Реквием по 7 дней лета

***

День 6. Последний день на земле. Тарелка с недоеденной кашей стояла передо мной как немой укор. Аппетита не было вовсе, лишь тягучее, знакомое чувство пустоты где-то под ребрами, которое всегда накатывало у гостей перед отъездом. Но на этот раз оно было другим. Глубже, острее, не предчувствие конца смены, а предчувствие конца чего-то большего. — Последний день на земле. По-крайней мере, мой. — Что такое, Семён? ~ Произнесла Славя, удивлённо покосившись на меня. Я отшвырнул тарелку к краю стола. Металлический лязг слишком громко прозвучал в тишине столовой. Олька, моя вечная слабость в синей юбке, бросила на меня невыносимый взгляд. Не доверяет мне сейчас, это видно невооружённым глазом. «В этом мире Синдром ПСР — приговор, а приговоренные не заслуживают доверия». С грохотом поставив тарелку на мойку, я выскользнул наружу, в теплый, пропитанный запахами скошенной травы и речной воды вечер. До дискотеки — проклятой обязаловки с дешевой музыкой и вымученным весельем, оставалось минут двадцать. «Может, поискать компанию?..» Ульяна с её вечным топотом и проделками — слишком много энергии. Лена? Про эту стерву я и вспоминать не хотел. А Оля… Оля была недосягаема всегда, а теперь, после той истории, всегда смотрела сквозь меня. Оставался пляж. Пустынный в этот час, он был идеальным убежищем для тех, кто предпочитал обществу собственные мысли. Песок, остывший за день, хрустел под моей ногой. Я устроился у кромки воды, поджав колени. Пионерлагерь «Совёнок» за спиной тихо гудел вечерней жизнью: смех из корпусов, хлопанье дверей, далекие аккорды настраиваемой гитары. Все это — фон. Главное было передо мной: Водная гладь, окрашенная закатом в цвета расплавленной меди, медленно дышала, покачиваясь. — Bellamente… И почему я никогда не замечал этой тихой красоты? Весь лагерь был собран из таких мелочей: солнечный зайчик на столовом ноже, запах хвои от сосен у медпункта, скрип качелей у одинокого дерева. Веселый, яркий, иногда жутковатый мир, построенный на песке моего времени. В голове проносились обрывки воспоминаний. Первый гость — тот, с которого понеслись все сказки про дорогу, куда нельзя попасть. Второй — агрессивный, едва не подравшийся с местными ребятами в Кубе. Вызвавший настоящий шок у моих родителей. Третий… тот самый, что обманул Ольку, оставив мне в наследство непонятную смесь чувств. Четвертый — молчаливый наблюдатель, разбивший сердце своим появлением этой нерадивой вожатой. Пятый… настоящий дурак, попавший в лапы фиолетово-волосой ведьмы и поплатившийся за это. С шестым было страшнее всего, потому что я знал ещё тогда, во что выльется мой обман. Но потом, пустота — седьмая смена для гостя, которого нет. Только тишина в голове. Свобода в этих семи днях. Я услышал шаги. Легкие и неторопливые, словно перебор струн на гитаре. — Привет, Мику, Сказал я, не оборачиваясь. — Привет, Сенечка. Её голос, обычно звонкий и уверенный, сейчас был чуть сдержан. — Я поговорить хотела. Сяду, если ты не против? — Ни в коем случае, — махнул я рукой в сторону песка рядом. Она бесшумно опустилась, поджав под себя ноги в чёрных чулках. Бросив на неё беглый взгляд, я увидел: Щеки японки горели румянцем, не по-детскому ярким. Глаза же упорно смотрели куда-то в сторону причала, избегая встречи с моими. Пальцы нервно теребили подол юбки. Бойкая, говорливая Мику, звездочка японской эстрады, перед которой преклонялись тысячи, сейчас выглядела потерянной. Не будь моё настроение таким паршивым, я бы точно пошутил. — О чем ты хотела поговорить? Она открыла рот, но потом закрыла. А, нет, снова открыла. Звуки складывались в невнятное бормотание. — Ну знаешь… я… ты… ммм… ааа… «А она на удивление немногословна». С горькой иронией подумал я. «Ты, Семён Персунов, мастер слов и насмешек, довел японскую тараторку до немоты. Поздравляю». Внутри бушевало противоречие. Часть меня жаждала услышать то, что, казалось, висело в воздухе. Другая часть — та, что помнила холод клиники ЦСР, тупые взгляды врачей, прогнозы, отмеряющие месяцы жизни, смотрела на весь мир через призму бессмысленности этого. Мику глубоко вдохнула. Казалось, она собрала всё свое мужество в пару слов. Она повернулась ко мне, и её глаза, наконец встретившие мои, были огромными. Аквамариновая глубина, в которую я мог провалиться. — Ты мне нравишься, Сеня! Слова прозвучали тихо, но с такой искренностью, что эхо от них ударило мне в грудь. Тут же, словно испугавшись собственной смелости, она надула губки и резко отвернулась, уткнувшись взглядом в песок у своих ног. Шум лагеря исчез. Остались только шорох волн, бешеный стук сердца в висках и эти три слова, висящие в вечернем воздухе. «Нравишься» — простое слово, опасное для меня. В очередной раз я проклял себя, свою болезнь, Старую Дорогу, этот проклятый лагерь и тот день. Я проклял себя за то, что позволил этим шести дням свободы — первым за три года! — обмануть её. — Мику. Пойми, я не могу. Попытался я произнести как можно осторожно. Она не вздрогнула. Лишь медленно покачала головой, всё так же глядя в песок. — Не можешь… значит… Голос Мику стал крошечным, сдавленным. Потом послышался тихий всхлип. Она шмыгнула носом, а плечи японки, на моё горе, опустились. «Mierda! И что мне с тобой делать, идиотка?» Острая вина пронзила меня. Я не видел слез, но знал, что они есть. Поднявшись и приблизившись к ней, я опустился на одно колено в песок. Аккуратно положил руку ей на плечо. Японка вздрогнула от прикосновения, но не отстранилась. — Я тебе всё объясню. Но не здесь, ладно? ~ Сказал я тихо, глядя на ее скрытое под аквамариновыми локонами лицо. Она медленно подняла голову. Глаза пионерки были влажными, но слёзы, на удивление, не шли. — А где? — спросила она сдавленно. В голове, как вспышка, возник образ. Место, где рождается истина — дикий пляж. Тот самый, где начиналась моя старая дорога, и где три года назад детская обида обернулась приговором. Только там она, возможно, поймет. — А пошли в одно место! ~ предложил я, вставая и протягивая ей