядел расстроенным и забивал табак в трубку. Никогда раньше не видел, чтобы он курил. Мы молча смотрели на озеро. Я вспомнил, что когда-то считал его огромным. Таким же большим, как пролив Ла-Манш. Теперь я переплывал его за семь минут. А Эрик в тот день перебежал его за пять. Почему-то из-за этого озеро стало совсем крошечным. Внезапно старик Эшби спросил: «Как у Генри дела с той хорошенькой мадемуазель?» Я растерялся и промолчал. Если старик Эшби знает о Рэйвен, то почему до сих пор не исключил Генри? Тогда старик Эшби сказал: «Я сорок лет женат на девчонке с Рождественской ярмарки. Полжизни смеялся над глупостью моего ректора, а потом сам стал директором Сен-Жермен и все понял». Я не знал, что ему ответить, поэтому просто кивнул и мы опять замолчали. «Ты хороший человек, Чарльз, — жуя мундштук, сказал старик Эшби. — Эрик тоже, хотя он это скрывает. Просто ему не повезло рано повзрослеть и увидеть те вещи, которые дети не должны видеть. Да и взрослые, пожалуй, тоже». Я опустил глаза, а старик Эшби спросил, знаю ли я, как Эрик попал в лазарет. Я покачал головой. У меня так сильно пересохло в горле, что даже слово «Нет» выдавить не получилось. Тогда старик Эшби рассказал, как Эрик почти целую неделю работал без продыха. То на кухне, то в саду, то в прачечной. А потом ввязался в перепалку со старшекурсниками. Их было трое, а он — один. Эрик не смог встать после той драки. У меня скрутило живот. Старик Эшби докурил, вытряхнул табак прямо на землю, повернулся ко мне и добродушно улыбнулся. «Живите и дышите полной грудью. Время скоротечно, Чарльз. Никогда не знаешь, что принесет тебе завтрашний день». Он поднялся и ушел. А я остался один на берегу озера и долго сидел в тишине. Пытался понять его слова.

22 апреля, 1906. Ночь

Генри вернулся с трофеем. Он стащил у Рэйвен платок и весь вечер его нюхал, приговаривая, что так пахнет любовь.

23 апреля, 1906

Утром Генри запустил блохастого в курятник. Курицы разбежались. Служанки обещали выпороть нас, если не принесем всех обратно. Искали весь день. Одну курицу я нашел за хоз флигелем, вторую в общем зале на втором этаже. (понятия не имею, как она туда попала) К вечеру нашли почти всех, недосчитались только одной несушки. Мы обыскали весь пансион. Думаю, ее просто утащил блохастый.

23 апреля, 1906. Ночь

После отбоя я услышал кудахтанье на первом этаже. Решил проверить. Никого там не оказалось, просто ветер громко выл за окном. На обратном пути я услышал как скрипят доски под моими ногами. Раньше они никогда не скрипели. Или я просто не замечал? Вместо того, чтобы пойти обратно на наш этаж, я пошел к лазарету и остановился перед дверью. Очень долго на нее смотрел и чувствовал, как внутри все скручивается в тугой канат. А потом я все-таки зашел внутрь. Эрик спал. Худой до ужаса, мертвецки-бледный и живой. Я подошел к его постели и… дотронулся до его лица. Он схватил меня за руку и открыл глаза. Я пытался вырваться, но Эрик крепко меня держал. Голова закружилась так, будто мне врезали чугуном. Приподнявшись и не отпуская моей руки, Эрик тихо спросил: «Ты ненавидишь меня?» Я заплакал. И ответил: «Да».

24 апреля, 1906

Днем играли тренировочный матч. Кажется, я видел тень Эрика у окна. Вечером мы с Генри ушли в конюшню. В одном из стойл он раскопал в сене яму и достал спрятанную флягу. Сказал, что выдерживал этот шнапс специально для меня. Мы выпили и выкурили по самокрутке. Генри рассказывал, как утром поцеловал Рэйвен. Он нарвал для нее цветы у озера, купил два кулька орешков и повел в парк при университете. Там они спрятались за кустами и съели орешки. А потом он взял и поцеловал ее. Рэйвен врезала ему пощечину и убежала, но Генри сказал, что повторил бы это десятки раз, потому что ее губы очень нежные. Я молчал. Просто слушал. Ровно до тех пор, пока Генри не спросил: «Почему ты ненавидишь Эрика?» В ту секунду мир перестал существовать. Что-то треснуло. Или треснул я? Генри сказал, что случайно подслушал наш ночной разговор в лазарете, пока ходил в клозет. Я хотел убежать, вот только знал, что некуда. Да и от шнапса кружилась голова. Все равно далеко бы не убежал, поэтому хотел соврать ему про драку в «Маленькой Лилии», но почему-то… ответил честно. Наверное, это был шнапс. «Потому что ненавижу себя. И думаю, что из-за Эрика потерял любовь Бога». Генри икнул, посмотрел на меня так, будто я последний придурок и сказал: «Ксавье, ты не можешь потерять любовь Бога, пока Бог внутри тебя».

