Голоса после грозы

В тот день, когда Андрей вернулся, город дышал сиренью. Она цвела с особым упрямством, будто наперекор боли и разлуке, напоминая: жизнь упряма, как стебель сквозь камень. От станции он шел к этому месту словно сердцем чувствуя, что найдет ее здесь. Ту, ради которой сорвался, ту ради кого всегда был готов вступить в бой, и ту которую потерял по собственной дурости и трусости. Три девушки о чем-то тихо переговаривались. Они стояли на краю холма, откуда город открывался, будто нарисованный на стекле, все молчали, разглядывая вечерние крыши. Было что-то в этом моменте – слишком знакомое, будто время замкнуло круг. Именно здесь, на этом самом месте, для них когда-то все и началось. Андрей увидел коляску, и тихо подойдя увидел то, от чего сперло дыхание. Маленькая его копия лежала и посапывала. Он был изумлен такой схожестью с дочерью. Не удержавшись он поставил чемодан на землю и взял малышку на руки, видимо лишившись привычного комфорта она начала хныкать и капризничать. Но достаточно быстро успокоилась, услышав тихий голос отца. Но этого хватило, чтобы три девушки внезапно обернулись в его сторону. Соня первой заметила его. Сделала шаг в сторону, прикрыла рот рукой, как будто стараясь не всплакнуть, одновременно с этим переглядываясь с Аней. Но никто не проронил ни звука – будто понимая: момент принадлежит только им двоим. Люба бросилась к нему не думая в тот момент ни о чем. Только в груди было приятное, почти обжигающее чувство любви. Любви к мужчине перед ней и дочери на его руках. Она вздохнула такой родной и до боли знакомый запах, которой вмиг успокоил и согрел. – Не отпущу! Больше никуда не отпущу! Только со мной! Только рядом – все шептала и шептала Люба, целуя его то в шею, то в грудь. – Прости, – только и смог сказать Андрей. Все слова, которые были у него в голове по пути в Двинск, испарились, словно никогда и не существовали. Но этого было достаточно, чтобы Люба подняла на него мокрые глаза и прижалась всем телом, словно отвечая «Прощаю». Осень, 1948 год. Москва. В квартире Любы и Андрея раздался громкий звонок телефона. Андрей в несколько шагов подошел к нему, боясь, что этот шум разбудит дочь, которую он только что уложил. – Андрюша! – воскликнула Люба. – Он готов меня взять! Даже несмотря на перерыв. Андрей! Я буду актрисой! – от ее слов, на лице Андрея неосознанно появилась улыбка. – Это замечательная новость. Мы ждем тебя дома и ты все обязательно расскажешь. – Ты не представляешь как я счастлива! – Люба хихикнула и положила трубку. Она словно летела домой, настолько окрыленной себя чувствовала после сегодняшних событий. Ее жизнь словно началась сначала и пошла именно по тому сценарию, который был задуман с самого начала. Весна, 1954. Москва. Люба возилась на кухне и что-то напевала себе под нос. Сегодня у неё выходной в театре. Дочь вот-вот должна была вернуться из школы. Казалось бы, ей уже 6. Её маленькая девочка заканчивает первый класс. Уже умеет читать и писать, любит учить стихи вместе с мамой, придумывает рассказы вместе с папой перед сном. Правда это бывает реже. Андрей достаточно часто уезжает в командировки, но Люба все понимает. Лишних вопросов старается не задавать. Она услышала как открылась входная дверь. – Верочка, проходи на кухню. Сейчас будем обедать, – но топота детских ног не последовало. Люба осторожно вышла из кухни, оглядываясь по сторонам. На пороге стоял муж. С букетом ее любимых ирисов. Рядом чемодан. – Я дома, – улыбнулся он и снял шляпу, – теперь уже навсегда. Издав какой-то непонятный возглас радости Люба бросилась в объятья Андрея. Предполагая такой поступок жены, он сделал несколько шагов вперед, подхватил ее одной рукой и начал кружить. Именно такую картину застала Вера, которая уже как несколько минут вернулась из школы. Лето, 1965. Москва. Годы шли. Вера выросла – на удивление была полной копией Андрея: в ней была его сосредоточенность, его манера молча слушать, вбирая в себя мир, делать выводы, при этом мастерски используя ручку и бумагу. Она поступала в МГИМО, выбрала для себя изучать языки. Временами, как например сейчас приходила в театр, чтобы сесть на задний ряд и слушать, как мама читает Чехова. Именно это помогало ей отдохнуть головой, остужая кипящий от зубрежки мозг. Люба преподавала актёрское мастерство. Студенты обожали её – за тихую, ненавязчивую строгость, за чуткость, за особый внутренний такт и, конечно, за глаза, в которых всё так же, как прежде, горел тот самый свет. Он не угас ни с годами, ни с опытом, ни с трудностями в жизни – свет, рождающийся из любви к искусству, к слову, к человеку. И всё же, Люба иногда возвращалась к сцене. Спектакли в театре, в котором она когда-то буквально жила, – её первом и самом родном. В те мгновения она вновь становилась частью того дыхания сцены, которое знала наизусть. Но особенно настоящей, особенно живой она становилась тогда, когда выходила на сцену малого зала своей альма-матер. Там, перед студентами, читающими каждый её жест и слово, она произносила отрывки произведений с такой свежестью и глубиной, словно это происходило в первый раз. В эти моменты она не играла и не учила – она сияла. Не как звезда, а как свет – мягкий, тёплый, необходимый. Как сияние, как пламя, способное зажечь не одно сердце и оставить след надолго – в каждом, кто в этот миг был с ней.