Навеки чистые, вечно связанные

❝ Вовсе ты не плохой человек! Ты очень хороший человек, с которым случилось много плохого, понимаешь? Вдобавок мир не разделен на хороших и плохих, в каждом есть и тёмная, и светлая сторона, главное в том, какую ты выбрал — это определяет всё. ❞

©Сириус Блек "Гарри Поттер и Орден Феникса"

      В бывшем кабинете почившего этот мир Ориона Блэка, Гарри не нравилось находится никогда. Каждый сантиметр окутан аурой мрачности и тёмной магии, присущей всем жителям бывшего священного рода. А ведь он тоже является его частью. Кажется, портрет доброжелательной Элладоры Блэк говорил о его бабушке по отцовской линии. Дорея Блэк. Слабая женщина с каменным стержнем, тенью за которой всегда следовала непогода да неудачи для соперников. Неужели и за самим Поттером нависла туча, готовая разразиться молниями? Большинство прежних жителей дома на Гриммо, что находились в кабинете, с презрением выносили смертный приговор: "да, ты такой же".       Гарри в целом часто общался с портретами. И то ли это было со скуки веками проведённых на картинах жителей, то ли его харизма, как едко шутил Рон. Вот кого погибшие Блэки точно не жаловали на поклон, всё ещё были разгневаны на Седреллу Уизли, вышедшую замуж за предателя крови. Особенно ядовито плевались ядом Каллидора Лонгботтом, дальняя родственница Невилла, и Чарис Крауч, мать умершего главы Отдела международного магического сотрудничества, в девичестве Блэк, та была им сестрой. Их история напоминала Гарри сестёр Блэк седьмого поколения. Как и Андромеда, Седрелла совершила непростительную для чистокровного дома вещь – она влюбилась, в дальнейшем решив выйти замуж по любви, зная, что будущее её будет под угрозой.       Наверное, не было ни одного бывшего жителя площади Гриммо, 12, с которым он бы не побеседовал. Конечно, если у того не отсутствовал собственный портрет, как у Сириуса, его в ярости сожгла мать крёстного, Вальбурга, чей портрет в полный рост сидел у мужчины в печёнках своими вечными выкриками не один год, или же если тот сам не выходил на контакт, как Регулус Арктурус, чью комнату в доме Гарри не трогал лишь из уважения. Ну и угроз, которыми сыпался Кричер, любивший бывшего хозяина даже больше, чем ранее представлял Поттер.       Так он думал на протяжении тринадцати лет с момента рождения его первенца, Джеймса Сириуса, пока тот однажды не попросил научить его использовать Кантис. На вопрос Гарри о надобности заклинания он тогда потупил взгляд, зардевшись щеками, и пробормотал, что она очень хотела бы ещё раз увидеть эти чары в действии.       Кто такая она, сам Поттер смог узнать лишь через долгий месяц, в канун Рождества. Тогда Джим потянул его за праздничную мантию в сторону уже знакомого и до сих пор нелюбимого кабинета, хотя Гарри не прочь был дослушать уморительный спор Лили и Розы по поводу квиддича. Особенно из-за того, что в самый разгар вмешался Хьюго с высказыванием о создании отдельных сборных для женщин, чтобы они "не мешали". Смотреть, как ссорящиеся милые девочки объединяются в смертоносных гарпий против промахнувшегося в словах мальчишки, и впрямь веселит не хуже лучших комедий. Но не суть, это было в гостиной у пушистой ели, которую они украшали всей семьёй, а сейчас его ведут сквозь книжные полки, что уж точно не должны разъезжаться в сторону, открывая вид на тайный проход. — Я играл в прятки с Тедди и... Да ты и сам видишь, пап, где именно я спрятался.       