Алиса за гранью

Размытые воспоминания кружатся за закрытыми веками наподобие птиц или опавших листьев. Я переворачиваюсь на другой бок, прижимаю собственную ледяную ладонь к раскаленному лбу – меня попеременно то бьёт озноб, то мучает невыносимый жар, но чаще – и то, и другое одновременно. Настолько плохо я себя не чувствовала даже в детстве, когда лежала с температурой в тридцать девять градусов. По крайней мере, тогда я была не одна. Мне плохо, очень плохо, и кажется, что так будет всегда, вся моя жизнь короче этих суток моего персонального ада, сотканного из галлюцинаций и боли. Терпеть, не сдаваться, твоё спасение в виде шприца с субоксоном все ближе и ближе с каждой честно выстраданной минутой. Меня тошнит, прямо на пол. Ничего, моя квартира настолько грязная, что лужица рвоты на полу ничего изменить не сможет, зато тошнотворный запах заставляет хоть немного прийти в себя. Я снова переворачиваюсь и впадаю в забытьё – на минуту или на час – из которого меня беспощадно вырывает звонок телефона, безжалостно впивающийся прямо в уши. Я приоткрываю глаза и тут же зажмуриваюсь от света, для моих наркоманских глаз слепяще-яркого – оказывается, уже рассвело. Снова зажмуриваюсь и слепо хлопаю по матрасу, порой попадая рукой по полу, в поисках неумолкающего сотового. К этим поискам меня побуждает скорее необходимость отключить отвратительный звук, чем узнать, кому же я нужна в этот, судя по всему, ранний час. Но, видимо, машинально, я нажимаю кнопку “принять”. На секунду наступает тишина – только для того, чтобы заново взорваться хаосом звуков. - Алиса?! Алиса! Что происходит? Как ты смеешь не отвечать мне?! – визгливый голос моей матери отдается эхом в голове и провоцирует новый приступ рвоты. На том конце, я чувствую, задерживают дыхание. У меня одна секунда на то, чтобы перехватить инициативу в разговоре, но ломка делает меня безразличной и слабой – я тупо таращусь на телефон, потом перевожу взгляд на обтрепанные серые обои – когда-то я написала на них красным маркером “Punks not dead” – панки не умирают. В голове промелькивает мысль о бредовости этого высказывания – вот, самый настоящий, к чертям собачьим, панк, прямо в этой комнате подыхает - ломка вполне может считаться разновидностью смерти. Хотя, кстати, никто никогда не говорил, что бессмертны панкуши, девушки-панки, и эта дикая мысль тянет за собой целый хоровод таких же бессмысленных, занимательных, увлекательно-пёстрых идей, опасного бреда, из трясины которого меня вырывает голос из трубки: - НЕ СМЕЙ ГОВОРИТЬ, ЧТО ТЫ СНОВА ПРИНИМАЛА, АХ ТЫ, ЗАСРАНКА!!! Как тебе не стыдно?! все пустила к черту, мерзавка! Всех позоришь, живешь неизвестно где, на звонки через раз отвечаешь! Ты хоть представляешь, как ты позоришь нас с отцом! Может, ты бездомная, все на наркоту продала, как ты смеешь, отвечаешь через раз, за деньги ещё не раздеваешься?! Алиса, ты или ответишь, или … Или… Или ты очень об этом пожалеешь!!! Отвечай, ты, позорище! Да чтоб ты… Алиса, не смей сбрасывать!.. *** Облегчение, охватившее меня в тот момент, когда я со сладострастным наслаждением швырнула телефон в стену и надоедливый голос заткнулся, дало силы хоть как-то жить дальше и даже – невероятно – слабо усмехнуться и прошептать: -Где наша не пропадала… Из-за нескольких дней вынужденного молчания мой голос стал более низким, резким и хриплым, чем обычно. Я прокашливаюсь, сглатываю, и внезапно понимаю, что невероятно сильно хочу пить. А ещё, кстати, в туалет. Немудрено – я не покидала своего добровольного матрасного убежища как пришла домой. Врач советовал как следует выспаться – потом, по его словам, будет не до того, и как же хорошо, что я послушала этого умного человека – он был совершенно прав. Я ищу в себе силы подняться. Спасительная отсрочка – счёт до пяти. “Пять.” Подгибаю руку. Попробую хоть сесть для начала. “Четыре” Меня чудом не рвёт. По-прежнему есть выбор, позорно свалиться на матрас или же подняться, но я выбираю второй вариант. “Три” Внезапно мне становится жаль моего мобильника, столь опрометчиво брошенного в стену. Если он не пережил такого удара, а это более чем вероятно, я осталась без средств коммуникации – очевидно, на всю оставшуюся жизнь, ибо денег на новый телефон у меня пока ни цента не набралось. “Два” Я отвлекаюсь от посторонних мыслей. Погнали – кулаком по тощему матрасу, оттолкнуться и - всего делов-то – твёрдо встать на обе ноги… Твёрдо? В глазах у меня темнеет. Пол неотвратимо приближается… Я что, в обморок падаю? “А ведь мама, походу, была права. Наркотики до добра не доводят” – с удивившим меня саму философским спокойствием подумала я. Впрочем, что-то привычное во мне ещё оставалось – я привычно скривилась – правда, только мысленно - при воспоминании о моей непутёвой родительнице. “Она никогда не будет меня контролировать. Лучше уж сдохнуть. Я этого заслужила, и я не против. Боже, как же это пафосно и глупо звучит." “Один” И - темнота.