Плесень тоже цветёт

Проживали где то на дне большого болота две русалки. Где то далеко, там где небо пересекает границу воды, сливаясь в едино, набирая глубину синих оттенков. Звёзды были по всюду раскинуты, как веснушки на лице маленького малыша. Горели они там ярко, зазывая всех взглянуть на них. Две русалочки любили выбраться на поверхность в ночное время, громко смеясь, они старались пересчитать все всё звёзды. К сожалению это никогда не получалось, постоянно сбивались и забывали какую они уже посчитали, а какую нет. И вот обнаженные девы сидели на берегу болота в ожидании чего-то. А чем же ещё заниматься им заниматься? Косы уже заплели, цветов набрали, с лягушками поболтали, вот и оставалось им глядеть на небо. Тогда шли дни, недели. Томные вечера, скучные дни, яркие ночи. Ничего не весило бесстыжих дев. Обе мечтали, вот бы в этот густой лес забрёл милый парнишка. Потерянный среди высоких деревьев, белокурые кудри падали на его запуганное лицо, а глаза горели, как искры летящие с костра. Сам он был бы высокий, в белой рубахе, не запачканной грязью, голос глубокий, как болото девиц. Ах, какое горе, что такие не являлись на болото посреди ночи. Девушки так хотели забрать бы такого к себе, познакомить с лягушками, бегать за стрекозами вместе. И быть может у него вышло бы сосчитать все звёзды? Неизвестно. – Глупые – говорила одна из девиц. Имён у них не было, точнее не помнили они их, но русалки сами придумали себе имена, друг дружке, чтобы честно было. – Чего же глупые, Дарьяра? Не переживай, начнутся гуляния всякие, хороводы соберём. Вообщем будет тебе веселье. – сказала та, утешая подруга и выжимая воду из своих русых волос. – Ах, Селия, ах, сестрица моя болотная, когда же дни длиннее будут и луна полна? – задала вопрос с азартом в голосе, но так и не получала ответа. Завыли они песни свои, манящие и сладкие, чтоб сума не сойти от кваканья лягушек. И вот, из туманного леса, где каждый ствол дерева казался затмённым в свете мертвого месяца, появился он — тот самый парень с белокурыми кудрями, что, как туман, вкрадчиво расплывались по его плечам. Он был не похож на других. Белая рубаха, его лицо — озабоченное, но красивое, не искорёженное временем, как у тех, кто жил на болотах. Кажется, он сам был частью сна — часть неуловимого мира, где не встретишь ни боли, ни забот. На его лице застыла неподвижность, но глаза горели — огонь, который они не могли бы оставить в покое. Они сияли, как вспышка молнии в ночи, но в этот момент казались совсем не похожими на глаза простого человека. Что-то было в нём, что манило. Но как только он почувствовал их песню, слащавую и зовущую, как яд, он вздрогнул и резко обернулся. Он понял, что это не та песня, от которой можно убежать, но он всё-таки сделал это. Побежал. «Как так?» — думала Селия, смотря вслед ему с нетерпением. Её сердце заколотилось в груди, как потревоженная птица, не понимающая, что происходит. Никто не мог убежать от их песен. Это была не просто мелодия — это был голос самого болотного мира, завораживающий и опасный. Но он убежал. И это было что-то новое для неё. Девушки поглядели друг на друга, изумлённые. Обычно, когда кто-то, хоть немного почувствовав их магию, останавливался в оцепенении, заворажённый их песнями, а затем стремился в их объятия. Но этот парень… он был другим. Селия запомнила этот огонёк в его глазах. Так началась русалочья неделя. Все дни девы весело собирались на воде, собирали цветы — розы, которые приносили на их могилы. Тихая и грустная музыка лилась с болот, как будто сама земля скрипела, напевая о тех, кто ушёл в туман, кто теперь жил в этих водах. Сами русалки были не плачущими, а смеющимися, кружившимися в танце, как призраки — живые и мёртвые одновременно, радуясь