***
11 июня 2025 г., 02:32
Даже от самой страшной ломки руки Нам Гю не содрогались так сильно, как сейчас. Даже когда они были вывихнуты в локтях и пальцы мучительно скрючивались под невозможным углом к телу от неспособности нормально сжать кулаки — всё равно это было не настолько больно. Достаточно терпимо для него тогда, чтобы это было возможно вынести. Теперь он чувствовал себя распятым на невидимом кресте из собственных покрытых следами от инъекций рук: каждая клеточка его тела была растянута между двумя раскалёнными прутьями боли во всех суставах сразу. И даже не из-за ломки, ведь прямо сейчас она ему не грозит.
Болело внутри. Психосоматика — жестокая сука. Ныло сердце. Он задыхался от невозможности восстановить дыхание после каждого нового спазма. Нам Гю был пуст изнутри: все чувства исчезли вместе со всеми мыслями. Он был пуст, как разбитая бутылка. В нём больше не осталось ничего, что делало его похожим на человека. Теперь он был просто повреждённой оболочкой, из которой обильным потоком вытекала подобная животной злоба. Говорят, что при взгляде на любимого человека зрачки способны расширяться на сорок пять процентов. Зрачки Нам Гю больше не будут расширяться по-естественному, потому что теперь не на чём и не на ком заострять взгляд настолько, чтобы это можно было бескорыстно любить. Или желать из своих эгоистичных побуждений обладать этим.
***
Каждый раз Танос выжидал и если убеждался в том, что вокруг никто не видит его достаточно хорошо, чтобы считать суть его движений, доставал спрятанный у себя под футболкой вычурный крест на цепочке — его единственная отрада в безумстве, от которого он прятался со страхом. Он ужасно боялся всего того, свидетелем чего стал так не вовремя. Ненависть к общему врагу и презрение к другим для Таноса и Нам Гю были спасением. Не только потому, что это помогало выжить — они попросту не знали ничего, кроме этого. Ненависть давала возможность видеть всё бессмысленным и пустым, следовательно незначительным. Но ненависть — не совсем то, что объединило их вместе. В её огне они просто могли сохранить себя, не сгорев, как отчаянно сгорали все остальные, кто попал в Игру. Своеобразно, но у них получалось оставаться в своём уме в безумии вокруг них — а это было уже немало для двух заядлых наркоманов. Если бы они оба знали хоть что-нибудь о любви или сострадании. Но они ничего об этом не знали. Им было хорошо знакомо только то животное, о чём они дали знать друг другу еще задолго до этого ада.***
Ты так нежен Можешь даже укусить — Я не дрогну. «Пентагон» практически сиял в окружении серых домов и рекламных щитов. Он был похож на огромный сверкающий цветок, который в ночную пору распустился посреди унылой серой пустыни, пестрил разноцветными огнями, которыми были богаты кричащие неоновые вывески. Это место было особенно гостеприимно по отншению к потерявшимся путникам жизни, и Су Бон любил его хотя бы потому, что здесь не надо думать о том, что делать дальше. Здесь можно было расслабиться и получать удовольствие, без желания в лишний раз задуматься о потенциальном способе убить себя, даже если красиво, даже как настоящая рок-звезда, которых откинулось уже куча. Здесь можно было просто жить, как будто эта самая жизнь была вечной. Можно даже умереть красиво, если хорошенько постараться. Но это был обман: на самом деле жизнь кончалась в тот момент, когда ты перестаёшь чувствовать её вкус или запах, а если тебе удавалось продержаться немного дольше обычного времени без наркотиков — то только потому, что ты не знаешь, как их в себя вливать. И если бы Танос мог вспомнить хоть один момент из своей жизни до того момента — он был уверен, что каждый был просто чередой бессмысленных и страшных мгновений боли. Но сейчас всё было иначе. Независимо от причин, почему это место так часто было его прибежищем: то ли для проведения концертов, то ли для того, чтобы просто побыть в одиночестве — для Таноса оно было отрадой, да и оно было единственным выполнимым среди кучи других вещей в его конченом райдере. Красивые девушки, выпивавшие за барной стойкой, съедавшие глазницы неоновые огни, общительные бармены и крайне гостеприимный малый, не лишавшийся возможности в лишний раз наградить его приятным скромным презентом в виде пакетика, который можно употребить. Эти презенты были всегда кстати, ещё и так приятны, но всё же не слишком, ведь такие сюрпризы — обыденность для знаменитой шишки, он даже не благодарил. Да и благодарить в лицо было некого. Мне не страшны громы и молнии, Но шум толпы нас может разлучить. Су Бон привык к взглядам, но был слишком занят собой, чтобы обращать на них внимание. И это было ошибкой: он стал замечать взгляды только тогда, когда на него начал глазеть черноволосый тип в черной похоронной рубашке с закатанными рукавами. И именно его взгляд выводил Таноса из себя. Он был слишком пристальным и жрал изнутри, словно голодный волчара, который понял его суть, спрятанную за крепкими металлическими цепями. И это было не просто любопытство — это была какая-то странная уверенность. Так и хотелось рывком встать с места, взять этого парня за шиворот и брызнуть в него слюной со словами, а-ля «если не прекратишь пялиться, я залью соджу тебе в глазницы и мне за это нихуя не будет». Но этот тип был ближе, чем он думал. Он даже осмелился к нему подойти самостоятельно: возможно, чтобы просто взять выпить уже себе, не страшась получить в нос за привычку глазеть, ведь знал — Танос не посмеет.***
