Цена свободы

I: Зов сердца

             Жади было двадцать пять лет, и мир вокруг нее, словно богато расшитый, но тугой хиджаб, давил со всех сторон.       Семь лет назад ее жизнь перевернулась — из свободной бразильской девчонки она превратилась в марокканскую невесту, отданную в жены незнакомому Саиду Рашиду. Ее душа рвалась на части между любовью к покойной матери и отвращением к жестким законам Востока, которые так связывали ее. Она была замужем, но сердце ее принадлежало другому.       Лукас… Его имя было для нее запретной мелодией, которая звучала в голове каждый день. Впервые она увидела его в доме дяди Али — высокий, светлый, с самыми красивыми на свете глазами. Он был другим. Он был ее свободой, ее мечтой о мире, где женщины могли сами выбирать свою судьбу.       Их тайные встречи — украденные минуты в суматохе Медины, случайные прикосновения в лабиринте улочек — были для нее воздухом. Каждый его взгляд, каждое слово проникали ей под кожу, разжигая огонь, который всегда угасал под строгими правилами Саида.       Саид был чужим. Он был добр по-своему, но его доброта была подобна золотой клетке. Жади чувствовала себя пленницей. Она выполняла все ритуалы, училась готовить марокканские блюда, пыталась убираться дома, механически выполняла супружеский долг, но ее сердце было далеко от него.       И вот Лукас снова в Фесе. Слухи об этом дошли до нее, как порыв ветра из пустыни. Он приехал по делам, и это был ее шанс. Ее безумный, отчаянный шанс.       Через свою верную Зораиде, Жади получила записку. Она была свернута в крошечный комочек, пахнущий им. Быстро пробежавшись глазами о записке Жади поняла: Лукас зовет ее. Место: развалины на самой окраине города, там, где даже днем редко ступала нога человека. Время: глубокая ночь, когда Фес погрузится в сон, а луна будет лишь тонким, серым лезвием в небе.       Ее тело дрожало от предвкушения и ужаса. Сделать это — означало перейти черту, вернуться откуда уже невозможно. Это был грех, это был позор, это была смерть в глазах ее семьи. Но не пойти — означало умереть для себя, для своей мечты, для своей единственной настоящей любви. Пусть будет, что будет… — шепнула Жади, сжимая в руке записку. — Я пойду.       Когда город погрузился в сон, Жади, одетая в самый скромный абайя, проскользнула из дома. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его могли услышать охранники за стенами. Она шла по темным, извилистым улочкам Феса, где тени танцевали под мерцающими звездами. Каждый камень, каждый поворот казался преградой. Холодный ночной воздух пронизывал ее тонкую ткань, но внутри Жади горел огонь, который согревал ее.       Развалины встретили ее прохладой и безмолвием. Воздух здесь был тяжелым, пропитанным запахом пыли запахом ушедших жизней и забытых историй.       Жади проскользнула между поваленными колоннами, ее ноги скользили по осыпавшимся камням. И там, в центре этого молчаливого величия, она увидела его. Лукас стоял, прислонившись к остаткам стены, его силуэт вырисовывался на фоне едва пробивающегося света луны. Он был таким же, каким она его помнила — высоким, сильным, с глазами, которые обещали свободу. Жади… — его голос был хриплым, полным облегчения и страсти. Он сделал шаг, и она бросилась в его объятия.