своему существованию. Но вот однажды, во время этих гуляний, Селия, медленно шагая вдоль мха и папоротников, случайно встретила его снова. Его белокурые кудри не скрывались за деревьями, не бегали в панике от её песни. Он стоял, уставившись в землю, и что-то поразительное было в том, как он смотрел, не видя ничего вокруг. Он, кажется, не боялся. – Ты… ты опять здесь? – прошептала она, подойдя ближе. Он взглянул на неё, и вдруг всё изменилось. Страх исчез, и в его глазах появился интерес. Они начали встречаться всё чаще, он дарил ей цветы, и каждый вечер их разговоры становились всё более тёплыми. Он не подозревал, что она — русалка. Для него это был просто красивый, загадочный образ, в котором не было ни фальши, ни опасности. Она для него была как сама вода — спокойная, но глубокая. Они гуляли под луной, разговаривали о чём-то невидимом, что скрывалось на границе их душ. Он сказал ей однажды: – Я не понимаю, почему ты такая… загадочная. Ты, как роза, раскрывающаяся только в полнолуние. Хочу видеть тебя чаще, не только ночью. Селия знала, что он был прав. Она была розой, что только начинает цвести, его любовь была как свежий дождь, что орошал её нежные лепестки. И вот, наступил последний день русалочьей недели. Селия, всё ещё в тумане воспоминаний, искала его, не понимая, что её сердце и разум уже поглощены этим страхом, что она не сможет найти его снова. Она хотела попрощаться, обнять его, поцеловать. Но его не было. Под ноги ей упал холодный ветерок, когда она пошла на болото, где они впервые встретились. И там, в ледяной воде, она увидела ужас, которого не ждала. Дарьяра, её подруга, и зло, что в её глазах тлело, уводила его в глубину. Он не сопротивлялся, не кричал — не было нужды. Он был поглощён бездной, такой же тихой, как сама смерть. Очарованный русалкой, топиллся зайди неё, но ведь его русалкой была она... Селия стояла, вцепившись в воздух, и крик не смог выйти из её горла. Она проклинала свою подругу, и та смеялась, как будто уже знала, что случится. "Смотри, это тот самый сбежавший как заяц, теперь идёт под воду, как верный конь!", — говорила её смех. Только спустя часы, когда водная гладь успокоилась, Селия забрала его тело, отошедшее от жизни, и, оторвав его от водной могилы, осталась с ним на всю ночь. Болотный холод проникал в её косточки, но она не замечала его. Она держала его за руку, скрестив их, Селия пыталась поймать то тепло, которое ушло. В её душе не было ни плача, ни боли, лишь только пустота, отравленная её же любовью. Она легла рядом с ним, положив его нежно на мягкий мох, и смотрела на небо. Небо было такое далёкое, все звезды были как маленькие глазки, что смотрят из бездны. "Как ты мог стать моим небом?" — думала она. Она говорила с ним вслух, её голос звучал мягко, почти как шёпот воды. — Ты был моей розой, — сказала она, глядя на него. — Ты был как цветение розы. Лепестки раскрывались, как наши с тобой сердца, живые, полные надежд, яркие и нежные. Но ты ушёл. А я только почувствовала себя снова живой. И всё это стало увядшей плесенью. Ты был в моей жизни как эта роза, что распустилась, но уже увядшая, чёрная, пустая. Ты был моим светом. Ты стал тенью. Внутри такая боль, не хочу тебя ею пугать. Теперь все цветы покрылись плесенью, она убила всё живое, питаясь влагой из моих слёз и теплом что осталось от тебя. Плесень тоже цветёт, сжирает, изнутри всё, оставаясь единственной в моём сердце. Споры.. она развивает споры во мне. Я мертва физически, но душа моя не упокоенная жива была... Я есть, но во мне пусто. Буря эмоций и не одну я не могу выразить. Слова Селии не были прощанием. Они были криком её души, поднимавшимся в космос, в звёзды, где больше не было ни роз, ни плесени, ни любви. Только пустота и вечная ночь.