За поцелуем последует утро

— Это невыносимо.       Кадзуха с тяжёлым вздохом опускает голову на сложенные на столе руки и беспомощно мычит. Аяка, сидящая напротив, сочувственно смотрит на друга, в немом напряжении прикусывая нижнюю губу — она совершенно не знает, чем помочь. Кадзуха замолкает, и на кухне воцаряется тишина. — Слушай, — осторожно начинает Аяка, её голос, как и всегда, чарующе-спокойный, мягкий, — я искренне не понимаю, в чём дело. Либо Хэйдзо действительно не замечает намёков, либо делает вид, что не замечает. Просто… Ну, тут даже глупый поймёт, что это стихотворение, — Аяка машинально кивает на горящий экран сенсорного телефона, что лежит рядом с Кадзухой, — явно не про выдуманных персонажей, а про вас с ним.       Кадзуха в ответ снова мычит, а затем поднимает голову и смотрит на взволнованную подругу. — Не знаю, — сокрушается он. — Ничего не знаю и не понимаю. Думаю, что идиот тут только я — вижу то, чего нет, и на самом деле мои чувства невзаимны. А Хэйдзо, если и замечает мои намёки, то мастерски игнорирует их, потому что не знает, как бы прямо меня отшить, ведь он не хочет потерять такого друга, как я. Вот и всё. — Кадзуха берёт телефон и ещё раз перечитывает переписку с Хэйдзо за последние несколько минут.

kk

Написал тут очередное стихотворение. Хочешь прочитать?

20:02

хопхэй Ты зачем спрашиваешь? ЕСТЕСТВЕННО ХОЧУ 20:10 Я тебя за такие вопросы скоро бить начну 20:10

kk

Апхахаха как будто я против

20:11

Читай)