— Так ТЫ реально тут работаешь? — спросил развалившийся на большом диване Су Бон. Его голос был похож на хриплый лай, он уже был под градусом, — а зачем прятаться-то по углам? — Никто не прятался, — Нам Гю сел рядом и слабо улыбнулся, сказал это так, что стало ясно: он не шутит. — Просто выпячиваться смысла не вижу. — Раз не любишь, тогда пялишься нахуя? — Танос понял, что это не просто взгляд. Это был вызов, и он его принял. Дерзить главным шишкам он никогда не боялся, ведь он был выше всех, кто работает в этом клоповнике. — Пиздить я у вас ничего не собираюсь, у меня всего этого добра и так навалом, даже больше. — Жаль, я бы для тебя что-нибудь припрятал. — Нам Гю лишь усмехнулся, сделал глоток из своего стакана практически залпом и поставил его на столик. — Я просто проверял обстановку и хотел убедиться, что ты ещё живой и дышишь. Трупы дохлых рэперов ещё выносить не хватало. — Живой?... Бля, ты серьезно? Нихера это не "просто проверял", тебе вообще заняться нечем, дружище? — Су Бон был пьян и не мог остановиться. Он рассмеялся, нервно и с оскалом. — Ты слишком много о себе думаешь, — Нам Гю взял бутылку, наполнил стакан и подтолкнул его в сторону Таноса. — Но, видимо, ещё не настолько, чтобы бояться. У тебя это в глотке сидит. Ты не слышишь, но у тебя дыхание всегда такое, будто ты заранее знаешь, что за тобой кто-то идёт. — Раз ты тут работаешь, хули разгуливаешь без дела, будто деть себя никуда не можешь? Сидел бы дальше в своём офисе… — Я делаю, что хочу. — Не похож ты на управляющего... — Танос невесело усмехнулся, поднял этот злосщастный стакан и сделал глоток, — ходишь в рубашке этой дебильной, корячишься в углу. Ты на торчка обгашенного похож, ясно? Ты точно не промоутер какой-нибудь несчастный, который мёрзнет на улице и греться сюда заходит? — Был. Теперь нет. Да и это же «Пентагон», здесь все свои, я каждого могу по шагам узнать. Я знаю только то, — сказал Нам Гю с такой убедительной интонацией в голосе, что его даже не хочется бить по морде, — что ты одет точно так же. Не хочешь быть таким как все, поэтому решил стать звездой? Очень умно. — Да кто ты вообще, чтобы мне читать лекции? Чё дальше-то по-твоему? — Дальше ты либо валишь отсюда, нажравшись в сопли, либо остаёшься и заблёвываешь пол. Я снова забуду, что мне скучно. И ты придешь сюда снова с новой тёлкой и вот этими своими пустыми глазами. Такие здесь навсегда остаются. — Какие «такие»? — Такие, у кого есть только ебучая пустота, сечёшь? — Ты не мой батя, чтобы по пьяне читать мне сказки о моём проёбаном будущем. — Я знаю. И после этих слов Танос замолк. Это было правдой — он был таким же пустым и бессмысленным существом в этом мире, как и все остальные люди вокруг, в особенности в этом клубе. Но он не хотел, чтобы его считали таким. Он был уверен в себе и знал — если есть кто-то, кто думает о нём плохо или пытается сделать ему больно из зависти, то этот «кто-то» не прав и заслуживает только удара в живот. Но что-то в словах Нам Гю было такое, отчего Танос почувствовал себя немым — словно тот увидел его насквозь через все граммы принятой дури и слои пытающейся подать его как неординарную личность одежды. Этот парень вообще не суетился, не кланялся в ноги, не целовал его следы на асфальте (хотя, если честно, он бы хотел). Более того — ему, похоже, было даже лень делать вид, что он впечатлён. Это зацепило. Этот парень почти что не хотел от него ничего. Но это было неприятно и омерзительно ново. У Таноса заскрипела челюсть: то ли от злости, то ли от веществ. Но он просто сказал: «Похуй мне на твою философию. Давай лучше выпьем за это», — а потом налил себе прямо до краёв, чтобы было чем заполнить паузу. — Справедливо. Давай, — и Нам Гю это подловил: налил себе тоже до краёв, выпил всё залпом. Чокаться они не стали. Было непонятно, что останавливало Таноса от шанса врезать этому чуваку. Возможно, взгляд останавливал. В нём не было осуждения или презрения, которого можно было ожидать. Но Танос этого не заметил настолько чутко. Ему это чуждо. И он не стал бить и устраивать сцены. Он просто встал и пошёл прочь, не прощаясь. А Нам Гю остался сидеть на месте — как будто ждал чего-то ещё от этого разговора или хотел что-нибудь сказать напоследок. Возможно, закричать вслед: «Я тебя понимаю. Я такой же». Но он не крикнул. Танос медленно-медленно шёл по коридору к выходу из клуба в глубокую ночь, где его ничего уже не могло остановить.***
Твой стон так сладок, Когда в ловушке, без пути назад. Ну что, нравится, родной? После этого разговора Танос не появлялся в «Пентагоне» несколько недель. Он не мог понять, что произошло. Если признает, что его это напугало — это будет ниже его достоинства. А может он просто нарвался на новый цикл гастролей, увлекательных скандалов и звонков от встревоженных менеджеров — одному Богу известно. Да и этот «Пентагон» не отличался от остальных сеульских ночных клоповников, где можно напиться до потери сознания, а потом проснуться на полу с разбитой головой. Просто контингент там иной. И "призов" в виде цветастых таблеток, которые можно было достать только по особым каналам, там было больше. Сам Нам Гю почти не вспоминал о нём с того момента — его сожрала работа с поставками и транзакциями, приходилось выслушивать жалобы и давать советы. Времени хватало только на интимное уединение, поиск вены и блаженной инъекции, чтобы снова почувствовать себя живым. Но желание заманить потерявшегося в себе рэперочка всяческими подобными презентами всё так же сидело как идея. Это была бы подлая сделка. Никакого особого отношения из личной симпатии, только деловое: влиться в доверие к звезде, чтобы чуть позже получить что-то ценное: деньги, хорошую рекламу и даже, возможно, доступ к самому главному — признанию. Но действенность плана отныне была под вопросом, раз Таноса не было видно уже несколько недель. Но это не имело значения. Нам Гю был уверен — он вернётся. И он вернулся. Поздней ночью Нам Гю перед уходом домой нашёл его где-то неподалёку от здания, когда тот сидел на земле, окружённый лужой собственной блевотины и пролитого палёного пойла, от которого остался только разбитый бутылёк. Он был в таком состоянии, что не мог даже встать на ноги, но по какойто-то причине был способен разговаривать, правда его бубнёж растворялся в шуме ветра и заметно выделявшихся закатанных глазах, в которых было что-то от взгляда контуженной собаки, которая не может понять, кто стоит перед ней. Но он был жив и это главное. Он был похож на человека, которого долго били по лицу — но на нём не было синяков. Он был похож на человека, который только что потерял всё что у него было и теперь пытался найти хоть какую-то опору. Вызвать подмогу и не морочить себе голову было бы лучшим решением. Но Нам Гю решил иначе: потащил бренную тушу на своих плечах, чувствуя, как этот бес хрипит ему в шею, то ли судорожно смеясь, то ли задыхаясь от невозможности вздохнуть полной грудью. Отнёс в свой кабинет, в котором было куда меньше от того, чем