руку. — Глубже, в кроличью нору. Мику посмотрела на мою руку, а потом в мои глаза. Взгляд японки был вопрошающим, но доверчивым. Она кивнула, слабо улыбнувшись сквозь пелену невыплаканных слез. — Если там тебе отказывать удобнее… Пошли, Сенечка. До домика на дереве было далеко, а на дикий пляж — рукой подать, если знать тропинку через заросли ивняка. Я повел её, крепко держа за руку, чувствуя её тонкие пальцы в своей ладони. Остатки морали кричала мне: «Ты обманываешь себя, Семён. Ведёшь её к пропасти, зная, что сам уже на краю». — Надеюсь, ты всё поймёшь… Мы вышли на дикий пляж. Передо мной предстала узкая полоска песка, заваленная корягами и омываемая темной водой. Воздух был другим — плотнее и тише. Даже комары не жужжали. Сосны нависали словно стена. И где-то там, в глубине леса, начиналась та самая Дорога. — Мы, наверное, пришли. Ну и что ты хотел рассказать? ~ спросила Мику, отпустив мою руку. Она стояла, слегка обнимая себя. Её голос звучал ровнее, но в нём чувствовалась натянутая струна. Я подошел к кромке воды и посмотрел на свое отражение в тёмной глади: бледное лицо, тени под глазами, вечный налёт усталости от бессонных ночей в ожидании нового подселения. «Семен Персунов. 17 лет. Диагноз: Синдром ПСР, стадия IV. Или же просто: Неприятный Мажор. Сын советских послов. Вечный новичок. Мастер саморазрушения». Я колебался, ведь секунды растягивались в вечность. «Сказать — значит открыть дверь в свой ад, и впустить ее туда. Не сказать — обречь на непонимание, возможно, на ненависть. Но обидеть её и причинить боль сознательно? Я не хочу повторения своих ошибок». Я обернулся к ней. Она смотрела ожидая, с лёгким доверием. И это доверие перевесило моё сомнение. — У меня синдром ПСР, тот самый, из брошюр. Слова прозвучали слишком громко в звенящей тишине. — Я ношу в себе Представителей Сопряженной Реальности. Теперь, ты поняла? «Что смотришь на живой труп». Эффект был мгновенным и сокрушительным. Большие глаза округлились, а брови взлетели вверх. Но совершенно неожиданно, вместо страха я увидел с её стороны огромную жалость. Глубокую, искреннюю, от которой мне стало стыдно. Ведь я не заслуживал ни её жалости, ни чьей либо ещё. Она прикрыла рот рукой и давящая тишина повисла между нами. Видимо, в её голове мелькают шестеренки, складывая пазл: моя странная отстраненность, моменты, когда я словно выпадал, мои постоянные колкости. Мику смотрела на меня уже не как на «Сенечку», а как на больного, нуждающегося в помощи. — Ясно. И… сколько ты уже болеешь? — Три года. Это должно было быть седьмое подселение. Но ничего не случилось. Аномалия, ага, редкая удача для смертника. Я горько усмехнулся. А она — взметнулась вперёд с океаном эмоций в аквамариновых глазах. — Сенечка!.. Как ты вообще так живёшь? Голос Мику дрожал. В нем было столько сочувствия и неподдельной обиды за меня, сколько я не слышал ни от кого. Ни от Виолы, ни от родителей, вечно занятых в посольстве, ни от кого. Это было словно удар током. — И почему ты всем молчал?! Мог бы поделиться с нами этим кошмаром. Ребята точно поняли бы тебя и поддержали! Я точно от тебя никуда не сбегу, несмотря ни на какие синдромы. Наверное, во мне что-то надломилось. Стена цинизма, возведенная годами отчаяния и наблюдения за чужими жизнями в своём теле, дала трещину. Не знаю зачем, но я вывалил на неё всю правду. Не приукрашивая и не смягчая. Про Старую Дорогу — ту самую, что начиналась в сотне метров отсюда, про туман, про странное место как из снов, про то, как мир на миг перекосился, и я упал без сознания. Как проснулся уже в медпункте, но не владельцем своего тела. Про первого, про агрессора и про того, кто запал в сердце Ольки. Про пустоту этой смены — желанную и страшную одновременно. Про Лену, которая однажды, когда гость был особенно тихим, воспользовалась моим телом как тряпичной куклой. — Леночка?.. Она… Как же так?! — Я не виню её. ~ Сказал я и подхватив с земли ракушку, со злостью кинул её в озеро. — Только этот жестокий и забавный мир. Рассказал про Олю, её обоснованную ненависть, её красоту, которая манила и обжигала, как пламя. Но она видела в лагере только гостя, временного владельца тела, а не мальчика, запертого внутри. — И никто сейчас не в курсе про гостя этой смены? Неужели, ты притворяешься, что никаких отклонений не случилось? — Только Ульяна знает… Я рассказал ей всё, как и тебе, прямо на этом месте у этого озера. По другому было нельзя. — А-а… как же Ольга Дмитриевна? Ей ты тоже ничего не говорил? — Ей особенно. Не сказал ни Ольке, ни даже Виоле. Я лжец и трус, Мику. Таким ты меня, наверное, и запомнишь. Я говорил о страхе потерять контроль. О унизительном положении вечного зрителя и о том, как каждый гость — словно раскаленный гвоздь, вбиваемый в мозг. О прогнозах врачей в ЦСР: после пары подселений — резкое угасание, пара лет в лучшем случае, если повезет, но мне, иронично, что повезло. Про то, что эта смена — моя последняя полноценная в лагере. Возможно, последняя полноценная вообще. Сумерки сгущались, превращаясь в настоящую ночь. Над рекой зажглись первые холодные звёзды. Мику слушала не перебивая. Сидела на коряге и поджав ноги, уставилась на меня своими огромными глазками. Когда я закончил, наступила тишина более глубокая, чем раньше. Только стрекотание сверчков где-то вдалеке, нарушало это безмолвие. Аквамариновая дева медленно подняла голову. Взгляд её был сосредоточенным. Она смотрела не на меня, а сквозь меня, но потом, её глаза нашли мои. — Знаешь, Сеня… ~ начала она тихо, но очень четко. — Может, я буду не права. Но, возможно, ты слишком цепляешься за своё прошлое, а от того, не видишь своё настоящее. Я округлил глаза от удивления. Она сделала паузу, подбирая слова. — Ты говоришь о будущем… как о чем-то уже написанном. Как о приговоре. Но разве эта смена и эти дни… разве я… ~ голос японки дрогнул, но она резко продолжила, — разве это не доказательство того, что будущее может быть другим?! Что даже в твоей ситуации может случиться чудо? Ты же сам говоришь — аномалия! Почему