20:12

      Кадзуха пролистывает своё стихотворное полотно и останавливается на ответе Сиканоина: хопхэй ???????????????????????????????? 20:16 КАДЗУХА ЭТО ПРЕКРАСНО 20:16 Я ПРОСТО В ШОКЕ 20:16 ОЧЕНЬ КРАСИВО Я ЧУТЬ НЕ ОТКИНУЛСЯ ТЫ ТАКОЙ КРУТОЙ!!! 20:17       Кадзуха блокирует телефон и откладывает его в сторону. Чай уже давно остыл, но Каэдэхара к нему даже не притронулся. — С другой стороны! — восклицает Аяка, которую внезапно осенило: — А что мы можем понять по сообщениям в чате, верно? Может, у него там сердце замерло, но он же тебе не напишет: «о боже, Кадзуха, скажи честно, ты посвятил его мне? Давай встречаться?»       Кадзуха задумывается: — Ты, конечно, права… — Вот представь, он тебе присылает какое-нибудь подобное стихотворение. И что ты, сразу бы признался ему в любви? — Нет… Я бы подумал, что такой намёк — слишком хорошо, чтобы быть правдой. — Не удивлюсь, если этот болван мог подумать точно так же! У вас же одна клетка мозга на двоих.       Кадзуха смеётся: — Ты чертовски права. Но знаешь, сколько было случаев, когда я намекал откровенно? А он мастерски сливался. — Тогда поговори с ним прямо! Без намёков. — Аяка выговаривает это резче, чем ожидала, и мгновенно краснеет. — Я боюсь… Ая, знаешь, как боюсь? Пока я молчу о своих чувствах — у меня есть надежда. Но если я ему признаюсь… А что, если он не чувствует того же? Тогда у меня не останется ничего: ни Хэйдзо, ни надежды, ни дружбы, ни любви. Страшно. Страшно…       Сколько это всё уже длится? Три года, четыре? Кадзуха потерял счёт времени. Чудесная, великолепная дружба, самая лучшая, что у него была и есть, но чувства, совсем не дружеские, растут в его душе, крепнут с каждым днём — они даже не думают гаснуть. Чувств так много, и далеко не все находят выход из сердца — ведь Кадзуха с Хэйдзо просто друзья, — они не губят, но заставляют жить в вечном ожидании, в слепой надежде, в поисках намёков в каждом действии или слове.       Как-то раз Кадзуха имел неосторожность признаться. Они тогда оба были пьяны, и Каэдэхара потерял контроль над своими словами: в момент, когда, смеясь, они оказались друг к другу особенно близко, он прошептал дурацкое: «если честно, ты нравишься мне не только как друг». Хэйдзо тогда отреагировал очень… неоднозначно. Вроде отшил, а вроде и нет. Кадзуха так и не понял. Да и — опять же — они были пьяны. Потом, конечно, через пару дней взаимного молчания Кадзуха решился поднять этот вопрос. Понимая, что рискует, как минимум, заставить друга чувствовать себя неловко, как максимум — потерять его, ляпнул: «думаю, я тогда был сильно пьян и не следил за своим языком. Я за эти два дня хорошо подумал и понял, что мои чувства к тебе вряд ли можно назвать романтическими. Прости, что напугал». И Хэйдзо снова отреагировал неоднозначно: едва заметная грусть проскочила на его лице, но в то же время он ответил что-то якобы успокаивающее. Однако впоследствии Кадзуха жалел, что сдал назад; не раз он раздумывал над тем, что зря соврал о своих чувствах. Интересно, если бы он не струсил? Всё могло бы сложиться иначе? Вместе с сожалениями парень терзался и сомнениями: а вдруг отступить было наилучшим решением? Может быть, Хэйдзо был не готов к чему-то большему, чем дружба, даже если испытывал это самое «большее». Или просто не до конца понимал природу своих собственных чувств. Это Кадзуха — газ, а Хэйдзо с людьми-то сближается с трудом, какая уж тут любовь.       В общем, полная херота.       Тем не менее этот маленький инцидент не помешал их дружбе развиться до полного, скажем пафосно, слияния душ (и мозгов заодно). Их уровень доверия, взаимоуважения, любви, поддержки, взаимопонимания был настолько высок, что парней по праву можно было назвать родственными душами. Порой они вели себя как самая настоящая парочка, и если в такие моменты сердце Кадзухи плясало чечётку, то что творилось у самого Хэйдзо — неизвестно. Гадать и решать за другого человека не хотелось, но надежда неизменно стояла рядом и шептала: «вероятно, есть все шансы!»       Аяка постоянно повторяла: — Пусть уже признает, что любит тебя.       Кадзуха, смеясь, отвечал: — Жду момента, когда он осознает, что я любовь всей его жизни.       Но момента всё не случалось. И так длились, дни, месяцы, которые затем переросли в годы.       