был сам клуб — но хотя бы это не было пропахшим мертвечиной от вечного трудоголизма клаустрофобным пространством и слава богу. — Только, сука, не наблюй на диван, умоляю, — Нам Гю устало уселся рядом с ним на стул и стал ждать, когда тот придёт в себя. Это было непросто. Танос был в сознании, правда двигался, как сопля на морозе. Он медленно растянулся и прислонился затылком к спинке мягкого дивана. На его лице было выражение, которое можно описать как «я не знаю, что делать дальше», но он попытался улыбнуться. Не получилось. Его голос отныне ещё больше напоминал скрипучую ржавую дверь. Из его уст хрипло и с вымученным смехом вырвалось кряхтение. — Пожалуйста, убей меня... — Нет, — заворчал Нам Гю, взяв его за руку и став растирать его запястье, чтобы ускорить приход в себя. Его кожа холодная, он ощущал пальцами выпирающие венки. Его пульс был слишком ощутим для того, кто так отчаянно просил о смерти. — Нехуй было палёное говно глотать. Откуда у вас, звёзд, вообще привычка хлебать всякую дрянь, вас в трущобах всех понарожали? Лучше бы к нам пришёл, у нас алкоголь хороший. — Знаю... — Воды налить? — Нам Гю протянул полный стакан, ожидая, что тот без радздумий опустошит его. Но Танос только отрицательно помотал головой. — Нет, спасибо... иначе снова блевану. Танос вяло похлопал по дивану рядом с собой. Нам Гю уселся поудобнее и посмотрел на него мутным взглядом, но в ответ ничего не сказал. Танос кое-что не учёл — он видел слишком размыто, чтобы понять, кто перед ним. — Блять... — Танос пожалел, что открыл глаза шире. Он тяжело вздохнул, зажмурился и сжал переносицу свободной рукой. — Это ты чтоли? Промоутер тот? — А кого ты, блин, ожидал увидеть? И я не промоутер уже хрен знает сколько. — Шпионишь за мной, или что? Танос проигранно закинул голову назад, не в состоянии удержать её на своих плечах. Тоска и боль, которые он испытывал в последние дни — а может быть недели? Или месяцы? — были настолько сильны что не могли оставаться незамеченными. Он прошептал, но шёпот можно было услышать: — Зачем ты мне помогаешь? — Ну, я мог бы оставить тебя в подворотне и не беспокоиться. Но ты явно своей репутацией не дорожишь. Но вообще не знаю. Возможно, я идиот. — Да, ты идиот... — Танос закрыл лицо ладонями и пытался вытереть с щёк и лба всю ту мерзость, которой он пропитался. — И знаешь чё? — Ну? — Я вообще не знаю, чего хочу. Не славы, не денег. Ни хуя. Я просто не хочу просыпаться. И всё. — Я тоже не знаю, чего хочу. Я просто делаю то, что должен и каждый день борюсь с желанием спрыгнуть с высотки. — Нам Гю вздохнул. Он не знал, что сказать и как это сделать лучше всего. — Но у меня есть способ, как с этим бороться. — Набухиваться с клиентами? — Почти, — Нам Гю выстроил на своём лице подобие улыбки и потянулся к карману штанов. — Я точно понимаю одно: если ты хочешь чего-то добиться в жизни и при этом остаться собой без желания броситься под поезд, — Нам Гю вытащил пакетик с таблетками: блестящими и пёстрыми, напоминавшими мелкие кристаллики, как будто из-под земли выросшие. Такого добра больше нигде не достать. Узнаёшь? — Секунду... — Танос устроился поудобнее, и Нам Гю увидел, что он смотрит на него с интересом. Сквозь туман перед глазами разглядел подобные кристалликам цилиндроподобные таблетки. — Так это... ты был? — Был? — Подкладывал мне это с заказами? — спросил Танос. Теперь он уже не был так пьян, словно боль выветрилась и больше не пульсировала в висках. Он даже смог сесть и посмотреть на собеседника, но его лицо было таким же мутным. — Ну да. Это был я. — Ахуеть... — Он выхватил пакетик и стал его разглядывать, словно это был какой-то дар, а он — грешник, искупивший все свои грехи. Танос глазел, как будто это было лекарство от всех болезней. — А чё ты раньше молчал? — Я думал, ты знаешь, — Нам Гю протянул ему пакетик, не стал сопротивляться. — Нет, — сказал Танос. Он уже пришёл в себя и теперь пытался понять всё происходящее. — Это говно было лучшим, что я вообще когда-либо пробовал. — Ну так знай, что ты его получишь. В любое время, когда захочешь. — сказал Нам Гю, и Танос понял, что это, чёрт возьми, правда. Это не просто подарок. Это судьбоностный знак. И Су Бон не знал, как к этому относиться — то ли с благодарностью за спасение от смерти, то ли с сомнением. — Я... могу это вот так забрать? Просто так? — Танос замешкал. — С одним условием. — Каким? — Если ты дашь гарантию, что будешь ходить в «Пентагон» снова. Злосчастный презент окружили две руки: Нам Гю держался за края зип-пакетика, а Танос, уже готовый к тому, что ему дали добро, сжимал пальцами его середину. Так, наверное он держал в руках только то, что было ему действительно дорого. Что было способно сохранить в нём жажду к жизни. Даже микрофон он никогда не держал так крепко, ведь всегда опрокидывал его на репетициях, и ему приходилось его поднимать. А потом он снова ронял, потому что дрожащие руки не были способны держать, и снова поднимал, потому что это был его единственный шанс не провалиться в пропасть. Танос колебался не слишком долго: — Да без проблем. — Отлично. — Нам Гю было этого достаточно, чтобы расщедриться, а Таносу, чтобы без особых усилий вновь стать тем, кого он любил в себе. Тот медленно взял пакетик и поднёс к карману джинс, чтобы со сладким шелестом уложить внутрь: — Ты теперь мой личный барыга чтоли? — Простая щедрость. С тебя хорошая выручка, с меня хороший товар. — No problem. — Снова Танос со своими англицизмами. Но по лицу сейчас за них давать не было нужды, он просто пытался вернуть себе лицо. Ему хотелось употребить содержимое прямо сейчас, но ком в горле предательски не позволял ему даже вздохнуть, не то что глотать. А ведь раньше он так не боялся, что его обмоет с головой. Он вообще был уверен в том времени, когда его мозг ещё мог воспринимать реальность и думать о чём-то кроме бренности собственного существования и того, что он медленно умирает. Но теперь все его мысли были только о таблетках. И всё же он взял себя в руки, с трудом встал и шатающейся походкой направился к двери. Всё-таки его ещё не отпустило окончательно. — Ты до дома-то дойдёшь? Тебе вызвать такси? Или у тебя... есть личный водила? — Нам Гю спросил это совершенно буднично. Хотя