25 апреля, 1906

Весь день провел в капелле. Генри — придурок. Но что, если он прав?

28 апреля, 1906

Все возвращаются с каникул. Я третий день помогаю отцу Давиду в капелле. Он сказал, что если я хочу быть ближе к Богу, то мне стоит хоть что-то делать, а не просто сидеть на скамье. Я кивнул и принялся за работу. Оказывается, подсвечники и скамьи нужно протирать каждый день. Но я не жалуюсь. Просто надеюсь, что смогу понять. А еще я узнал, где отец Давид хранит причастное вино.

29 апреля, 1906

Эрика выписали. Мы не разговариваем. Генри болтает за нас двоих, но в его словах слишком часто проскакивают мысли о Рэйвен.

30 апреля, 1906

«Si fuerint peccata vestra ut coccinum, quasi nix dealbabuntur» Думаю, Бог тоже любит снег. Начался последний триместр. Всю утреннюю службу я простоял за отцом Давидом, возле алтаря. У меня болят ноги.

2 мая, 1906

Генри принес цветы мисс Трелони. Сначала она улыбнулась, а затем пригрозила вышвырнуть его из пансиона. Кажется, иногда я становлюсь похожим на мисс Трелони.

4 мая, 1906

После уроков Генри предложил пойти на озеро и искупаться, но я отказался. Утром отец Давид попросил убраться в капелле. Когда я пришел в капеллу, в ней уже сидел Эрик. Он даже не посмотрел на меня. Просто продолжил сидеть, будто молчаливая статуя какого-то святого. Я принялся за уборку. Через минут десять мне это надоело и я повторил Эрику слова отца Давида. Эрик ответил, что не хочет быть ближе к Богу и поднялся. Я думал, что он хочет уйти. А он забрал у меня тряпку и начал протирать подсвечники. Мы убирались вместе. Сначала мне стало тепло, а потом очень жарко.

7 мая, 1906

Эрик каждый вечер приходит в капеллу и помогает отцу Давиду. Честно говоря, это неправда. Эрик помогает мне. Сегодня я смог заговорить с ним. Я сказал, что не ненавижу его. Эрик долго молчал. Я подумал, что он после всего случившегося сам не хочет разговаривать со мной и ненавидит меня. Но он все-таки ответил. Он сказал: «Я знаю».

10 мая, 1906

Ночью втроем сбежали на озеро, так же, как на первых курсах. Без шнапса и самокруток. Луна была огромной. Мы скинули с себя одежду и с разбега забежали в воду. Я поспорил с Генри, что он не переплывет озеро быстрее меня. Знал, что скорее всего проиграю, но я был так счастлив, что не смог удержаться. Мне не хватило трех рывков, чтобы стать вторым. Первым, конечно же, приплыл Эрик. Пока Генри проверял свою волю в холодном озере, Эрик развел небольшой костер из сухих веток. Я сел рядом с ним и… коснулся своим плечом его плеча. Больше не думаю, любит ли меня Бог. Я знаю, что люблю я. И этого достаточно.

17 мая, 1906

Закончив с работой в капелле и уроками, спрятался в библиотеке. Почему-то очень хотел перечитать Гюго. Мадам Поль ушла, оставив мне ключ от библиотеки. Она пообещала три шкуры содрать, если не принесу его утром. Я поклялся сделать все возможное, чтобы перед уроками он был у нее. Просто не хотел уходить из библиотеки, пока не дочитаю. Я увидел Эрика на пороге, когда на секунду оторвался от двенадцатой главы второй книги. Он, покрасневший и взмокший, держался за дверь и не мог отдышаться. Эрик выглядел так, будто только что отыграл важнейший матч в своей жизни. Только я не смог сразу понять, выиграл он или проиграл. Он подошел ко мне и наклонился. Сухим, слегка хриплым голосом он сказал, что искал меня по всему пансиону. Я несколько секунд смотрел на него. С его лба стекало несколько капель пота, а тонкие потрескавшиеся губы были приоткрыты. Он почти касался меня своим дыханием. Я совершил самый дурацкий поступок за всю свою жизнь. Я подался вперед и поцеловал Эрика. Кажется, в те секунды мир перестал существовать. И я бы сделал это еще миллион раз, если бы после поцелуя Эрик не рассказал, зачем на самом деле меня искал. Он услышал разговор старика Эшби и Освальда. Через полтора месяца пансион закроют навсегда.