В комнате, освещённой принесёнными, видимо, Джеймсом свечами, было на удивление комфортно. Здесь также стояли книги, широкий дубовый стол, пара стульев с мягкой обивкой, думосброс, небольшой шифоньер, наполненный подписанными флаконами, предположительно с воспоминаниями, камин да висящая над ним картина. Обстановка напоминала кабинет, но чей он... — Эту комнату мне построил твой прапрадедушка, Финеас Найджелус Блэк, мой отец. — Прозвучало со стороны камина мягким, тягучим голосом с западным акцентом, похожий на тембр Терезы Массимо, уроженки Рима, с которой Джинни когда-то играла в одной команде. — Изначально это было укрытие на случай нападения, но в дальнейшем, по личной просьбе, отец позволил оставить его как мой собственный кабинет. — Ты, мать твою, кто!? — Нет, Гарри Поттер не невежа, он умеет вежливо разговаривать и обучался этикету под контролем Сириуса, но когда ты слышишь женский незнакомый голос из приглушённого светом угла, всё же свечи не лампы накаливания, то пугаешься. И пусть это чувство у Гарри может подниматься по десятибалльной шкале лишь на твёрдую четвёрку, это не мешает ему позорно высоко протянуть вопрос. Даже Альбус с ломающимся голосом и то говорит твёрже. Срамота.       На выкрик отца Джеймс закрывает глаза ладонью, мысленно матеря собственную идею привести его сюда и не мысленно краснея в реальности, а затем садиться на стул, бросая взгляд на висящую над камином "картину". Мужчина повторяет его действие, заведомо готовый встретиться глазами с ещё одной сумасшедшей копией Вальбурги Блэк, но видит глубокие тёмные глаза и светлое надменное лицо, обрамлённое каштановыми кудрявыми локонами. Полные розовые губы украшает лёгкая улыбка, а на фарфоровой коже виден неестественный румянец, будто художник хотел этим хоть как-то передать, что написанная на портрете девушка – живая, что она дышит, потому как в чёрных омутах, казалось, застыла мёртвая пустота. Незнакомка поправила манжеты белой воздушной блузы, заправленную в черную юбку, после чего вновь продолжает говорить, только теперь уже обращаясь к Сириусу лёгким поклоном головы. — Здравствуй, Джеймс, доброго дня, мистер Поттер, поздравляю вас с Сочельником, хотелось бы присутствовать лично, дабы взять спрос с ваших преподавателей за вольность речи, но ваш сын поведал мне о... современных реалиях нашего рода и мира в целом. — Она на мгновение прикрывает глаза, недовольно поджимает губы. Гарри находит это похожим с поведением Ликорис Блэк, когда та слышит от него "ведь Блэков тут уже нет". Как больная рана. — Меня зовут Шаула Фиби Блэк, я дочь Финеаса Найджелуса Блэка и Урсулы Флинт. Моя личность... не так прославлена в летописях, но ты мог знать моих братьев и сестру: Сириус, Арктурус, Сигнус, Белвина и выжженный с гобелена Финеас. Единственное, чем я могу льстить себе – это моя смерть. — В каком смысле? — Тогда наступил май 1902-го года, когда я была сожжена адским пламенем из-за того, что любила. Возможно, мистер Поттер, вы знаете данную истину: любить благороднейшему и древнейшему семейству Блэк нельзя, потому как быть нами – значит иметь королевскую кровь, а быть с нами – значит нести королевскую ответственность, которая должна оставаться холодной и безэмоциональной, но никак не любимой. Это как проклятие, как яд, который мы проносим по венам. Toujours Pur.       Так Гарри Поттер убедился в нескольких утверждениях. Чем ласковее говорит член семейства Блэк, тем он ужаснее и опаснее. Чистокровные семейства, входящие в «Священные двадцати восьми» – зло. Поттеры выбирают женщин, которые с полного согласия влюблённых мужчин загоняют их под каблук, и как бы Джеймс не отпирался, Гарри с удовольствием напомнит ему в будущем, как тот был влюблён в портрет Шаулы, что помыкала им словно домовым эльфом, а тот и рад стараться.       Но сейчас...       Сейчас он выливает флакончик с аккуратно выведенной надписью "Шаула Фиби Блэк" в думосброс и ныряет в далёкий девятнадцатый век, когда почивший директор Школы Чародейства и Волшебства Хогвартс, кавалер ордена Мерлина первой степени, Великий волшебник, Верховный чародей Визенгамота, Президент Международной конфедерации магов и сильнейший волшебник своего времени – Альбус Персиваль Вулфрик Брайан Дамблдор – был ещё ребёнком, а панталоны для мужчин не являлись старым и постыдным нижним бельём.       Во времена, когда у Финеаса Найджелуса Блэка была не одна известная красавица-дочь, навеки в будущем застрявшая на портрете в тайной комнате.       Во времена, когда Шаула, как звезда, Фиби, в честь прабабушки, Блэк, по королевской крови в венах, существовала.       Жила.