неудивительно — таких потерявшихся в жизни ему пришлось повидать немало. — Дойду, — сказал Танос, медленно поворачиваясь к Нам Гю и берясь за ручку скрипучей двери. Они встретились глазами. В их взгляде читались только две вещи: подавленная усталось и странная благодарность. Танос, покачиваясь на каждом шагу и опираясь рукой о стену, повернул ручку двери так решительно, словно за порогом кто-то его ждал и что-то ему обещал. Перед своим уходом он улыбнулся так, будто в его голове пусто, не было ни единой мысли — не было ни страха, ни желания. Напоследок он характерно потряс пакетик с таблетками — и ушёл, оставив после себя лишь двусмысленную улыбку и шёпот, в котором было слышно что-то вроде: «спасибо за подарок, промоу… то есть, управляющий». Нам Гю кивнул и устало откинулся на спинку дивана. Он всё ещё слышал удаляющиеся шаги. И даже когда они полностью стихли, Нам Гю не почувствовал облегчения — скорее наоборот. На душе стало как-то бездонно пусто и безумно холодно от мысли, что теперь делать одному: придёт он домой, включит свет в спальне, сделает себе крепкий кофе и лишь очередная игла будет способна его понять. К нему тихо, словно на цыпочках, подкрадывались сомнения: стоило ли оно того? Этот говнюк просто забрал проклятый презент и свалил. Он не может гарантировать, что это «без проблем» будет искренним. План может с лёгкостью обернуться неудачей. Как и всё то, к чему Нам Гю прикасался. Но он до последнего надеялся, что всё получится. Но чувствовал себя опустошённым и даже каким-то облезлым. Как и его новый приятель.***
Случилось нечто, чего они оба никак не ждали и не могли предугадать. Каждый раз одно и то же. То исчезали из жизни друг друга, то внезапно возвращались: обмен за обменом. Каждый раз они забывали друг друга, а потом Нам Гю вечерами в окружении неона ловил боковым зрением знакомое очертание растрёпанной фиолетовой головы, которую ни с чьей больше не спутать. Зато сомнений больше не возникало — всё идёт как нужно. Этому придурку вновь плохо, вновь его истерзанная душа нуждалась в утешении — значит всё действительно так просто. И главное — ничего не надо решать. Только поднести к его рту эту дрянь, и всё решится само. А потом, когда всё кончится, он может исчезнуть из жизни Нам Гю вновь. — Вау, ты действительно вернулся, ещё и ко мне подошёл, — Нам Гю сказал, глядя в потолок, чтобы клубные светящиеся шары не мешали ему думать. — И как оно? Он показал на пакетик, который лежал у него в кармане. Возможно, уже пустой. Он знал, что Танос уже принял его, или даже проглотил, не оставив ничего. — Потрясно, — Танос сказал это, словно не заметил вопроса. Он уже принял. Хорошенько принял. И он снова стал похож на того, кем был раньше. — Я сейчас понял, что если бы не это говно... — Он замолчал, глядя на Нам Гю и улыбался. — Нет... это не говно. Я стал собой... И знаешь что? У меня всё получилось! Я ахуенен и хорош, как никогда. — Это отличные новости, — сказал Нам Гю, слабо улыбнувшись. Он уже понимал — Танос превысил свою дозу, и теперь его сознание неуправляемо. — Значит, ты счастлив? Глаза Таноса напоминали два огромных голубых шара с отражённым красным светом внутри них. Его глаза были пустыми и бессмысленными, но в них светилась такая уверенность, что её бы хватило, чтобы загрести в охабку весь мир и обнять его так, как будто он сам был этим самым миром. Всё, что было у Таноса в голове и за ней он отдал этому миру. И теперь его мозг был не только местом для хранения информации — там была жизнь на несколько тысяч лет вперёд, полная свобода от страха или боли от потери всего того драгоценного опыта, который у него был. — Я сука не то что счастлив, я большее — я понял, что такое счастье. Я теперь знаю про это всё! — Танос схватил за плечи Нам Гю и прижал к себе, словно это было самое дорогое в мире сокровище. — Я счастлив! Это как... будто я получил билет на небо… и меня там ждут ёбаные друзья-ангелы! — Ух ты, — Нам Гю охнул и удивлённо улыбнулся. Он его не оттолкнул, хотя, возможно, стоило бы. Просто молча принял его акт. — И что ты с этим теперь делать будешь? — Не зна-а-аю... — ответил Танос, и в его голосе было такое блаженство, что им можно заразиться. Его собственная жизнь, все её проблемы и трудности были не больше чем иллюзией. — Всё, что я знал раньше — херня. А сейчас у меня есть всё! Я знаю все тайны Вселенной и могу делать с ними любое дерьмо. Вот например: могу вытащить тебя из этого клоповника и показать, где на самом деле, блять, настоящий рай. — В каком смысле? — Вот в таком. Давай съебёмся отсюда. Тебе правда нужно каждый день следить за всеми этими алкашами, чтобы они не разрушили бар или не устроили драку? Охранники на что? Ну их, правда. — Танос отстранился и посмотрел ему в глаза. — Ты что, хочешь всю жизнь тут просидеть? Это как в тюрьме! Знаешь какой кайф жить на свободе? — Ты... — Нам Гю нахмурился, и вдруг понял, что ему очень хочется сказать «да». Но он промолчал. — Я говорю: давай съебём отсюда куда-нибудь? Давай просто бросим всё и свалим. Я тебе покажу такое, что ты ахуеешь! Ты ведь не боишься за свою жопу, не так ли? Просто прогулка. Ты же здесь важная шишка, тебя не отпинают за то, что ты ушёл с поста ненадолго погулять с классным другом. — Прямо сейчас? — Именно! И здесь Нам Гю решил, что решать что-то уже поздно. Он вспомнил про то место на дне своего сознания — оно было совсем рядом с Таносом: там была целая вселенная из боли от того единственного слова «счастье», которого он не знал. Он чувствовал, что сам стал болью. Чёрный бизнес превратил его в холодное чудовище, не знающее сочувствия. А Танос — его отражение, в котором всё ещё была борьба, но даже в этой борьбе он был лёгким и простым. — Нет. Не боюсь. Но я не знаю. — Я не хочу здесь оставаться… Ты меня понимаешь? — Думаю... я понимаю. Я тоже. — Тогда в чём проблема? — с безумной улыбкой спросил Танос, и в его глазах снова появился блеск. Он решил всё сам за них обоих. — Ни в чём, — Нам Гю ухмыльнулся и посмотрел на него с тенью какого-то вызова. Это был какой-то ритуал. Он никогда не мог понять этого раньше и сейчас вдруг понял, так же как когда впервые увидел Таноса на сцене их клуба, когда мог только глазеть с сигаретой у губ не в силах отвести