Философ на колёсах

Дверь скрипнула ровно на той же ноте, что и неделю назад, но на этот раз не предупреждающе, а так, для проформы: «Ну заходи, раз пришёл». В кабинете ничего не изменилось – то же бежевое уныние, если не считать вазы с тремя алыми пластиковыми цветами, которые явно пытались изображать жизнь, но выглядели так, будто сами в неё не верили. Я задержал на них взгляд, и один цветок качнулся от сквозняка, словно помахал мне рукой. Ольга Сергеевна подняла глаза от блокнота, и на её лице промелькнуло искреннее, непрофессиональное удивление – такое, какое бывает у человека, который поставил на проигрыш, а ставка вдруг сыграла. Её пальцы тут же нашли кольцо на правой руке и начали медленно его прокручивать – привычный, почти бессознательный жест, выдававший волнение. – Вы всё-таки пришли, – произнесла она, и в голосе не было ни торжества, ни врачебного удовлетворения. Скорее – тихое «надо же». – А вы думали, я сбегу? – Честно? Я не была уверена. После первого сеанса многие не возвращаются. Особенно если перед этим кто-то дописывал вопросы к тестам. – Не можете же вы строить статистику на одном вопросе. Я же был первым, кто его дописал? – Мне казалось, это скорее приближает вас к тому, что вы не придёте, чем наоборот. – Ну, я не многие. Я – баг в системе, а баги имеют свойство повторяться. К тому же, вы в прошлый раз сказали, что избегание терапии – это симптом. У меня и так симптомов хватает, не хочу пополнять коллекцию. Она жестом пригласила садиться, и я уже собрался плюхнуться на продавленный диван, как вдруг заметил кофе. На углу стола, рядом с блокнотом, стоял термос – самый обычный, советского образца, с металлической пробкой-стаканчиком, из тех, что хранятся в семье годами и переживают не один ремонт. Рядом – две керамические кружки. Ни одна не совпадала с другой: одна белая с трещиной, вторая синяя с надписью «Лучшему психологу», где буква «л» в слове «лучшему» была стёрта до состояния «учшему». Я замер на полпути к дивану и уставился на этот натюрморт. – Это что? – спросил я, хотя ответ был очевиден. Ольга Сергеевна сняла очки и положила их поверх блокнота. На секунду она стала выглядеть не как психолог, а как человек, который решился на маленький, но отчего-то волнительный шаг. – Вы в прошлый раз сказали, что у меня нет кофе и это минус, – произнесла она. – Я подумала: если вы всё-таки решите прийти снова, стоит исправить этот недостаток. – Она чуть помедлила и добавила: – Здесь кофе отвратительный. А на растворимый вы бы, я полагаю, не согласились. Пришлось взять из дома зерновой. Я медленно подошёл к столу и заглянул в кружки. В термосе что-то булькнуло, когда я его слегка наклонил. – То есть вы не были уверены, что я приду, но всё равно притащили термос с зерновым кофе? – Я поднял одну бровь. – Это либо высшая степень врачебного оптимизма, либо вы просто использовали меня как предлог, чтобы выпить хороший кофе на работе. Она чуть заметно улыбнулась – одними уголками губ. – Возможно, и то, и другое. Она покосилась на две несовпадающие кружки и вдруг, словно спохватившись, добавила: – Кстати, если эта посуда вас смущает, я могу попросить секретаря принести нормальную чашку. У нас в шкафу целый сервиз, который она почему-то прячет от посетителей. Возможно, чтобы не мыть лишний раз. Я покачал головой, уже взяв в руки ту, что с трещиной. – Нет, спасибо. Эта – как раз для меня. Идеальная метафора: вроде целая, но что-то с ней не так. К тому же, если я возьму нормальную, вы решите, что я зазнался. А так – я весь нараспашку. С трещиной и без претензий. Ольга Сергеевна позволила себе короткий смешок и, поправив очки, ответила: – Вообще-то я поставила вторую кружку просто на всякий случай. Это скорее жест вежливости, чем реальный план. Так что ваша метафора с трещиной очень кстати – она, кажется, и про мои прогнозы тоже. Я разлил кофе: себе – в треснутую, ей – в синюю «учшему». Сделал глоток. Кофе оказался на удивление приличным: не горький, не кислый, с лёгкой ореховой ноткой. Я постарался не показать, насколько приятно удивлён. – Ну как? – спросила она, и в голосе