И всё это привело к тому, что сейчас они с Аякой сидят на кухне в её уютной квартире, в которую Камисато-младшая недавно заехала с Люмин, и усиленно думают над тем, что же делать дальше. Самой Люмин не было — девушка умотала куда-то со своим братом. Поэтому Кадзуха мог позволить себе поныть в полной мере. — Я понимаю, что тебе страшно, — вновь ласково начинает Аяка, — но неужели ты хочешь потом жалеть, что так и не признался? Неужели страх сильнее? Тем более, на мой взгляд, Хэйдзо не раз давал зелёный свет. — То, что мы можем расценивать как зелёный свет, в его понимании может казаться обычным проявлением дружбы. Мы ведь все разные, Ая. — Слушай, ну он порой такие вещи говорит тебе! — возражает Камисато. — Их нельзя назвать дружескими… — Ну для него, видимо, всё иначе. — Кадзуха пожимает плечами. Он абсолютно потерян. — А когда вы встречаетесь, кстати? — Пока не знаю. У него и у меня много работы в последнее время. — Пригласи его на ночёвку. — Да сто раз уже ночевали вместе… — Нет-нет, в этот раз сделай что-нибудь… что-нибудь провокационное, с чего он точно не сможет слиться. Посмотришь на реакцию! — Например? — Кадзуха скептично выгибает бровь. Он привык соблюдать чужие границы и совершенно не представляет, что можно сделать «такого», чтобы и не выглядеть дебилом, так ещё и по реакции человека понять его настоящие чувства. — Не знаю… Сам придумай что-нибудь! Прояви наглость. Подойди слишком близко и посмотри на реакцию. Или там, ну, подними тему в духе: «ой, а ты целовался с парнями? Хочешь попробовать?»…       Кадзуха смотрит на подругу секунд тридцать — он в шоке, что она вообще выдала нечто такое, — а затем смеётся. — Спасибо, дорогая, обязательно так и сделаю!       Аяка делает вид, что оскорблена, а затем присоединяется к звонкому смеху.       Несмотря на то, что Кадзуха счёл предложение Аяки абсурдным, выкинуть из головы он его никак не мог. Через неделю после этого разговора они с Хэйдзо наконец смогли встретиться — мило посидели в ресторане, а затем направились в квартиру Каэдэхары. — Я просто чуть не умер за этот месяц, — рассказывал Сиканоин, пока они шли по залитому солнцем тротуару, вдоль которого раскинулись кустарники и лавочки. — Этот ублюдок пустился в бега, представляешь? Хорошо, что мы перекрыли выезд из города. Поймали его уже где-то в лесополосе… Но это дело выжало из меня последние силы. — Кошмар какой… — сочувственно отзывается Кадзуха. — Но ты большой молодец! Я горжусь тобой. Сейчас придём и хорошенько расслабимся, организуем тебе достойный отдых после этого злоеб… кхм, ужасного месяца.       Хэйдзо с улыбкой кивает: — Ага. Спасибо большое! У тебя как на работе? — Уверен, у меня не настолько много работы, как у тебя, но у нас всё как всегда: горит план, едва все успевают вовремя, переводчики задерживают мне тексты. Недавно один сдал мне такой перевод… Господи, если бы я сам через переводчик эту книжку прогнал — и то лучше бы вышло. Мне пришлось редактировать её «от» и «до». Не зная корейского! Мне deepl с корейского на английский всё переводил, чтобы я хоть что-то понял.       Сиканоин смеётся, но поддерживающе хлопает друга по плечу: — Надеюсь, ты надавал этому чуваку. Добавил тебе работы! Во мудак. — Конечно, я всегда даю обратную связь. Вряд ли мы теперь когда-либо ещё будем работать с этим человеком. — Кадзуха улыбается, ощущая, как его мурашит буквально от одного прикосновения Хэйдзо. Это невыносимо…       Они заваливаются в просторную квартиру, гремя пакетами. Зайти в магазин — святое дело: у них впереди два дня выходных, и оба не планируют вылезать из дома. А ещё вроде как они договорились приготовить что-нибудь вместе. Звучит как идеальное свидание — жаль, что Хэйдзо скорее всего это так не воспринимает. Или?..       Каждую совместную ночёвку Кадзуха надеется, что вот сегодня точно что-нибудь произойдёт. Но, увы, ничего не происходит. Или, вернее сказать, почти ничего? Кадзуха не знает, как объяснить те моменты, когда их взгляды сталкиваются и задерживаются дольше, чем надо; не может объяснить и то, почему Хэйдзо начинает дышать тяжелее, когда Каэдэхара как бы случайно опускает голову на его плечо во время просмотра фильма; не может объяснить случайное касание пальцами… И коленками, пока они лежат на спине и, смотря в потолок, о чём-то беседуют. Всё ощущается до дрожи интимно, но вдруг это — лишь в голове самого Кадзухи? Вдруг только лишь его сердце заводится в бешеном ритме?       Когда они желают друг другу спокойной ночи, Хэйдзо сразу же отворачивается и, кажется, засыпает, Кадзуха же засыпает позже — сначала он переживает в своих мыслях прошедший день ещё раз; украдкой смотрит на своего друга, борется с желанием придвинуться ближе к нему, обнять, прижать к себе. «Сделай что-нибудь провокационное», «прояви наглость» — эхом звучит голос Аяки.       Хэйдзо неожиданно тяжело вздыхает.       Не спит?       Кадзуха чувствует, как волнение начинает сжимать его горло и скручивать живот. Почему не спит? Его что-то беспокоит?       У Каэдэхары не хватает смелости озвучить свои вопросы. Ему кажется, что если он подаст голос, то сразу же выдаст все свои чувства, всего себя, слишком сильно обнажит свою душу и сердце.       Хэйдзо вздыхает ещё раз — и как будто бы нарочито громко.       Кадзуха сжимает одеяло и почти готов спросить, что же случилось, но замирает в молчаливом беспокойстве. Почему? Почему он просто не может задать чёртов вопрос?!       Он злится на самого себя, а потом отворачивается на бок и, жмурясь, силится заснуть. А дыхание Хэйдзо становится ровным и бесшумным.