II: Запретное пламя

      Их объятия были судорожными, отчаянными. Долгие недели, месяцы разлуки, годы запрета — все это вылилось в этот момент. Он целовал ее с такой силой, словно пытался выпить ее, впитать в себя каждую клеточку ее существа. Жади отвечала ему с той же неистовой страстью, отбрасывая в сторону все страхи, все «нельзя». Сейчас есть только они. Только этот момент в объятиях друг друга, под покровом безмолвных руин. Я думал, ты не придешь… — прошептал Лукас, целуя ее шею, ее плечи. Его прикосновения жгли. Я должна была… — ответила Жади, задыхаясь. — Я не могла не прийти. Я не могу без тебя, Лукас.       Его руки нежно сняли ее абайя. Восточный ветер ласкал ее обнаженную кожу, впервые такую свободную, такую уязвимую. Лукас смотрел на нее глазами, полными обожания, а Жади видела в них не просто страсть, но и понимание, родство душ, которых ей так не хватало в мире Саида. Она чувствовала себя живой, по-настоящему живой, впервые за долгие месяцы. Это было восстание, крик ее души против клетки, в которой ее держали.       Они упали на пиджак Лукаса, расстеленный на пыльных камнях. Каждое прикосновение, каждый поцелуй были полны отчаянной жажды. Жади отдалась этому моменту без остатка, закрыв глаза и растворяясь в объятиях Лукаса. Пусть мир рухнет. Пусть ее сожгут. Сейчас, в этот краткий миг, она была свободна. Она принадлежала себе и ему, и никому больше. Воспоминания о Саиде, о правилах, о долге — все это исчезло, растворившись в огне их страсти. Она чувствовала себя не просто женщиной, а богиней, которая осмелилась бросить вызов судьбе.       

III: Тень над развалинами

      Они лежали среди руин, задыхаясь от пережитых эмоций. Воздух был наполнен их общим запахом, запахом счастья и отчаяния. Жади прижалась к Лукасу, стараясь запомнить каждую клеточку его тела, каждый удар его сердца. «Это должно было произойти.», — шептал ее внутренний голос, заглушая голос разума, который кричал об опасности.       Вдруг Лукас напрягся. Его тело стало напряженным. — Ты слышишь? — прошептал он, его голос был низким, полным тревоги.       Жади прислушалась. Отдаленные голоса. Шаги. Сначала они были еле слышны, затем стали приближаться, эхом отражаясь от древних стен. Звук голосов был глубоким, мужским. Паника ударила в нее ледяной волной. — Не может быть… — прошептала Жади, ее голос был тонким, как нить.       Голоса становились громче, отчетливее. — Да, это здесь, сид Абдул. Я точно слышал шум. Может, это бродяги, или те, кто ищет древние монеты, — раздался мужской голос.       Сердце Жади упало в бездну. Абдул. Дядя Абдул. Что он здесь делает? Как он мог оказаться здесь, в этот час? Словно ночной кошмар ожил.       На мгновение Жади и Лукас застыли, словно статуи. Они попытались быстро одеться, но их руки дрожали, пальцы не слушались. Было слишком поздно. Из-за обломков колонны показалась тень, а за ней — еще несколько. Впереди шел высокий, властный мужчина. Это был Абдул, окруженный двумя своими слугами, которые несли тусклые фонари.       Лицо Абдула было мрачным, как ночь. Он поднял фонарь, и его желтоватый свет упал прямо на обнаженные тела Жади и Лукаса, осветив их страх и позор. Глаза Абдула расширились от ужаса, затем сузились до щелочек, наполненных отвращением, гневом и болью. — Аллах! Нечисть! — прорычал Абдул, его голос сотрясал камни. — Мерзость! Грех! Вы… вы…       Жади попыталась прикрыть себя, но ее руки дрожали.       Позор, тысячекратный позор обрушился на нее. Она видела его глаза — глаза дяди Саида, глаза, которые теперь горели огнем праведного гнева. — Жади! Ты… бесстыжая! — выплюнул Абдул. — Ты опозорила наш род! Весь наш дом! Опозорила род Рашидов! Опозорила род Адибов! Бесстыжая… нечистая…грешница!       Лукас, бледный как полотно, попытался встать перед Жади, защищая ее своим телом. Он схватил камень. — Не трогайте ее! — крикнул он, но его голос был слабым против громогласного гнева Абдула и решимости слуг.       Слуги Абдула, повинуясь безмолвному приказу, бросились вперед. Лукас сопротивлялся, пытаясь отбиться, но их было двое, и они были сильнее. Они быстро одолели его, скрутив руки. Жади, парализованная ужасом и позором, не могла пошевелиться. Ее единственной мыслью было: «Это конец». — Схватить их! — приказал Абдул. — Пусть весь Фес узнает о вашей мерзости! Саид, Али, все узнают! Пусть Аллах покарает вас за ваш грех!       Жади чувствовала, как ее грубо поднимают, как ее утаскивают. Но не боль от грубых рук слуг, а боль от взгляда Абдула пронзала ее насквозь. Ее жизнь, такая хрупкая, только что разбилась вдребезги.

