Ты мне снишься…

Ты мне снишься…

      ОСЕНЬ РАСКРАСИЛА МИР В ХОЛОДНЫЕ ТОНА, а ноябрьский ливень бил в окна, словно пытался вымыть из города все краски, оставив лишь серость и пустоту. В квартире Энди было тихо — так тихо, что он слышал, как капли дождя стучат по подоконнику, как шпиц посапывает во сне, прижавшись к кошке Северянке.       Он сидел, поджав колени к груди, и смотрел в окно. В отражении стекла мелькали огни города, расплывающиеся в водяных потёках, а за спиной — тёмная комната, в которой не звучал её смех, не слышался её голос.

Как же он скучал.

      Роника словно растворилась в своих делах. Работа, бесконечные звонки, дела, которые всегда оказывались важнее, чем он. Она приходила поздно, уходила рано, а когда они виделись — между ними будто выросла невидимая стена. Она улыбалась, но уже не так, как раньше. Говорила с ним, но будто через силу.       А он... Он тонул в этом одиночестве.       Энди закрыл глаза, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. Ему снилась она. Каждую ночь. Её тёплые руки, её голос, шепчущий его имя... А потом он просыпался — и её не было.       Вдруг что-то мягкое, тёплое накрыло его плечи — плед. Он дёрнулся, обернулся — и сердце ёкнуло.

Роника.

      Она стояла перед ним, капли дождя ещё блестели в её волосах, а в глазах читалась тревога. Как он мог не услышать, как она вошла? Не почувствовал её присутствия?       — Ты... Почему так рано? — его голос прозвучал хрипло, будто он давно не говорил вслух.       Девушка не ответила. Она просто села напротив, её пальцы осторожно коснулись его щеки, и от этого прикосновения внутри всё сжалось — то ли от боли, то ли от облегчения.       — Что с тобой? — её голос был мягким, но в нём дрожала какая-то неуверенность. Она проигнорировала его вопрос, ведь могла ответить на него и потом.       Большой палец Роники провёл по его скуле, и он невольно прикрыл глаза, боясь, что если пошевелится — она уберёт руку.       — Я... — он сглотнул. — Просто… Я скучаю.

Тишина.

      — По тебе.

Её пальцы замерли.

      — Ты пропадаешь. Ты… Будто стала чужой. И я…       Голос дрогнул. Он не хотел показывать, как это больно. Как он боится, что она уйдёт.       — Я не могу без тебя, Рони. Мне...

Он не договорил.

      Роника смотрела на него, и вдруг её глаза стали влажными.       — Энди… — прошептала она. — Прости! Прости! Прости! Я не хотела… На работе столько проблем, так ещё и я… Делаю тебе больно…       Её голос дрогнул, не успев договорить, Энди её оборвал.       — Рони… — его голос прозвучал как шёпот осеннего ветра, едва слышный, но наполненный такой глубиной, что в нём уместилась целая вселенная боли и нежности. Он не хотел её слёз. Никогда.       Каждая капля, скатывающаяся по её щеке, была для него как раскалённое лезвие, пронзающее сердце. Он видел, как её глаза, обычно сияющие, словно озёра в лунном свете, теперь потускнели, затянутые пеленой горя. Как дрожали её ресницы, пытаясь удержать предательскую влагу, а губы сжимались в тщетной попытке сохранить твёрдость.       И его сердце сжималось.       Будто невидимые руки сдавили грудь, оставив лишь колющую пустоту. Ему было невыносимо видеть её страдание — ведь её слёзы были для него хуже тысячи ран. В них отражалась её боль, её уязвимость, которую он так отчаянно хотел защитить.       Он притянул её ближе к себе, осторожно, словно боясь разбить хрупкую тишину между ними. Его пальцы дрогнули, жаждая стереть эти предательские капли, вернуть её улыбке тепло. Но даже прикосновение сейчас казалось ему опасным — вдруг она рассыплется в его руках, как рассветный туман под напором ветра?       — Не плачь… — прошептал он, и в этих двух словах звучала мольба, отчаяние и бесконечная преданность. Потому что её слёзы были единственным, что он не мог вынести.       Он не мог больше ничего не делать, видя, как её плечи вздрагивают от беззвучных рыданий. В один миг расстояние между ними окончательно исчезло — и сильные руки мягко, но уверенно обвили её хрупкий стан, притягивая к себе так близко, словно хотел укрыть её от всего мира.       Роника не сопротивлялась. Её тело, дрожащее от слёз, будто искало опоры, и она бессознательно прижалась к его груди, пряча лицо в складках его одежды. Уокер почувствовал, как её горячие слёзы пропитывают ткань, обжигая кожу, и сердце его сжалось ещё сильнее.       Не отпуская Рейчел, усадил её к себе на колени, как драгоценную ношу. Одной рукой он крепко прижимал её к себе, а другой гладил её волосы, запуская пальцы в мягкие пряди, словно пытаясь успокоить каждую частичку её души.       — Тише, Рони… — его голос был низким, тёплым, как шёпот ночи перед рассветом. — Я здесь. Я никуда не отпущу тебя. Я всё понимаю… Я не держу на тебя зла или обиды, всё хорошо…       Её дыхание, прерывистое и неровное, постепенно начало выравниваться в такт его ласковым поглаживаниям. Он чувствовал, как её тело понемногу расслабляется, доверяясь его теплу. А он лишь крепче сжимал её в объятиях, как будто мог впитать всю её боль, если просто прижмёт её достаточно сильно.       И в этой тишине, среди шёпота их дыханий, он клялся себе — никогда больше не станет причиной её слёз и не допустит того, чтобы кто-то другой стал причиной их.

***

      Кухня тонула в мягком золотистом свете люстры. Воздух был наполнен ароматом чеснока, трав и чего-то уютно-домашнего — Роника, стоя у плиты, помешивала соус, изредка поправляя прядь волос, выбившуюся из небрежного пучка. На ней была его футболка — слишком большая, почти до середины бёдер, — и тёплые тапочки с оленями, подаренные когда-то просто так, потому что у неё всегда мёрзли ноги.       Энди стоял сзади, обняв её за талию, и его дыхание смешивалось с запахом её шампуня — сладковатого, с нотками вишни. Он прижался губами к её макушке, потом к виску, и она почувствовала, как он улыбается.       — Ты так вкусно готовишь, что мне начинает казаться, будто я всё это задумал специально, — прошептал он, и она фыркнула, слегка толкнув его локтем.       — Замолчи. Ты просто не умеешь обращаться со специями.       Он рассмеялся, и смех его вибрировал у неё в спине, тёплый и знакомый. Его руки слегка сжали её талию, пальцы вписались в изгибы, будто проверяя, что она всё ещё здесь, что слёзы высохли, а обиды растворились, как сахар в горячем чае.       Она наклонила голову, прижавшись щекой к его руке, и продолжила готовить, а он целовал её плечо, шептал что-то неразборчивое — то ли про то, как сильно скучал, то ли про то, как хорошо пахнет паста карбонара.       За окном тихо шумел дождь, капли стучали по стеклу, но здесь, в этом маленьком мире из тепла, смеха и его рук вокруг неё, было так безопасно, что хотелось, чтобы этот вечер длился бесконечно.       — Я люблю тебя, — вдруг сказала она, не глядя на него, словно между делом, но голос её дрогнул.       Он замолчал на секунду, потом притянул её ближе, так что ложка в её руке чуть не упала в кастрюлю.       — Я тоже. Очень.       И в этом «очень» было столько обещаний, столько нежности, что она закрыла глаза и просто позволила себе быть счастливой.