***

      Обычно Кадзуха просыпался раньше. Но в этот раз он просыпается от того, что Хэйдзо гремит посудой на кухне. Каэдэхара нехотя приподнимается, щурится от солнечного света, что кокетливо игнорирует прикрытые шторы и проникает в комнату, а затем смотрит на часы: девять утра. Ого! В этот раз Хэйдзо какая-то ранняя пташка. Кадзуха зевает, тянется, а затем, встав с кровати, плетётся на кухню, где уже вовсю что-то варганит его любимый друг. — О! — Сиканоин замечает в проёме сонного Кадзуху. — Прости, я тебя разбудил? Старался как можно тише, но, видимо, плохо получилось… — Он виновато улыбается. — Всё в порядке. — Кадзуха мягко улыбается и снова зевает. Видеть с утра на кухне готовящего Хэйдзо — потрясающе.       На плите шипят яйца с беконом; слышится звук закипающего чайника; параллельно Хэйдзо колдует над авокадо. — Непривычно видеть тебя… В таком амплуа, — замечает Кадзуха и подходит ближе. — Решил сделать для тебя что-нибудь приятное, — отзывается Хэйдзо и кладёт кусочки авокадо в миску. Его слова теплом разливаются по телу, и Кадзуха не может сдержать счастливой улыбки. «Сделай что-нибудь провокационное». Образ Аяки появляется неожиданно и совсем не к месту. Кадзуха хмурится и дёргает головой, пытаясь прогнать навязчивый голос, но затем… — Видеть тебя по утрам — самое приятное для меня.       Хэйдзо замирает, прекращая толочь несчастное авокадо. На несколько секунд воцаряется тишина, и Кадзуха не может понять, как отреагировал Сиканоин — тот стоит к нему спиной. — Господи, сейчас сгорит весь бекон! — спохватывается он и быстро выключает огонь на плите; негромкое шипение еды постепенно прекращается. Кадзуха же терпит очередное поражение. Как же этот хитрый детектив умеет сливаться в самый важный момент — просто слов нет! «Прояви наглость».       Кадзуха не знает, что на него находит. Возможно, это магия утра, а может быть, он просто устал каждый раз проигрывать в этой негласной борьбе. Он подходит к Хэйдзо со спины слишком близко и опирается руками о край столешницы по обе стороны от парня. Сердце замирает, но Кадзуха решает, что будет позориться до конца. — Пахнет вкусно, — наклоняясь к уху Хэйдзо, шёпотом произносит он. Сиканоин медленно отдвигает миску с авокадо и ступкой и тихонько сглатывает. — Э… я рад? — звучит неуверенно. Кадзуха усмехается: буквально за пару секунд ему удалось вывести Хэйдзо из строя. Это хороший знак, или же так отреагировал бы любой, если бы к нему вот так нагло подошли сзади?       Сиканоин выдыхает и вдруг оборачивается. Их лица оказываются слишком близко друг к другу — из строя выходит уже сам Кадзуха. — Хочешь обнимашек с утра пораньше? — хитренькая и гаденькая — но чертовски красивая! — ухмылочка выбивает из лёгких весь воздух. Кадзуха краснеет, но быстро берёт себя в руки: — Что, если да? И… не только обнимашек? — Он просто поверить не может в то, что говорит это. Он несколько лет сидел на жопе ровно, чтобы в одно прекрасное утро ультануть, просто потому что Аяка сказала проявить наглость?! Серьёзно?!       Или просто потому что устал, что Хэйдзо игнорирует очевидные намёки? Устал от непонимания? Устал от мучительной передружбы и недооотношений? — Ух ты, как интересно. — Хэйдзо явно волнуется: его кадык подрагивает, дыхание сбивается, он вжимается в эту несчастную столешницу так, словно она может исчезнуть и дать путь к отступлению, если на неё достаточно надавить.       У Кадзухи закончились слова. И мозги, судя по всему, тоже. Потому что в следующую секунду он наклоняется ещё ближе; он чувствует неровное дыхание и — готов покляться! — слышит стук не только своего сердца.       Их губы в миллиметре друг от друга. Кадзуха с ума сходит от этой близости, о которой мечтал так долго. Ещё немного — и его начнёт трясти. Он ощущает, как чувства, которые хранились в сердце столько времени, готовы вырваться наружу и затопить тут всё к чертям. — Я не заставляю. Ты всё ещё можешь меня оттолкнуть. — И вот опять эта дурацкая вежливость! Это соблюдение личных границ, которое сейчас вообще не к месту, боязнь сделать что-то не так. В моменте Каэдэхаре становится страшно: а вдруг Хэйдзо зацепится за эти слова, воспользуется ими, чтобы в очередной раз слиться?       