она не может быть началом чего-то нового?! — Чудес не бывает, глупая! Её слова ударили неожиданно в точку. Не как утешение, а как холодная вода в лицо. «Цепляешься за прошлое». Я никогда не думал об этом так. Я ненавидел синдром ПСР и боялся его. Пытался смириться с его последствиями… но цеплялся? За что? За образ себя как жертвы? За мечты об Ольге, которая была лишь миражом, созданным отчаянием и юношеским максимализмом? За время, когда я не делил свою голову с незнакомцами? — Да. Ты права. Образы промелькнули в голове. Я видел себя — вечно ироничного, вечно отстраненного, вечно готового съязвить, чтобы не показать слабину. Видел, как я отмахивался от попыток сближения, прячась за маской. Как я уже мысленно хоронил себя, отмеряя оставшиеся месяцы. Мику была права. Я не просто жил с приговором — я строил из него свою крепость от своего страха. — Но эти шесть дней… Они были жизнью. Наверное, даже настоящей. Со смехом, с веселием у костра, с её пением под гитару, с тихими вечерами в музыкалке и её настойчивыми попытками разговорить меня. С этим нелепым чувством, которое росло внутри, несмотря на все запреты. — Знаешь… — Да, Сенечка? ~ Мои искусанные губы сами сложились в кривую улыбку. — Я об этом не думал. Не позволял себе думать. Но… Похоже, я действительно застрял. Она встала и подошла ко мне совсем близко. Её лицо в лунном свете было серьёзным, а также, невероятно красивым. — Тогда, ~ прошептала Мику с надеждой, от которой у меня перехватило дыхание, — Может быть, мы хотя бы попробуем? Хотя бы в этом оставшимся будущем?! Сенечка, что если, не думать о том, что будет потом? Японка привстала на корточки и под удивлённый взгляд, положила свой палец на мой губы. — Просто будь собой и со мной. «Да что ей все неймется?!» ~ пронеслось у меня в голове. Но оно тут же разбилось об её взгляд. Доверчивый, полный хрупкой веры. Точно, она видела меня, а не диагноз в брошюре. Не Мажора и не мальчика с амнезией, Мику видела Семёна. Мне, признаться честно, было страшно от этой близости и за эту ответственность. Страшно от боли, которую я ей причиню, когда все рухнет. «Я не был рождён героем, скорее наоборот. Я был трусливым мальчишкой, с подорванной психикой». Время моего «я» было ограничено, как песок в часах. Кто знал, не было ли это лето просто счастливой случайностью в цепи неизбежного конца? Но глядя на эту глупую японскую девчонку, которая осмелилась бросить вызов неизбежному… Я понял, что не попробовать — это будет трусостью хуже любой болезни. «Это будет предательством того странного чуда, что случилось со мной этим летом». — …Да, я согласен. Давай попробуем! И тут снова случилось чудо. Не как в глупых сказках, а чудо человеческое. Ведь её лицо озарилось такой ослепительной и чистой радостью, что ночной небосвод словно посветлел. Она прыгнула ко мне, её руки обвили мою шею. Маленькое тело прижалось ко мне с такой силой, что я едва устоял. «Она обнимала именно меня?». Не гостя, не оболочку. Меня, а затем губы Мику сплелись с моими. Неловко, торопливо, но с такой искренностью, что мир перестал существовать. Остались только теплый песок под ногами, прохладный ночной воздух, запах аквамариновых волос — смесь шампуня и чего-то неуловимо сладкого, а также этот искренней поцелуй. Её восстание против моего проклятия. И я без оглядки ответил ей. Сначала осторожно, потом все смелее, забыв о прошлом и о будущем. Был только этот миг. Этот пляж — это настоящее. Эта девушка в моих руках. Мы целовались, пока не продрогли от холода. Время потеряло всякий смысл. Когда дрожь стала неконтролируемой, мы молча, держась за руки, пошли обратно. Тропинки сменялись одна за другою, пока мириады звёзд над головой светились как никогда ярко. Я посмотрел на небо, зацепив взгляд на знакомых астрономических единицах… «Если это правда последний мой день на Земле, я рад за то, каким он оказался». Мику шла впереди меня чуть пританцовывая. Двое подростков — девочка с блеском в глазах и мальчик, давно потерявший этот блеск — брели по лесу, весело общаясь. Если быть точнее, весело общалась только она. Я же выступал в роле стены и шёл с небольшой улыбкой. — Сеня! Ты же ведь не передумал? Ты правда согласен? ~ С улыбкой спросила она, радостно обернувшись. Японка заражала меня своей радостью, от чего все лишние мысли забывались в голове. — Знаешь, люди так быстро не передумывают. — А, да… Мне просто самой ещё не вериться в происходящее. Ты и я, теперь вместе… Мы вышли на небольшую поляну, подсвеченную бледным светом луны. Мику остановилась и посмотрела на меня со смущением на лице. — Будто стоит мне ещё раз коснуться твоих губ, и ты исчезнешь, Сенечка, как мираж или сон. Вместо слов, я за пару шагов догнал её и нежно коснулся покрасневшего личика Мику. — Обещаю. В подтверждении своих слов, я нашёл её губы своими. «Я от тебя не сбегу. Мику, будущее, моё будущее». Второй поцелуй длился всего мгновение, но этого оказалось достаточно для нас обеих, чтобы исчезли все сомнения. Проводив японку до дверей её домика, я задержал нежную руку в своей. — Спокойной ночи, Мику, ~ прошептал я. «И спасибо за этот день». — Спокойной ночи, Сенечка, ~ она ласково улыбнулась. — Значит, завтра утром? — Ага, утром, ~ кивнул я, и она скрылась за дверью, помахав рукой на прощание. К счастью, Ольга в домике уже спала. Я не стал включать свет. Разделся в темноте и рухнул на койку. Моё тело ныло от непривычного напряжения, но внутри горело тепло, а мысли путались. Страх перед завтрашним отъездом, перед будущим, а особенно перед болью, которую я неминуемо причиню Мику в дальнейшем… Укутавшись в одеяло, я боролся с эйфорией от случившегося: Её прикосновения, её поцелуй, её слова, всё это смешалось в единый свет, который превратился в мою короткую надежду. Наверное, это значит, что я люблю её? Эту смешную, настойчивую, очень талантливую и бесконечно храбрую японскую девочку, которая заслужила большего, чем судьбу со мной. «Pienco… Это было самым страшным и самым прекрасным, что случалось со мной за последние три года».