взгляд. Даже тогда Танос боролся за своё счастье, которое мог находить в зрительском восторге. Но этого он уже достиг — ему нужно больше. Он ненасытен как сосуд, из которого всё быстро вытекало. Сейчас он хочет, чтобы ему дали ещё — не денег, не славы, не фанатского восторга — а того, что может дать только такой же заблудившийся в жизни торчок, как и он сам. И он может это получить. Потому что если не получит — ему придёт конец. Нам Гю понял это с такой ясностью, словно это было отражением его же мыслей. И ему стало этого достаточно, чтобы послать всё к чёрту: — В жопу. Погнали. — Ура! — Танос рассмеялся, и ликуя, с ощущением собственной победы, крепко схватил его руку. Никто раньше так не держал Нам Гю, даже родная мать. Он пошли вверх по лестнице. Танос по-детски голосил, перепрыгивая через две ступеньки как неугомонный. Он нёсся вверх на свежий ночной воздух, увлекая за собой пытавшегося не споткнуться Нам Гю. Всё казалось таким простым, что аж не верилось. А Нам Гю это подловил. И вдруг понял, что теперь может делать то же самое: глотать таблетки, курить заветревшиеся сигареты, смотреть на небо и чувствовать, что всё остальное не имеет значения. Но было одно но: Танос не знал его имени.***
За несколько дней они стали чем-то особенным. Нормальные взаимоотношения так не строятся — здравомыслящий не побежит с малознакомым безмозглым чуваком под таблетками покорять ночной Сеул. Но им было это чуждо. Они были простыми, но в них был смысл, хоть и сильно искажённый от действующих на их сознание препаратов, от которых они становились похожи на двух психов. И не было сомнений, что это продлится недолго — до тех пор пока их тела и души будут способны держаться друг за друга. Нам Гю больше не носил похоронных рубашек: только цепи на шею, футболки с бунтарскими принтами, серебрянные кольца и чёрный, обвивавший его запястье браслет. Он даже пытался совмещать управление клубом и ночные сбегания с Таносом. И если кто-то из них попытается помешать и накаркать начальству с куда большей властью в руках — судьбе каждого угрожала бы серьёзная расправа. Нам Гю каждому знал цену, а в его руках было достаточно безумства, чтобы раздавить любого официанта. Он окончательно оскотинился и уже не боялся ничего. Теперь он мог запросто убить кого-угодно, и остановить его никто не сможет. Танос останавливать не станет — наоборот, помог бы со всей своей безбашенностью и пустотой в голове. Но всё это было не важно. Важно было то, что происходило между ними. Они стали единым целым лишь за несколько дней безумных ночей на крышах, где только фонари и ветер были их вечным компаньоном.***
— Наконец ты больше не носишь эти уродские рубашки, — Танос выдул клуб дыма из своей странно пахнущей арбузом электронной сигареты, от которой Нам Гю закашливался каждый раз при попытке затянуться. Обычные сигареты были ему роднее. — Тебе так больше идёт. — Давай вмажемся уже, умоляю, — Нам Гю не услышал его слов, резко взял Таноса за лицо холодными пальцами, и тот сразу почувствовал себя так, словно его голову пронзила молния. — Иначе я спрыгну с этой крыши и это будет твоя вина. — Я тебя щас сам столкну, если не перестанешь истерить. — А давай. Нам Гю угрожающе опустил верхний корпус тела над крышей и украдкой поглядывал на товарища, потому что ждал реакции или хотя бы попытки остановить. И Танос засмеялся, а потом захохотал и Нам Гю, смех был заразительным. Кайф на крыше был сильнее кайфа на танцполе. Они схватились за футболки друг друга в приступе смеха, рискуя провалиться уже вместе, но у них хватило сил удержаться и не упасть. Они лежали на крыше, не разжимая пальцев от тканей одежд друг друга.***
День за днём они неслись по ночным улицам, как две крылатые птицы, и даже умудрялись не замечать друг друга в темноте из-за света фонарей на их пути к вершине мира. Танос спотыкался об ноги от эйфории, а Нам Гю смеялся на всю улицу, как будто они были в каком-то нереальном, но очень весёлом мире. В этом городе было так много радости, что всё это просто не помещалось внутри них. Клубы и бары, в которых они останавливались, часто менялись, но они находили их безошибочно, это было их общей особенностью. Они не знали, куда идут. Но шли, потому что их вела острая интуиция, которая их никогда не подводила. И в этот раз они попали туда, куда хотели. Это было место крайне непохожее на все остальные муравейники, в которые они забегали, когда уже были пьяны вусмерть. Место пахло элитностью, от которой их двоих уже знатно воротило, но они всё равно зашли, хоть и пришлось помучиться с охраной, которая хотела спросить их за дресс-код. Была огромная толкучка, куча барных остановок с двигающимися в такт электронного бита барменами, закреплённые на потолке указатели — всё напоминало подпольный чайнатаун, выйти из которого трезвым не представлялось возможным. Всё было похоже на огромную чёрную дыру, в которую затягивало всех, у кого есть лишние деньги и опрятный вид. Здесь Нам Гю больше не был нужен как «работник», хоть и связи с другими тусовочными имелись, а Танос вполне мог сойти за своего, но они оба всё равно были отбросами. — Бери, что хочешь, — Танос протиснулся через толпу, не упустив возможности поглазеть на красавиц в коротких платьях, и схватился руками за барную стойку, чтобы не упасть. — Зв мой счёт. — Вау! Ты думаешь, я сам за себя заплатить не в состоянии? — Нам Гю усмехнулся без злобы. — Ты, блин, всё слил на ешку , так что я не думаю — я это знаю, — Танос обернулся к нему, и улыбка его была такой широкой, что Нам Гю вдруг понял, что тоже может улыбаться так. — Кстати... оно сейчас при тебе? — Конечно, я всё это в одно рыло не съем, — сказал Нам Гю, и соврал: он способен съесть всё и ему будет недостаточно, но он об этом умолчал. Он снял с себя браслет, позволив руке ощутить лёгкость и протянул его Таносу от скуки. Тот взял, стал крутить в руках, борясь с желанием занюхать пахнущее кожой украшение в качестве замены порошку (и возможности закрепить в сознаний запах кожи Нам Гю) — но не решился. — Вообще, я хотел тебя угостить в знак благодарности. Я всех своих собутыльников так благодарю. Я очень щедрый. — Танос с нежностью посмотрел на Нам Гю, и тот почувствовал, как его сердце сжимается. Он