Голоса после грозы

Соня прогуливалась по Двинску, но как будто все в нем стало каким-то чужим. Она смотрела на родной город так, как будто приехала в него впервые. Закрыв за собой калитку, девушка поднялась по ступенькам. В доме пахло старостью, картофельной кожурой и надеждой. Надежда – запах, знакомый только тем, кто ждал годами. Соня ждала так, что иногда забывала дышать. С тех пор как Зигмунд покинул страну, каждый её день был одновременно тихим криком и благодарностью за его спасенную жизнь. Она вставала до рассвета, подтапливала печь, укладывала сына спать, шила на заказ, а по вечерам садилась у окна. Осень, 1949 год. Двинск. Андрею она звонила редко, но эта была ее единственная связующая ниточка. – Может, его давно нет, Соня… – однажды сказал он устало. – Ты ведь найдёшь, Андрюша. Найдёшь. Ты всегда всех находишь, – ответила она так спокойно, что даже он не решился возразить. Через два месяца Андрей позвонил снова. Сам. На почте было душно и пахло газетами, но она почувствовала холод, когда услышала: – Его вылечили, Сонь. В Германии. В Берлине. Сейчас работает инженером в AEG, эта была крупная фирма, сейчас они восстанавливаются после войны. Она не сразу поняла слова, только сжала руками телефонную трубку, словно боялась, что связь в любой момент оборвется и она не узнает информацию дальше. – Давай попробуем написать. Адресуй конверт на наш адрес в Москве, я попытаюсь передать, — сказал Андрей. – А он ответит? – опасаясь чего-то сказала Соня. – Здесь нет гарантий. Но мы попробуем, – послышались как будто помехи со стороны Андрея. – Обязательно пиши Сонечка, я верю, что все будет хорошо, – проговорила быстро Люба. Соня улыбнулась от активности подруги и приняла решение. Она напишет. И будет ждать столько, сколько нужно. Она думала очень долго, в голове словно рой пчел жужжал, сотни слов в минуту и все не то. Но потом она взяла ручку. Соня немного подзабыла как это писать на немецком, от этого строчки были неровные. «Зигмунд. Я жива. Сын растёт. Мы ждём. Я жду и скучаю. Соня» Весна, 1951 год. Двинск. Весна всё никак не наступала, хотя снег таял, обнажая грязный мартовский лёд. Ответа не было. Она перестала ждать почтальона у калитки, перестала спотыкаться сердцем о каждый стук в дверь. Но в середине апреля в город приехали Люба, Андрей и Верочка. Как же они радовались встрече друг с другом. Но вот помимо подарков от себя, Андрей с улыбкой передал Соне коробку. – Это тебе, Соня. Из Германии, – сказал он, улыбаясь и поглядывая на жену. – От кого? – ее сердце замерло и как будто перестало биться. – Открой, – сказала Люба, подойдя к мужу. Они все вместе наклонились над посылкой, когда Соня наконец ее распечатала. В коробке были круглые конфеты в золотой фольге, Соня откуда-то сразу догадалась, что они шоколадные, маленькие марципановые батончики. Ещё – два женских платья и детская одежда, теплые носки с немецкими бирками, и просто потрясающий мягкий плюшевый кролик, у них такие игрушки были практически на вес золота и в обычном магазине такую не купить. И самое главное Соня обнаружила на дне, под слоями упаковочной бумаги. Конверт. Она дрожала так, что не могла открыть его сразу. Люба подошла к ней, аккуратно забрала конверт и помогла его вскрыть, затем положила руку Соне на плечо, показывая свою моральную поддержку. Наконец она опустила глаза на содержимое. «Соня, душа моя. Ты всегда была светом, которого у меня не было. Я смог выжить, однако потерял страну, имя, дом. Я много думал. О тебе. О нас. О сыне. И я хочу предложить тебе… если ты готова, если ты хочешь, мы можем попробовать стать семьёй. Все вместе, стать домом для друг друга. В посылке билеты до Берлина на конец мая, я не был уверен, когда именно тебе дойдет посылка. Поезжай в Москву, там тебя встретит человек Андрея. Я оформлю для тебя и для мальчика новые документы. Приезжай. Я так скучаю. Зигмунд." Она прочла письмо раз, два, десять. – Он… зовёт меня, Андрюша… Любочка, понимаете? Зовёт. – Понимаю, – ответила подруга тихо. Её глаза были мокрыми. – Поезжай с нами в Москву, а дальше мы тебе поможем. Отец не сказал ничего, когда она паковала вещи в старый чемодан. Он просто сидел на табуретке, глядя в угол, где раньше висела фотография их семьи, теперь – пустой гвоздь. Соня решила взять её с собой как воспоминание. Разговор с отцом был долгим, она рассказала ему все. Он молчал. Долго молчал. Думал. Но потом просто смиренно принял эту информацию. — Папа… – она села перед ним на корточки. — Ты едь. Тебе здесь ничего больше не держит, кроме