***

День 7. Мой первый день. Сон был беспокойным, как плавание в бурном море. Обрывки вчерашнего: черная вода дикого пляжа, лунный свет на лице Мику, жар её поцелуя… Всё смешалось с давними кошмарами. Я проснулся еще до горна, когда первые лучи солнца только начали пробиваться сквозь щели ставен. «Это не сон», — понял я, когда сознание прояснилось. Как это обычно бывает, тепло, стыд, страх и какая-то нелепая радость смешались внутри. Я огляделся, в домике было тихо. Ольга еще спала на своей кровати. Я осторожно поднялся, стараясь не разбудить свою соседку, и забрав ванные принадлежности, выскочил за дверь. «Последнее утро в «Совёнке». Но первый, с неясным будущим. В последний день, гости обычно ходили подавленными, а если нет, я всячески старался похерить их приторную уверенность. Развлекал себя хоть как-то, находясь в своей голове, как в клетке». Воздух был прохладным, пахнущим хвоей и сыростью. Лагерь просыпался, где-то хлопнула дверь, послышались первые, сонные голоса. Сорвав травинку с земли, я закусил её меж зубов и направился к умывальникам. Туда уже стекались первые пионеры. Среди них я увидел знакомый, неугомонный вихрь с огненно-рыжими хвостиками. — Доброе утро, Новичок! ~ мелкая заметила меня первой. Её голос, как всегда громкий, развеял утреннее спокойствие. Она подбежала, топая сандалиями по мокрой траве, и с ходу ткнула меня мокрым пальцем в рубашку. Я нахмурился. — Ты что, жив оказывается? На дискотеку не пришел, пропал, Ольге Дмитриевне ничего не сказал! Опять киснуть где-то вздумал? Она запрокинула голову, уставившись на меня своими вечно насмешливыми глазами. — Жив я, мелкая, сам не особо рад. ~ Буркнул я, отстраняясь от ее мокрой атаки и наклоняясь к желобу. Холодная вода обожгла лицо, смывая остатки сна и часть тяжёлых мыслей. — Ты сегодня какой-то странный. Так чего на танцах не был? — На концерте уже вдоволь насладился «восточной» музыкой. Тишины захотелось, представляешь? — Ти-ши-ны? Фу, какое скучное слово для взрослых. Ульяна вытерла лицо полотенцем, смахнув пену, и прищурилась. — А ты… чего так лыбишься? Колись! — Сон хороший приснился. ~ Отмахнулся я, окунув руку в ледяную воду. — И про что же?! — Про то, как тебе рот зашили! И зелёнку отмой с рук, для начала. Я ухмыльнулся и брызнув на неё холодной водой, ушёл обратно по дорожке. Мне в спину полетели неразборчивые крики, но я уже не слушал. «Линейки в последний день не будет, а значит, впереди только завтрак, где я встречусь с ней». Запах каши и компота встретил меня на пороге. Столовая гудела этот последний завтрак, как потревоженный улей. Пионеры толкались у раздачи, звенели ложками и разговаривали. Взяв свою порцию, я окинул взглядом зал, сразу поимав на себе её взгляд. Мику сидела за столом с… Леной и парой других девчонок. «Тот же метод, perra. Но какая уже разница?». Мику о чем-то оживленно говорила, жестикулируя, но когда её взгляд встретился с моим, на милом лице мелькнуло что-то неуловимое между смущением и радостью. В воздухе повисла тайна, общая только для нас двоих. Мику улыбнулась и кивнула в сторону свободного места рядом. Проигнорировав пристальный взгляд зелёных глаз, я упал на стулик около японской сеньориты. — Утречка, Сенечка! Как спалось? Надеюсь, я вчера не испортила тебе сон? — Доброе утро. Спал, как убитый. Следом прозвучал спокойный голос нашей активистки. — А со мной поздороваться? В шутку бросила Славя, сидевшая напротив. — С блондинками не здороваюсь! Я уже предвидел её расспросы касательно моего вчерашнего отсутствия в жизнедеятельности лагеря, но она, кажется, вообще об о этом не задумывалась. — Как там Хорхе? ~ Спросил я не из-за интереса, а в попытке отвлечь своё внимание от невероятно красивой японской мордашки. — Не хор… Ай, не важно. Пёсик в медпункте сейчас. Я утром проведала его. — И как он, не хмурит? — Не хмурит, забрать его думаю к концу смены. — Так конец смены через пару часов. — Для тебя — да, а я на следующий остаюсь. Чтобы не выглядеть ещё глупее в глазах Мику, я решил заткнуться. Но… — Виола в медпункте говорила, чтобы ты сразу после завтрака к ней шёл. «Приехали, видимо, этого разговора не удастся избежать». Я почувствовал, как чьи-то пальцы дёрнули край моей рубашки. — Сенечка, ~ Тихо отозвалось сидевшее рядом чудо. — Нам тоже поговорить надо… — Стесняешься об этом при Славе говорить? — Говорить о чём? Без всякого стеснения спросила сидевшая