никогда не чувствовал что-то настолько необъяснимое. — И много их у тебя? — Нам Гю спросил это не чтобы поиздеваться, это был настоящий интерес. — Ну, кроме тех, что ты к нам приводил. — Нет, не очень. Ты из них самый лучший. Нам Гю почувствовал, как что-то внутри него дрогнуло, его бледное лицо осветили ослепляющие лучи прожекторы, и на нём был заметен несильный румянец. Он понял, что именно хочет сказать. Но он не хотел говорить, хоть это было так просто. Стоило лишь сказать несколько простых, но будоражащих слов, чтобы Танос понял всё и сомнений не осталось ни у кого. После всех тех кислотных трипов в разрисованных подвалах, совместных закуриваний поздними вечерами, когда ни у кого из них не оказывалось зажигалки и они, выпрашивая у прохожих любой источник огня, с наслаждением курили одну на двоих. — Спасибо. — Нам Гю понял: он действительно может быть тем самым лучшим, он имел на это полное право. Но стоило бы только сказать такое простое, но страшное — «ты мне нужен». Он не сказал. Он просто согласился на инициативу друга заплатить за выпивку. В нём всё ещё было что-то, заставлявшее говорить уклончиво. Боялся признаться самому себе, что ему не хотелось чувствовать себя таким зависимым от его внимания. У него была гордость, и она была сильна, но всё же он не чувствовал себя настолько сильным, чтобы отказываться от лишних проведённых часов с нм.***
Они могли застрять тут до самого утра. Но у Таноса не закончилась наличка. — Сука... — уже в стельку пьяный Су Бон вдруг понял, что в кармане пусто. Банковские кредитки он с собой не таскает из принципа. — Со мной такое впервые. — У меня идея... — обгашенный Нам Гю провёл рукой по своим чёрным сальным волосам, приблизившись к уху друга, чтобы даже неслышащие ничего из-за громкой музыки люди ничего не услышали подавно, — Давай спиздим бутылку? — А-а-а... Хочешь? — Хочу. Мне плевать, какие убытки они понесут. Пусть разбираются сами. По секрету: эти ублюдки нам должны, но по счетам расплачиваться они, видимо, не любят. Это меньшее, что они потеряют. — Т-ты... — переспросил Танос, словно не понял, о чём речь. А потом рассмеялся. — Ты чё? — Зассал что-ли? Ссыкло. — Пошёл ты, нет! — Танос посмотрел на Нам Гю так, словно его уже поймали за кражу. Пьяный разум выдал только одно: — Просто ты... читаешь мои мысли. — Вот и всё! — Нам Гю закусил нижнюю губу, и в его взгляде появилась дерзость, которая была настолько подавлена им ранее, что Танос испугался. — Давай. Спиздим. Бутылку. Сейчас. Су Бон понял, что если не попробует — его друг сделает это сам. Но он уже не видел его лица — опоздал. Оно исчезло за стеклом бара, из которого Нам Гю резким и быстрым движением выхватил бутылку какого-то дорогого и очень крепкого спиртного, пока первый отвернувшийся бармен мешал в шейкере очередной коктейль и не успел заметить. — Эй! Какого хрена?! — но это заметил второй бармен за стойкой — но он не успел среагировать моментально. — Вы совсем ебанулись, придурки? — Всё! Валим! — Нам Гю прокричал что есть силы, таким же быстрым толчком спрыгнул с барной стойки и побежал прочь, а Танос за ним. Они бежали по затемнённым коридорам, практически поваливая толкучку людей с ног: Танос матерился громче всех, а Нам Гю, окружённый толпой, пытался трясущимися руками запрятать бутылку в свой чёрный рюкзак. И они очутились в западне. Первый бармен смог только вызвать подмогу. Парней окружили охранники: здоровые громилы с огромными руками. Тот, который был ближе к Нам Гю — тот самый второй бармен, кинулся на него сзади в попытке вцепиться зубами ему в руку или ударить по лицу кулаком. Но после успешного попадания по носу он был выброшен ударом в грудь и передан другу — а Танос, поймав бармена, сшиб тушу ударом лбом об лоб и толкнул на землю так, что тот не смог больше дать отпор и остался лежать с поломанным от удара носом. Всё могло закончиться дракой, но охрана схватила их двоих за шкирку и понесла к заднему выходу. Они оказались выброшенными сильным толчком в темноту улицы, их что есть силы кинули на задний двор клуба в кучу огромных чёрных мешков с мусором — пронёсся сильный грохот от запертой металлической двери, в которую они уже не зайдут. И они остались одни. Эта драка почти отрезвила их, но когда они с гудящей от боли головой оказались в тёмном переулке и увидели закрытое светом фонарей ночное небо, то поняли, что всё ещё знатно пьяны. Они лежали прижатые к мусорным мешкам, грязные, растрёпанные с мокрыми лицами и окровавленными носами. Нам Гю не мог говорить — только кашлял. И Танос рассмеялся практически истерично. — Бля-я-я... Ты псих! — сквозь смех хрипло выдавил он, а потом захохотал ещё громче, потому что в попытках пошевелиться на него напал приступ неудержимого хохота. Он поднял голову и посмотрел на Нам Гю, который уже перестал кашлять и загоготал вместе с ним. — Ты, блять, псих! Нам Гю болезненно снял со спины рюкзак и гордо продемонстрировал другу сворованное — злосчастную бутылку, красивую и очень похожую на огромный драгоценный камень. Охранники, чей разум был замутнён дракой, не успели выхватить украденное. — Сука, ты... — Танос тяжело поднялся с места и сел на колени напротив Нам Гю, чтобы лучше видеть его такое же заляпанное кровью лицо. — Ты ахуенен! Больше он не сказал ни слова — они просто сидели в темноте и смотрели друг на друга, словно их двоих пришибло громом. И им показалось, что они в первый раз за всю жизнь по-настоящему поняли друг друга — как будто какая-то часть их души до этого момента просто не знала о существовании другой и вот теперь обрела её вместе с новой свободой от предрассудков. Это было правдой. Как то, что они сидят рядом на заднем дворе клуба с разбитыми носами. И им было хорошо в этой темноте так, как никогда раньше. Если бы кто-то ещё знал об этом чувстве блаженства от близости двух тел за пределами человеческого сознания, то за право достигать этот эффект началась бы настоящая война. Теперь никому не страшно. И даже если они погибнут от своего сумасшествия, то всё равно им будет хорошо. И им хорошо просто от того, что они жили. И когда они услышали, что за стенкой грохочет музыка и раздаются восторженные крики — им стало наплевать. Нам Гю схватил Таноса за края футболки и жадно прижался своими губами к его. И больше не смог остановиться, ведь Танос его не оттолкнул. Они целовались так, словно желали слиться в единое целое и не могли оторваться. Нам Гю хрипло простонал ему в губы, Танос, всхлипывая от безумного трепета, прижался ладонями к его лицу, проводя пальцами по очертаниям скул — железный вкус крови смешивался со слюной на языках. На этот раз они не почувствовали ни отвращения, ни чувства стыда. Только странное «счастье». — Ты мне пиздец как нужен, приятель, — Нам Гю прошептал сквозь жадные поцелуи, надеясь, что тот не услышит. Танос отстранился с улыбкой и провёл большим пальцем по следу крови на его носу. Он всё услышал, и был доволен. Но он всё ещё не знал его имени.***