Но Хэйдзо не отталкивает. Он не отворачивается. Он ждёт.       И это — самый зелёный сигнал из всех.       Кадзуха накрывает его губы своими. Его чувства наконец-то находят выход — и он вкладывает все их в этот поцелуй. Хэйдзо отвечает ему с такой страстью, будто только этого и ждал всю свою жизнь. Кадзуха одной рукой обнимает Хэйдзо за талию и крепко прижимает к себе; он хочет почувствовать его всего, до последнего миллиметра, до приятной дрожи по телу. Он всё ещё боится, что всё это — только сон, который в любую секунду может закончиться. Но когда его нагло кусают за нижнюю губу и оттягивают, разрывая поцелуй, Кадзуху вдруг пронзает чёткое осознание: всё это по-настоящему. Хэйдзо проводит языком по его губам, а затем целует сам — по-собственнически горячо, так, словно губы Кадзухи его кислород, и только через поцелуи с ним он может дышать. Каэдэхара приятно удивляется такому порыву и быстро подхватывает его. Он ощущает, как руки Хэйдзо ложатся на его плечи и сжимают их, и это отдаётся током по всему телу. Хэйдзо жмётся к нему всё сильнее, хотя казалось бы, что сильнее уже некуда. Они полностью растворяются друг в друге, в этих чувствах, что до сегодняшнего дня оставались невысказанными всё это время, в этом моменте.       Они с большим трудом останавливаются, чтобы перевести дыхание. Всё случилось так внезапно — это было как вспышка фейерверка, как взрыв, как ураган. Смотрят друг другу в глаза, а затем обнимают так крепко, будто бы говорят тем самым, что никогда и ни за что не отпустят друг друга. — Ты не представляешь, как долго я этого ждал, — шепчет Хэйдзо. — Но почему… почему ты… я думал… — Кадзуха не может найти слов: в его голове такой рой вопросов, что сложно собрать мысли воедино. — Долгое время я и правда не мог понять, что именно к тебе чувствую — я боялся спутать любовь с сильной привязанностью. Да и тот случай, когда ты сказал, что признался просто по пьяни и вообще всё на самом деле не так, сильно засел у меня в голове. Но когда я наконец понял, что именно чувствую к тебе, то совершенно потерялся. Кадзуха, ты же знаешь — я предпочту убить чувства в себе, нежели сделать первый шаг. Но вот незадача: оказалось, любовь к тебе убить невозможно. Поэтому я намекал как мог… — Какой же я дурак! — Кадзуха тяжело вздыхает, но осознание всей ситуации не может не вызвать смех. — Я думал, что мне всё кажется. Боялся, что вижу то, чего нет, что всё себе надумал, а все твои намёки расценивал как-то, что ты так проявляешь дружеские чувства…       Хэйдзо усмехается в ответ: — Вот уж и правда дурак. — Но ты, вообще-то, игнорировал мои намёки… — После того, как ты тогда заявил, что твоё признание — ошибка, я постоянно не мог понять, как расценивать и реагировать на всё, что было после! Сам меня в тупик ведь поставил. — Ага, я теперь ещё и виноват оказался…       Они смеются, чувствуя небывалое облегчение. Им предстоит долгий разговор — ведь надо разрешить все вопросы и сомнения, что бродили в их голове такое долгое время. Ну а пока — они здесь, могут обнимать друг друга столько, сколько захочется.       Кадзуха чуть отстраняется от Хэйдзо, но лишь для того, чтобы заглянуть в его невероятно красивые глаза, к которым питал особую слабость; чтобы рассмотреть его очаровательное лицо, не раз появлявшееся во снах. Хэйдзо был самым великолепным и чудесным человеком в этом мире. Кадзуха и представить не мог, что однажды полюбит кого-то настолько сильно, что однажды кто-то станет ему настолько близок и дорог.       Сердце Кадзухи переполняется любовью — самой чистой, сильной и искренней. И теперь он наконец может быть уверен: в сердце Хэйдзо — всё то же самое.       Кадзуха ещё раз целует его: нежно, ласково, — и чувствует себя невероятно счастливым.       Вот теперь утро действительно началось правильно.