до этого тихо Лена. Я откинулся на спинку стулика и скрестив руки у груди, уверенно заявил: — Мы с Мику встречаемся. ~ Сказал я в аккурат, когда вся столовая затихла на миг. — Что?! Разнеслись шокированные голоса у нашего столика. Включая голос самой японки. Она от такого заявления густо покраснела и заметала взгляд по всему помещению. — Он просто так пошутил! Хи-хи! Не успел я сказать ещё чего лишнего, как мою ладонь нежно схватили (если это можно так назвать) и понесли в сторону выхода. Звук закрытия двери был особенно громким в окружающей тишине. — Микусь, я вообще-то не доел. — Сенечка! Я, конечно, очень-очень рада твоим словам, но не всем же подряд об этом заявлять. — А ребята из лагеря для тебя «все подряд»? Я сделал несколько шагов и прислонился к перилам, которые окружали крыльцо столовой. — Нет, но это сильно смущает! Одно дело целоваться, когда мы совсем одни, а другое… — Ты же сама сказала это, помнишь? Мику приравнялась со мной и с интересом посмотрела на меня. Я выдохнул и взял её за руку. Тепло разлилось по всему телу. — «Просто попробуем, не заглядывая в моё короткое будущее». Она ответила не сразу, но сжала мою ладонь с ещё большей уверенностью, чем я. — Время в песочных часах ограничено. Так что если мы и будем вместе, нам надо прожить это оставшееся время, как целую вечность. Она с горечью улыбнулась. — Сеня, прости, я поняла! Без оглядок и смущения, да? Беря от жизни всё! — Именно так. Я улыбнулся. «Эта девочка — именно то, что мне было нужно…» — Не далеко ли ты заглядываешь, пионерка? Виолетта Церновна, мой лечащий врач из ЦСР и по совместительству, циничный учёный. Её голос позади меня прозвучал как гром среди не самого ясного неба. Я повернулся к ней с той же улыбкой. — Знаете, я думал отложить этот разговор на потом. — Сколько ты от меня собираешься бегать, Пионер? Твоим играм сейчас настанет конец. Сказала Виола не терпящим тоном и подошла к нам. В её разноцветных глазах стоял смесь привычной игривости и злости на меня. — Когда? ~ Она сказала лишь одно слово. — С самого начала. Послышался тяжёлый вздох и её ухоженное лицо дёрнулось. — Иди со мной в медпункт. Здесь твоя инфантильность не подлежит обсуждению. — Хорошо, но прежде… Прошу выполнить одну просьбу. Японка обеспокоенно встретилась со мной взглядом. Я не сомневался в том, что хотел сказать. По-крайней мере, если в этом запятнанным мере ещё осталась надежда, я должен схватиться за него. «Нет, я обязан. Ведь превращать ещё одну жизнь в горе — я не имел права». — Виола, позволите Мику присутствовать в нашем разговоре? Стоило мне это сказать, как их взгляды пересеклись. Медсестра долго смотрела на японку, изучала, и в итоге привычно ухмыльнулась. — Стоило сразу догадаться. Ты никогда не слушаешь моих предупреждений, Семён. — Сенечка, я буду рядом. ~ Тихо произнесла Мику, и уверенно кивнула. — Я их слушаю, но как ходячий труп, любые слова для меня не имеют смысла. Сами знаете, но так я думал ещё вчера… В голове опять всплыл вчерашний день и японское море в глазах аквамариновый девы. Я улыбнулся и нашёл её ладонь. Она ответила незамедлительно. — Увидев одно чудо, мне не хочется её терять. Скажу это вам впервые… Я… Я не хочу умирать. Мне стоило большого труда, чтобы сдержать выступившую из глаз влагу. Как глупо и смешно. Ещё вчера пел серенады о том, что готов отпустить своё прошлое, а сейчас трясусь от страха перед забвением. Но одна маленькая ладонь взяла моё плечо и притянула к себе, а затем, прижала со всем присущим теплом. Объятие японки было столь успокаивающим, что я мигом взял себя в руки и выпрямился. — С детьми всегда так сложно… Идите уже в медпункт, дорогуши. — Можно мне быть рядом? ~ отозвалась Мику. — Хах, это только решать тебе и твоему молодому человеку. Моё дело — сделать всё возможное, чтобы у него и дальше был этот выбор. Мы, не сговариваясь, опустились с лестницы и пошли в обитель медсестры. Рука Мику была на моей, а её улыбка осветляла мне дорогу. Возможно, это всё бессмысленно. Виола не найдёт способа излечить моё проклятие. В ближайшее время от синдрома ПСР не сделают никакую вакцину, а адская дорога вместе хвостатым существом так и будут заманивать заблудшие души в свой сети. Но если, песочные часы моей жизни отсчитывают свой последние годы, пускай, иногда я буду становиться наблюдателем своей жизни, всё стало очевидно. «Я — Персунов Семён, буду жить настоящим».