Я б тебя ласкала двадцать раз подряд. Дверь закрой, впусти меня. В темноте, в которой они были как два одиночества на краю вселенной, они больше не чувствовали ничего, кроме странной свободы. Их сложно было назвать любовниками, но они могли быть чем угодно. Сейчас им казалось, что они просто двое обгашенных ублюдков в какой-то странной и прекрасной жизни. Настоящее счастье — это знать, что тебя ничего не остановит. И тогда тебе уже не страшно упасть вниз лицом. После драки в клубе эти двое нашли силы подняться на ноги и идти по ночному переулку. Танос бесстрашно позволил Нам Гю забраться ему на плечи, и тот обнял его так крепко, что у Таноса перехватило дыхание. — Какой же кайф! — орал Танос на весь спальный район, не боясь, что кто-нибудь может выйти из своего дома и наброситься с кулаками за прерванный сон. Никто не мог им помешать. — Как же мне хорошо! Смотрите все! Со мной шикарный чувак! Не знаю, как его зовут, но это неважно! — Меня зовут… Нам Гю! — он отпил из украденной бутылки и в процессе проливал всё, неистово смеясь, когда Танос игриво тряс его на своих плечах как игрушку, которую легко можно выронить. — Похуй! Кайф!***
— Ну, и понравилось тебе... твоё дорогое поило? — Су Бон кривился и с какой-то слабой усмешкой протянул Нам Гю смятую бутылку воды. Тот сидел на коленях и корчился за зданием из красного кирпича, пытаясь отдышаться после приступа тошноты. — Нет... — Нам Гю, тяжело дыша и хватаясь за живот, выхватил у Таноса бутылку и опустошил её практически полностью, кашляя и захлёбываясь. Ему было плохо от пережитого удовольствия — он с ним явно переборщил. Нам Гю вытер рот тыльной стороной ладони. — Это полная дрянь. — И ради чего тогда всё было? — Су Бон вздохнул почти с разочарованием, но от осознания рассмеялся. — Ты прикинь: меня от дешёвого бухла тошнит, а тебя от дорогого! — Дело... не в этом!— Нам Гю повертел головой мучительно и в знак отрицания, схватившись ладонью за стену и пошатываясь. — Я просто... перебрал. — Ну... я тоже. Но меня же так не штырит. — А вообще, — Нам Гю попытался встать, держась пальцами за кирпичи, — было круто. Я давно не чувствовал себя таким крутым, как сегодня. Я не жалею... — Я тоже не жалею, — Су Бон отпустил волосы Нам Гю и сел рядом с ним на корточки, высматривая на его лице хоть какие-то признаки того, что ему стало лучше. — Ходить сможешь? Нам Гю кивнул. Он встал на ноги без посторонней помощи, и они пошли дальше куда-то вдаль. И вдруг Нам Гю остановился и сказал: — Только не смей вести меня до дома. Я не хочу домой. — Я и не собирался, — сказал Танос, снова посмеявшись, возможно, на нервной почве. Всё резко стало каким-то серьёзным, ему это не нравилось. — Я тебя с нашим стаффом одного не отпущу. — Спасибо. — Нам Гю с успокоением вжался ему в плечо, и они пошли дальше, не говоря ни слова.***
Грязный и задрипанный бар — единственное место, где им были рады и где никто не спрашивал про дресс-код. Они забились в обблёванной тесной туалетной кабинке, чтобы съесть таблетки. Танос открыл пакет, достал из него несколько пилюль, и тут же закинул их себе в рот. Нам Гю не стал церемониться, полез к нему за очередным поцелуем, вдруг языком выловил одну ещё непроглоченную таблетку и выхватил из его рта. Было в этом что-то мерзкое, но они никогда не славились целомудрием. — Я рад, что тебе стало лучше, но… — Танос улыбнулся. — Мог просто... попросить. — Нет, это скучно. Но только что сделанная подлость была не противна, а восхитительна настолько, что у одного из них стало тесно в штанах и он попытался отодвинуться, когда заметил, что оно бесцеремонно касается чужой ноги. Но Нам Гю не позволил отступить и схватил его за руку — та сразу стала влажной от пота. Он потянул его к себе. — Тебе нужна помощь с этим? — прошептал Нам Гю с улыбкой и задрал ему футболку, начав пробираться шаловливыми пальцами и водить ими по телу: сначала вверх-вниз вдоль позвоночника, потом вниз к животу, заставляя его дрожать. — Чёрт… — Танос даже не пытался сопротивляться, он звучал почти умоляюще. — Похуй. Да! — Тогда скажи, как меня зовут, — Нам Гю не хотел его отпускать, а его пальцы уже шарили по телу Таноса, и тот чувствовал себя будто в клетке, которая вспыхнула пламенем. — И тогда я тебе отсосу. — Ты смеешься?! — Не-е-ет, — Нам Гю пьяно покачал головой, и его пальцы проникли чуть глубже, ибо он уже не мог остановиться. Су Бон чувствовал, что вот-вот кончит в чужую руку от прикосновений. — Как меня зовут? — Нам... Нан, — сквозь стоны мямлил Су Бон, и от передоза наслаждением он уже не понимал, что говорит. — Чёрт! Я не помню! Пощади! — Вспоминай, — ответил Нам Гю, и его пальцы сжали член Таноса так сильно, что тот практически еле сдерживался, чтобы не закричать. — Молю, не издевайся... пожалуйста, — стонал Су Бон, беспомощно хватаясь за ткань футболки на плечах Нам Гю. — Я хочу тебя, ясно?! — Тогда вспоминай! Давай... Нам Гю и не думал убирать руку — он тянул с моментом, но Танос сам начал рефлекторно двигаться навстречу его пальцам. Он и не пытался вспомнить его имя — он был в состоянии блаженного экстаза, из которого не мог выбраться. Но будто сама Вселенная подсказала ему, что надо сделать — он с хрипом сказал: «Нам Гю, чёрт тебя подери!». Как по щелчку пальцев. Это было оно. — Наконец-то. — прямо ему в ухо прошептал Нам Гю, и они слились во влажном поцелуе. Нам Гю резким движением опустился на колени, продолжая покрывать вспотевший торс парня лёгкими, еле ощутимыми ласками всё ниже, трясущимися руками стягивая чужие джинсы с нижним бельём немного вниз, чтобы дать себе больше пространства, и Танос ощутил, что тот опять стал его частью. Они вновь едины — и это было так прекрасно, что у них потемнело в глазах. И Су Бон увидел сквозь туман наслаждения, как его руки сами по себе гладят и практически до боли тянут растрёпанные волосы Нам Гю и боятся отпустить, словно он хочет удержать его в своих тисках подольше. Они друг в друге окончательно растворились, как оксиды металлов растворяются в кислоте — с обжигающим нагревом.***