меня. А мне… Мне осталось немного. Я поживу в доме, присмотрю. Она обняла его, почувствовав, как костлявы его плечи. — Я напишу. Как только… как только мы доедем. — Главное, Соня, живи. Поняла? Живи. После отъезда из Двинска Сонечка погостила у Любы и Андрея несколько дней, они пытались наобщаться вдоволь, прекрасно понимая, что следующая их встреча будет очень нескорой… если конечно вообще будет. Пара друзей вместе с дочерью поехали вместе с ней на вокзал. Люба хотела поймать каждое мгновение рядом с подругой. Вокруг пахло углём, гарью и чужими судьбами. Ванечка прижимался к ней, не понимая, почему мама плачет, но чувствуя, что это – важные слёзы. Люба обняла ее рукой за плечи. Они повстречали Игната – того самого человека, который был ответственным за то, чтобы доставить Соню из точки А в точку Б. Все проводили Соню в вагон, помогли расположиться и за пару минут до отправления покинули поезд. Соня попросила Любу сразу уехать не провожать поезд взглядом. От этого еще труднее. Девушка смотрела в мутное стекло, за которым исчезала станция, где-то далеко ее дом, отец. Немного погодя она развернулась к сыну и тихо проговорила. – Мы едем к папе. – К папе? – он удивлённо поднял глаза. – Да, к твоему папе. Осень, 1955 год. Берлин. Жизнь текла иначе. Зигмунд снял для них квартиру в безопасном районе города. Бежевые стены, запах мыла и кофе по утрам. Он уходил всегда рано, возвращался вечером, усталый, но всегда с улыбкой. Ваня сразу принял его. Как будто на каком-то своем уровне чувствовал близость с отцом. Соня обучала сына немецкому наравне с русским, поэтому проблем с языковым барьером не возникало. Спустя год после переезда он впервые назвал его папой. Однажды, за ужином, спросил: – Дедушка научил маму шить, а чему ты меня научишь, папа? Зигмунд замер, словно не верил, что это произошло затем мягко улыбнулся. – Я научу тебя всему, что когда-либо знал сам, и буду учиться новому для тебя, сын, –оба осознали, что связь наконец закрепилась. Соня очень скучала по отцу, по городу, по запаху родной земли. Как только они обустроились сразу же написала. Затем отправляла ему письма раз в месяц – чаще всего короткие, аккуратные: «Папа, у нас всё хорошо. Зигмунд работает. Ваня учится. Я работаю, шью, все спрашивают откуда у меня такой талант, я только им улыбаюсь и не сдаю свою школу. Люблю очень. Не болей. Целую. Соня.» Ответы приходили редко, но каждый раз она гладила конверт, прежде чем открыть. «Доченька, у меня все хорошо, не болею. А вы живите. Главное – живите. Я счастлив если у тебя все будет хорошо. Люблю папа.» Еще через полгода после переезда у них с сыном были готовы новые документы, в документах Сони и Зигмунда Ваня был обозначен как их официальный ребенок. Правда имена у них теперь были другие. Зофия и Иоганн Фон Резенхоф. Их достаточно быстро приняли в обществе друзей Зигмунда, особенно им с сыном помогло знание языка. Ведь Ваню она обучала с его первых слов по-русски, видимо подсознательно знала, что пригодится. И постепенно все налаживалось, а отпечаток войны становился все более блёклым. Зима, 1957 год. Берлин. Соня открыла дверь в достаточно пыльное помещение. Оно было большим, но требовалась уборка и небольшой ремонт. – Это все твое, душа моя, – проговорил Зигмунд, целуя девушку в висок. – Зачем это? – она до сих пор не понимала, что здесь происходит. – Чтобы ты творила, мамочка, – сын забежал вслед за ними, и не сбавляя темп исследовал большое помещение. – Я подумал, что пора тебе выходить за рамки нашей квартиры, с твоим-то талантом. Я выкупил помещение в нашу собственность. До теплой поры мы будем искать оборудование, думать, как тут все сделать, а уже по весне начнем работу. Я хочу, чтобы ты имела своё дело, – Соня посмотрела на мужа с любовью и слезами в глазах. Она обняла его как можно крепче высказывая так свою благодарность и любовь. Сбоку подбежал повзрослевший сын, присоединяясь к их объятьям. Лето, 1960 год. Берлин. Зигмунд менялся на глазах. Когда-то сломленный, теперь он держался прямо, говорил уверенно, дома читал и немецкие газеты и технические журналы, рассказывал и показывал сыну какие-то инженерные факты, в которых девушка мало что понимала, но вот сын пошел по его стопам. По выходным они ходили в парк кормить уток и слушать уличных музыкантов. А однажды ночью она долго лежала без сна. Зигмунд дышал ровно, его рука обнимала её за плечи. За окном шёл дождь – тихий, как в её детстве, отец такой называл грибным. Теперь всё было по-другому. Она потеряла дом, но нашла новый.