***

Разговор с Виолой был долгим, но в конечном счёте, он так ни к чему и не привёл. Она не стала настаивать на том, чтобы я не обрамлял японку собой. Всё же, мой лечащий врач уже поведал десятки таких историй и человеческие эмоции для неё отошли на второй план. Я закусил травинку между зубов и переодетый, стоял у лагерных ворот, держа в руке сумку своей ненаглядной. Мику появилась, когда автобус уже подали. Она несла гитару в чехле и с глупой улыбкой бежала к нам. Наши взгляды встретились без всякого смущения. Только глубокая искренность в её глазах и яркая улыбка в уголках губ. После того разговора я стал уверен. Между нами протянулась незримая нить понимания, крепче любых слов. И Виола — самый циничный человек, которого я знал, смотревшая на мир сквозь призу скептицизма, позволила нам попробовать несмотря на предопределённый конец. Я вошел в автобус следом за своей новой девушкой. Мы молча прошли на самые задние места, подальше от шумных Ульян и Алис. Но, скорее, от вечно строгой Ольки, любые разговоры с которой сейчас были для меня в тяжесть. Плечо Мику мягко прижалось к моему и автобус тронулся с места, медленно выезжая из стоянки «Совёнка», который в этой смене впервые стал моим. Я гладил её колени и смотрел в окно. На мелькающие линий электропередач, на удаляющийся лагерь, на лето, которое уходит, отсчитывая течение моего времени… Ощущение было странным, непривычным. Я уезжал из лагеря сам, вместе с той, кого я выбрал своей волей. Я, со своими мыслями и своим будущим. Пускай и коротким, но непременно ярким, ведь рядом с этим аквамариновым чудом иначе не предвидеться. Сбоку от меня Мику о чём-то активно говорила. О погоде, о том, как быстро пролетела смена, о песнях, которые она исполняла на концерте. Но эти её слова особенно отпечатались у меня на сердце: — Сенечка, своим появлением неделю назад, ты сделал это лето незабываемым! Голос Мику был спокойным фоном, якорем в море хаотичных мыслей. Я кивал, иногда вставлял что-то, но большую часть времени молчал, глядя в окно и чувствуя тепло плеч. «Что будет с нами?» Куба. Москва. Её дом и карьера. Моя болезнь. Отделение ЦСР. Расстояние размером с планету. Время, неумолимо уходящее. Смерть, неумолимо приближавшееся. Я боялся будущего, но не столь сильно, ведь живу настоящим моментом. И больше не отрицаю своё существование. «Как всё будет дальше?» Я правда не знал. Не было планов или гарантий. Была только хрупкая надежда, посеянная последней неделей. Она подарила мне нечто бесценное — не иллюзию возможного исцеления, а принятие. Принятие своей судьбы не как конца, а как пути, на котором может быть место такому свету, как Хатсуне Мику. Я повернул голову и посмотрел на неё. Она улыбнулась в ответ, и в её глазах я прочитал то же самое: страх, надежду, решимость, в перемешку с любовью. Автобус увозил нас из «Совёнка» вместе с болью, беззаботностью и оставляя нас лицом к лицу с нашей сложной, но вдруг обретённой реальностью.

Эпилог.

Реквием по напрасному.