Вдвоём они сидели в темноте под лестницей какого-то двора. Они чувствовали себя богами, но они были просто двумя дебилами, которые забыли про все свой страх остаться в одиночестве. — Я тебя ещё увижу? — тихо спросил Нам Гю, и Танос, уже почти потерявший связь с реальностью из-за наркотиков в крови, засмеялся, будто не воспринял всерьёз. — Что? — Танос смеялся. — Я спрашиваю: мы ещё увидимся? — Разумеется, — Танос улыбнулся. — Я тебя ещё увижу. И ты увидишь меня. У нас с тобой ведь одна боль, понимаешь? — Именно. Этот день был последним, когда Су Бон правильно назвал его имя.***
Если любишь — держи при себе. Они больше не встречались после этих сладких дней забвения до Игр. Так желавший чисто из делового умысла заполучить от рэп-звезды долю признания Нам Гю совершил одну из главных ошибок — он привязался и придал их досугу слишком большое значение. Да, это был не первый раз — он уже знал этот мерзкий и приторный вкус брошенности. И каждый раз это царапало душу. Но всё же это был первый раз, когда он получил от другого человека то, что ему было необходимо. И именно тогда он понял — ему не нужны были от него ни рекламные услуги, ни деньги, как не нужны были ни любовь матери или неизвестного ему отца. Он знал, что это продлится недолго, но ему казалось очень важным увидеть в чужих глазах этот блеск ещё разок-другой перед тем, как тот окончательно исчезнет. Оказавшись в Играх, тот мог лишь в очередной раз пытаться обратить на себя внимание Таноса, получая лишь полный непонимания взгляд, хоть он и не противился, словно так и должно быть. И это бесило. Нам Гю не знал, что судьба Таноса была настолько трагичной. Су Бону окончательно отшибло мозги от славы, потери этой славы, времени и наркотиков, и его сознание медленно плавилось от их воздействия, хотя и до этого его память не была хорошей. Как подло. И больно. Это было бы не так обидно, если бы не их пустые клятвы, которые они давали друг другу под действием тех же препаратов. Но в них была правда, которую Су Бон до сих пор никак объяснить себе не мог. — Нам Су, — Танос стал называть его так, потому что это имя ему нравилось больше всего. — Нам Гю! — тот поправлял его раздражённо. — Да, оно самое, — и Танос возвращался к разговорам со своей командой, которую собрал благодаря силе своей харизмы. — Мудак, нихера не помнит... — про себя прошептал Нам Гю, горько и тихо. Никто не услышал. Но ведь всё равно Танос выбирал именно его, когда игры безнадёжно убивали всякие надежды. О чём он думал, когда брал его в охапку и оттаскивал от опасностей в состоянии наркотического опьянения, когда избивал вместе с ним уничтожевшего их жизни Мен Ги? Да ни о чем — просто делал. Потому что тоже привязался к Нам Гю. А почему? — вот этого он не помнил. Стоило только раскрыть Таносу секрет своего спокойствия на играх перед ним, как в этот же миг он будто возвращал себе память обо всём, что с ними было. Имени он так же не помнил, и не пытался вспомнить. Но каждый раз в его поступках было что-то, дававшее надежду, что он помнит хотя бы немногое. Это был не просто акт внимания — он словно давал ему знаки, дескать «я не забыл, я всё помню». Но Нам Гю больше не сможет узнать, так ли это было на самом деле. От Су Бона остались только металлический крест и воспоминания — вилка в глотке, оставленная Мен Ги, разрешила эту нескончаемую дилемму. Возможно, их действительно связывали только наркотики и боль, которая их переполняла. Но это теперь не имело никакого значения. Они были одним целым, и счастья, которое они искали годами, никто из них так и не нашёл. Они были слишком глупы, чтобы понять, что оно недосягаемо для них. Даже когда они искали это счастье вдвоём.***
После обеденной поножовщины у Нам Гю появилась привычка — втайне от всех запираться в туалетной кабинке и сидеть на полу, пока в его голове не станет совсем тихо, или пока придурки в розовых костюмах не вернут его в главный зал насильно за слишком долгое отсутствие. Иногда он отчаянно подавлял вырывавшиеся всхлипы, чтобы не привлекать лишнего внимания. В эти минуты он видел то, чего видеть не хотел. Тусклый свет лампы мерцал над ним, будто насмехаясь над его попытками спрятаться. Воздух в кабинке был пропитан запахом крови и пота — его собственного и чужого, что уже никогда не смоется до конца. — Пошёл нахер! — задыхаясь от приближавшейся панической атаки шептал Нам Гю и пинал стенки кабинки, когда сносящие крышу галлюцинации окончательно его доканывали. Но это не помогало — размытый силуэт с торчащей из шеи вилкой был слишком реален, и он не мог от него убежать. — Перестань меня гнать, бро. — Танос промямлил с ноткой осуждения, которая была только доступна несуществующему образу, который породило трипующее сознание. — Без меня ты тут не выживешь. — Выживу! Ты мне никто! — практически кричал Нам Гю в ответ, плюясь слюной в пустоту. — Мамаша твоя так же говорила? Последняя капля. Нам Гю что есть силы вновь ударил ногой по стенке кабинки, желая прибить мучавший его наглый образ. Но в очередной раз он закрывал уши потными ладонями от оглушившего грохота и осознания, что он в очередной раз видит перед собой лицо Таноса — искажённое, с выпученными глазами и железной уверенностью, что он не выживет. Касания Су Бона были слишком реальными. У Нам Гю не было сил бороться, он мог только покрываться мурашками и прижиматься виском к запертой холодной дверце и жмурить взмокшие глаза. Он пытался сосредоточиться на собственном дыхании, но каждый вдох казался слишком громким и неровным, будто кто-то рядом прислушивался и считывал его слабости. Это была его реальность, и в ней он был один. И только всепоглощающая ненависть к себе так и осталась его вечным товарищем. Счастья он не найдёт.