IV: Судный день

      Утро в Фесе началось не с привычного привычного призыва к молитве, а с грохота позора. Весть о том, что Жади, молодая жена Саида Рашида, была застигнута с неверным в развалинах, разнеслась по Медине быстрее ветра, словно лесной пожар. Шокированные, возмущенные шепотом, люди собирались на улицах. Даже самые закрытые двери риадов распахивались, чтобы их обитатели могли посмотреть на порочных любовников.       Жади и Лукаса держали отдельно. Жади заперли в темной, пыльной комнате в доме Саида, куда ее приволокли под покровом темноты. Саид не пришел к ней. Его гнев был слишком силен, его унижение — слишком глубоким. От него доносились лишь глухие крики и звуки бьющейся посуды. Жади лежала на холодном полу, свернувшись в клубок, ее тело болело от грубого обращения, а душа — от невыносимого стыда и осознания необратимости произошедшего. Она думала о своей матери, о ее мечтах о лучшей жизни для нее в Марокко. Как она могла так опозорить ее память?       Наконец, настал час суда. В центральной мечети, где обычно решались важнейшие вопросы общины, собрались старейшины, имамы и сам кади — судья. Это был не просто религиозный суд, это был суд общины, рода. Саид, с лицом бледным от ярости и унижения, сидел среди них, его глаза горели. Он был объектом презрительных шепотков, и это сжигало его изнутри. Рядом с ним сидел Абдул, его лицо было суровым, но не торжествующим — скорее исполненным печали и долга перед Аллахом и родом.       Лукаса привели первым. Его лицо было избито, одежда разорвана. Он стоял перед судьей, пытаясь объяснить, что он невиновен в соблазнении, что они любили друг друга. Он говорил о любви, о чувствах, о том, что Жади несчастна в браке. Но его слова тонули в ропоте возмущения. Для них он был иноверец, пришедший осквернить их землю, их святые места и их женщин. Его доводы были бессмысленны.       Затем привели Жади. Она шла, низко опустив голову, ее волосы были распущены, а лицо покрыто пылью и слезами. Ее взгляд был устремлен в пол, она не смела поднять глаз. Она чувствовала на себе сотни взглядов — взглядов, полных ненависти, презрения и осуждения. Никто не смел ей сочувствовать. Зораиде стояла в толпе, ее глаза были полны слез, но она не смела подойти к своей Жади.       Судья, старый мудрый человек с длинной белой бородой, начал допрос. Он цитировал Коран, говорил о законах чести и морали, о святости брака, о чистоте мусульманской женщины. Жади, как и полагалось, не отрицала. Ей нечего было сказать в свое оправдание. Она изменила. Она видела, как Саид сжимает кулаки, как его лицо перекосилось от боли и ярости. Он был опозорен перед всей общиной, и он знал это. Его честь была растоптана.       Приговор был суров, но предсказуем.       Для Лукаса: Немедленная депортация из Марокко. Его объявляли нечистым, и ему навсегда запрещался въезд в страну. Если бы он когда-либо посмел вернуться, его ждала бы тюрьма и, возможно, смерть.       Для Жади: Ее приговор был куда страшнее.       Немедленный развод с Саидом, с лишением всех прав на имущество и содержания. Она будет объявлена безмужней и бесчестной. Полное лишение прав на дочь, которая была еще совсем младенцем. Публичное наказание плетью. Пятьдесят ударов плетью — это символизировало очищение от греха и служило устрашением для других. Изгнание из семьи и общины. Ее имя будет вычеркнуто из родословной Али, Саида и всего их рода. Никто не смеет принять ее, дать ей кров или еду. Она будет жить как отверженная, клейменная позором. Навсегда заклеймленная как падшая женщина. Ее имя станет синонимом бесчестия, и ни один порядочный человек не захочет иметь с ней дела. Ее судьба будет одиночеством, позором и нищетой.       Приговор прозвучал как смертный. Жади почувствовала, как земля уходит из-под ног. Хадижа. Мысль о ней, о дочери, которую она никогда не увидит, которую отнимут, пронзила ее. Слезы жгли глаза, но она не смела их проронить. Она должна была быть сильной.