私の愛は無駄ではありませんでした。 (Моя любовь к тебе никогда не угаснет) Мы нашли друг друга два года назад. Потянулись одна к другому, как только встретились глазами. Да, глупая девочка, смотревшая на мир через розовые очки и такой спокойный, любимый Сеня. Его плечо было тёплым, и реальным, рядом со мной. Его смех и его шутки, его внезапные моменты такой пронзительной, незащищенной серьезности… Воспоминания накатывают волной, жёсткой и безжалостной. Как мы вернулись тогда в город, летом 89-го. Он — на время к Ольге, я — к своему папе. И тут же как удар хлыста: срочный вызов на студию в Токио. Новый альбом, контракты и обязательства. Я же еле успела вырвать у него адрес на Кубе, куда он должен был вернуться с родителями. Наспех обняла его на перроне, чувствуя горькую отстраненность — ту самую, что вернулась с ним из лагеря. Но в тот момент я списала всё на скорый отъезд. — «Пиши мне, Сенечка! Обязательно!» Он неуверенно кивнул, но затем улыбнулся, сметя все мой сомнения. — «Я попробую, Микусь. Но не слишком заваливай меня письмами, у меня и своя жизнь есть!» Японская звезда поп-музыки должна была сиять без изъянов. Но даже в этом безумии я выкраивала минуты. Время на его письма и письма к нему. Короткие, сбивчивые, с любовью написанные ночью, при свете настольной лампы. Рассказы обо всём на свете, как он уже привык. Сёма отвечал нечасто, но ведь отвечал… Значит, его обещания были настоящими. Открывая новые конверты, я видела те же немногословные ответы, с фирменной колкостью, но тёплые… Он писал о Гаване и о палящем солнце, о скучных дипломатических приёмах родителей. Писал о том, что читает, о том, что завёл себе собачку, о том, что скучает по Совёнку. Скучает по тому озеру и «По тебе». Это «по тебе» я, наверное, перечитывала десятки раз. Время неумолимо шло. Окончание школы, медицинский университет прямо в центре Москвы и моя решимость, подкреплённая его словами, тогда, у домика на дереве. Это был мой вызов миру, и моя благодарность ему, Семёну. Письма же не прекращались. Из Москвы в Гавану, из Гаваны в Москву. Иногда более забавные, иногда более откровенные. Он рассказывал о приступах головной боли, которые участились. О всё более частых визитах в ЦСР, о новых, неутешительно мрачных прогнозах. О том, как ценит каждую минуту «своего» времени, в которым может мне отвечать. Мы поддерживали друг друга как могли. Это была наша единственная ниточка. Наше «попробуем», хоть и на расстоянии. Вот, в чудный, самый ожидаемый мной Новый Год девяносто первого в «Совёнке», я вымолила у папы эту смену. Предвкушение встречи гнало кровь быстрее, но он, на зло задерживался. Перестал присылать письма, пропал из моей реальности. Сенечка приехал почти к самому Новому году. В тот день, когда я встретилась с ним, шёл белый снег. Я поджала руку к груди, увидела его выходящим из машины ЦСР… и сердце замерло. Его взгляд, такой любимый, такой ожидаемый… Сейчас был испуганный, отстранённый. «Не мой Сеня. Гость». Моя радость вмиг обратилась в пепел. Всю смену я избегала его. Вернее, избегала того, кто смотрел на мир его глазами, говорил его голосом, но был чужим. Это было невыносимо. Видеть его тело, знать, что он там, запертый внутри, смотрит на меня в отчаянии и не способный ни на что. Каждый день был моей пыткой. Гость ушел только через неделю, после возвращения в Калинин. Мы встретились, но… мой Семён был бледный, изможденный, совсем не такой, какой я его помнила по той смене. Я бросилась к нему, плача, смеясь и задыхаясь от счастья. Он обнял меня как-то осторожно. В его объятиях была не только нежность, но и новая, леденящая дистанция. — «Что случилось, Сенечка?» ~ спросила я, отстранившись и посмотрев ему в лицо. — «Мы снова вместе. Ты не рад?!» Он покачал головой, потупив взгляд. — «О чём ты? Я рад, Мику. Я самый счастливый парень на Земле!..» — «Тогда я самая счастливая девушка!» Мы сидели на скамейке у входа в отделение коррекции. Папа задерживался и мы, впервые за долгое время встретившись, не могли больше остановиться. Говорили о лагере, и о Москве, о моих планах. О своих он не любил говорить… В один момент, когда в коридоре настала тишина, а никаких посторонних взглядом не осталось, я притянулась к его губам. Жадно, с любовью, и ожиданием длинною в год. Может, внутри него царил холод, я уверена — этот поцелуй согрел его. Но время прошло незаметно и настало время прощаться. — «Па наконец приехал. Ну, увидимся позже?!» Сеня обнял меня на прощание крепко-крепко. Мне не хотелось его отпускать, но я бы не вынесла и пяти минут. Разревелась бы, устроила представление о том, как не хочу его терять… Тело моего любимого дрожало и он, хриплым голосом шёпнул мне на ухо: — «Ты была права, Мику… Спасибо тебе за всё. Правда, спасибо... Увидимся на дороге» Холод, исходивший от него тогда, я чувствую до сих пор. Письма стали приходить всё реже, а их содержание становились менее осмысленным. Чаще всего лишь пару предложений, которые растягивались в месяцы. На следующею смену в июне он не приехал, а я выполняла роль помощницы медсестры, с тоской глядя на ранее знакомые места. В них не было тепла, в них не было его. Потом… в один ужасный момент наступила тишина. Конец лета девяносто первого. Я писала ему про свои успехи и о предстоящей врачебной карьере… Но письма летели на Кубу и не возвращались. Ни ответа, ни привета. «Это не может быть правдой…» Сейчас, я открою почтовый ящик и увижу новый конверт с знакомыми до боли инициалами. Открою его, и прочитаю очередную забавную шутку, буду смеяться и радоваться, когда начну писать ответ. Страх сжимал горло каждый раз, когда почтальон проходил мимо. То лето прошло в тягостном ожидании, а Сенечка начал медленно, неумолимо уходить из моей жизни. Оставались лишь боль и вопросы без ответа. К началу осени я выкроила время и приехала в Калинин, повидаться с девочками. Но главная цель была другая. Виола — всезнающая, надёжная, страшная в своей правдивости Виолетта Церновна. Я нашла её дома, на кухне, пахнущей чаем и увядшими цветами. Мы поговорили о мединституте и о работе в Москве. Она хвалила условия, перспективы… Это было интересно слушать, но я, вся как на иголках, не запомнила и половины сказанного. Вот я уже собиралась уходить, когда вопрос, невыносимо горевший внутри, вырвался наружу: — Виола… А вы не знаете, что сейчас с Сеней… Семёном Персуновым?! Который из лагеря, с синдромом ПСР. Она затихла и отложила чашку. Посмотрела на меня. Её взгляд, обычно такой острый и оценивающий, стал тяжелым, с ноткой сострадания. Я услышала эти слова ещё до того, как она открыла рот. — Мику, Семён умер этой весной. Последнее подселение оказалось фатальным для его мозга. Я почувствовала, как сотни острых кинжалов пронзили моё сердце. — Прогноз был неутешительным, хоть он и продержался целых пять лет… В этом мире, милая, к сожалению, не бывает чудес. Воздух перехватило от невыносимой боли. Где-то в глубине души я всегда знала, что это единственно возможный конец. Логичный. Предсказуемый. Но вот услышать это… узнать, что мой Сенечка… Мир рассыпался на миллионы осколков. Схватившись за сердце, я не закричала. Просто стояла, чувствуя, как слёзы льются ручьями по моей щеке. Плакала за его короткую, исковерканную болезнью жизнь. За нашу несостоявшуюся попытку. За все несказанное, несделанное, упущенное. За то, что он ушел один, в холодных стенах ЦСР, а не под тёплым кубинским солнцем рядом со мной, как мечтал в своих письмах. Виола молча встала, подошла и обняла меня. А я продолжала рыдать, как маленькая, потерянная девочка. Потом она впервые отвела меня сюда, на это кладбище. К твоей могиле, Сенечка, и оставила одну. — Наверное, я здесь зачастила… Не злись на меня.

Калининское кладбище. Декабрь 1991 года.

Холодный гранит под пальцами. Шершавый, бездушный. На нем буквы, выбитые слишком четко, слишком окончательно. Портрет на выгравированном изображении не мог передать ту пустоту в глазах, что можно было увидеть при жизни обречённого мальчика:

Персунов Семён Семёнович

17.05.1972 — 16.05.1991

День, когда истекли его песочные часы. Шестнадцатое мая девяносто первого. Прошло лишь пол года, но для меня — целая вечность. «Вечность без тебя, Сенечка. Может, сейчас на мне и тёплая одежда, но внутри я вся промёрзла. Этот мир холоден без тебя». — Я скучаю по тебе. Говорю, спиной прислонившись к его могильной плите. Поворачиваюсь к холодному камню, а мой пальцы со всей теплотой касаются его выцветшего лица. «За несколько дней до твоего девятнадцатилетия. За две недели до лета. Твоя жизнь угасла в самое светлое время года, но с тех пор, оно стало заметно темнее». — Похоже… ~ Шепчу я, сквозь искусанные губы. — У нас ничего не получилось. Его могила молчит. Ветер шелестит и сбрасывает снег с ветвей деревьев, а мир равнодушен к моей боли. Я смотрю на имя, которого больше нет. Вижу твой силуэт, со своими страхами, мечтами и спрятанной глубоко нежностью. Тот, кто научил меня не бояться изменений. Тот, кто подарил мне несколько недель абсолютного счастья и годы любви, смешанной с болью. «Благодаря тебе… Я и живу всё это время. Живу с удвоенной силой, чтобы оправдать твою жертву, и дарованную мне веру в себя». — Знаешь, тогда, в домике на дереве… Ты сказал мне не бояться перемен. Помнишь? Я тогда не поняла до конца. Думала, ты про мой переезд, про карьеру, а ты, оказывается, говорил про всё: Про жизнь, про то, что даже в самые тяжёлые времена, нужно находить в себе силы идти дальше. Голос прерывается и я делаю глубокий вдох, глотая непрошенные слёзы. Он бы не простил мне эту боль, особенно сейчас. — И я пытаюсь, Сенечка. Ты показал мне, что значит бороться до конца. Что значит любить, несмотря ни на что. Спасибо тебе за радость, и за урок. Спасибо тебе за всё! Я с трудом встаю на ватные ноги и бросаю прощальный взгляд на серый камень, на его хмурое, но любимое лицо. — Надо будет позже прийти. Прибраться, цветы новые принести. Не похоже, что твою могилу здесь часто навещают. Я поворачиваюсь и медленно иду по дорожке прочь от прошлого, вперёд, ведь где-то там он будет ждать меня. Солнце пробивается сквозь облака, но его свет быстро выцветает, а снег начинает стремительно сливаться с окружением. Деревья медленно тают в серой дымке, а дорога под ногой становиться ровнее. Странно, но каждый шаг дается легче. Ведь в сердце, вместе с вечной болью утраты, теперь живёт его дар — бесценный урок принятия и изменения. Окружение меняется, прощальное письмо и прощальные слова Семёна остались в моей голове навсегда. Я глубоко вздыхаю и тихо, начинаю напевать. Сначала под нос, а затем громче, пока моё пение не становиться беззвучным. Достав изрядно помятую бумажку из кармана испачканной шубы, я смотрю на него с улыбкой. С оставшейся во мне надеждой. В этом мире возможны чудеса. Я это знаю, знал про это и Сенечка, и верил в это до самого конца. Оглядев местность, мои глаза останавливаются на одинокой автобусной остановке. Улыбнувшись, я в очередной раз читаю его слова. «Моя Мику. Если мне суждено переродиться, я бы хотел, чтобы ты и я, нашли свой счастливый финал вместе. Моё будущее, в твоём настоящем». — Да, Семён… С возвращением в моё настоящее!

Реквием по напрасному