V: Цена свободы

      На центральной площади Феса, под палящим солнцем, собралась толпа. Сотни глаз смотрели на нее.       Жади стояла босая, ее хиджаб был снят, волосы рассыпались по плечам. Ее руки были крепко связаны за спиной. Рядом с ней стояли два палача, державшие в руках длинные, тонкие, свистящие плети.       Она чувствовала на себе взгляды Саида, который стоял чуть в стороне, его лицо было окаменевшим. В его глазах не было ни сочувствия, ни прощения, только холодная, жгучая боль предательства и унижения. Он не мог поднять глаз, его взгляд был прикован к земле. Она видела Абдула, который наблюдал с суровым удовлетворением. Он видел в этом восстановление поруганной чести рода. И она знала, что где-то там, среди толпы, есть и Зораиде, чье сердце разрывается за нее, но она не смела даже вздохнуть.       Первый удар пришелся на спину. Резкая, обжигающая боль пронзила ее. Жади вздрогнула, но не издала ни звука. Она стиснула зубы, ее глаза были закрыты. В ее голове мелькали образы: смех Лукаса, его нежные прикосновения, запах родного Рио, которого она почти не помнила. Это цена, — прошептала она. — Цена за свободу, за любовь.       Второй удар. Третий. Каждый удар отзывался эхом в ее теле, но странным образом, боль физическая заглушала боль душевную. Это было очищение. Пусть так. Пусть ее тело страдает, если ее душа не может быть свободна.       Четвертый. Пятый. На ее спине уже алели кровавые полосы. Сквозь полузакрытые веки она видела, как некоторые женщины отворачиваются, как мужчины хмурят брови. Некоторые дети плакали от страха. Но никто не смел вмешаться. Это был закон. И Жади была его жертвой. Плети свистели, боль нарастала, смешиваясь с кровью и потом. Ее ноги начали подкашиваться, но она держалась, не позволяя себе упасть. Она не даст им увидеть ее слабость.       После пятидесятого удара ее тело горело огнем. Она едва держалась на ногах. Кожа на спине была разорвана, кровоточила. Стражники отвязали ее, и она рухнула на колени, пытаясь отдышаться. Голоса в толпе стали громче, но теперь это был не только гнев, но и что-то похожее на жалость, смешанную с отвращением. — Убирайся! Убирайся из Феса! — прокричал голос из толпы. — Не появляйся на глазах! Ты позор!       Жади, шатаясь, поднялась. Ее взгляд встретился со взглядом Саида. Впервые за все это время она увидела в нем не только гнев, но и глубокую, невысказанную боль. Он потерял не просто жену, но и часть себя, часть своего достоинства. И в его глазах она увидела также отчаяние, которое было лишь бледной тенью ее собственного.       С избитым телом и разбитым сердцем, Жади пошла прочь. Улицы, которые когда-то были ее домом, теперь были чужими. Никто не смел предложить ей помощь. Никто не осмеливался взглянуть ей в глаза. Она была изгоем. Ее путь лежал прочь из Феса, прочь из Марокко.       Она заметила повозку с Лукасом, который под конвоем направлялся в сторону аэропорта, к самолету, который должен был забрать его из этой страны навсегда. Их взгляды встретились лишь на мгновение, когда повозка проезжала мимо.       В глазах Лукаса Жади увидела ужас, беспомощность и вину. В ее глазах лишь безмолвная боль, которую она не могла выразить. Но даже в этой боли была новая, страшная сила.       Она была сломлена физически, но не сломлена духом.       Она шла по дороге, ведущей из города, под палящим солнцем, не зная, куда пойдет. У нее не было дома, не было семьи, не было будущего в этом мире. Только жгучая боль от ран и пустота в душе. Свобода оказалась горькой, а цена за нее — невыносимой. Ее жизнь в Марокко закончилась. Но что ждало ее впереди, она не знала. Только ветер пустыни шептал ее имя, унося вдаль историю ее позора, который, возможно, однажды превратится в ее силу.