промелькнуло любопытство, которое она явно пыталась скрыть за профессиональной невозмутимостью. – Жить можно. Но учтите: теперь вы подняли планку. В следующий раз я буду ждать круассаны. И чтобы сервиз уже стоял парадный, а не запасной. – В следующий раз будет тест Роршаха. Без круассанов. И без сервиза – секретарь уйдёт в отпуск. – Вот это мотивация не приходить. Она жестом указала на диван, и я наконец опустился на продавленное сиденье, которое, как и в тот раз, отозвалось скрипом многострадальной мебели. Кофе я поставил на подлокотник – конструкция ненадёжная, но других вариантов не было. – Как прошла неделя? – спросила она, переворачивая страницу блокнота. Я задумался, подбирая метафору нужной степени запущенности. – Как CI/CD в пятницу вечером: вроде пайплайн зелёный, но фоновые процессы жрут память, логи забиты ворнингами, и где-то глубоко в логах тихо умирает сервис, без которого всё рухнет в понедельник. Она на мгновение замерла, потом сняла очки и посмотрела на меня без них – взгляд стал мягче, почти человеческим. Пальцы правой руки начали отбивать на столе дробный ритм – не нервный, а скорее задумчивый, словно она перебирала невидимые клавиши. – Я, конечно, теперь немного понимаю, о чём вы говорите, но давайте попробуем всё же без технических аллегорий. Просто: как вы себя чувствуете? Я сделал ещё глоток кофе. Ореховая нотка куда-то исчезла, осталась просто горечь. – Как человек, у которого организм живёт в одном мире, душа – в другом, а мозг вообще завис на этапе загрузки. Дома – тишина. На работе – шум. В голове – круглосуточный колл-центр, где все звонят одновременно и никто не представляется. Она чиркнула в блокноте. Я не пытался разобрать – всё равно там наверняка что-то вроде «метафорическое мышление как защитный механизм» или «клиент продолжает сопротивляться». Но вместо того чтобы перейти к расспросам, она вдруг отложила ручку и сказала: – Вы помните, на чём мы остановились в прошлый раз? – На том, что я устал, у меня тревожность и, возможно, депрессия, но вы не ставите диагноз на первом сеансе, а я должен прийти снова. И вот я здесь. Как там говорится: «Терпение – это когда ты кричишь, но без мата»? Я пока держусь. – Хорошо. Тогда давайте сегодня попробуем кое-что другое. Она выдвинула ящик стола и торжественно, как фокусник кролика из шляпы, извлекла коробку с карандашами и стопку листов. Карандаши были всё тех же унылых оттенков: коричневый – «цвет офисного стула», серый – «цвет лица после дедлайна», бледно-розовый – «цвет надежды, которая почти угасла», хаки – «цвет выцветшей травы на корпоративном пикнике». Ни одного яркого. Видимо, красный и оранжевый изъяли как потенциально провокационные. – Арт-терапия? – я покрутил в пальцах коричневый карандаш. – Это та самая штука, где взрослые люди рисуют домики и солнышки, а потом психолог говорит, что дым из трубы недостаточно густой и это свидетельствует о подавленной агрессии? – Что-то вроде того. Обещаю не комментировать густоту дыма. Нарисуйте своё текущее эмоциональное состояние. – То есть… каляки? – Осознанные каляки. Расслабьтесь и рисуйте то, что приходит в голову. Я придвинул лист и задумался. Повертел карандаш в руке, постучал по столу, потом начал выводить контур – и на бумаге появилась лужа. Не просто лужа, а лужа с глазами. Грустными, с прищуром, как у человека, который уже всё понял, но ему от этого не легче. – Интересно… – Ольга Сергеевна заглянула в мой лист, и её пальцы снова замерли на кольце, на этот раз медленно его вращая. – А что это? – Это я. – Почему в виде лужи? – Потому что в понедельник я чувствую себя как лужа после дождя: все меня переступают, но никто не замечает. Глубина чувств – примерно по щиколотку. Можно пройти, даже не замочив ботинок. Она на секунду зависла, а потом уточнила: – Но сегодня среда. Я поднял на неё глаза и с максимально серьёзным лицом, на какое был способен, произнёс: – Я чувствую себя на понедельник. Это хроническое. Организм не переключается. Я могу в пятницу вечером сидеть в баре и всё равно ощущать себя так, будто через пять минут начинается стендап. Это как часы, которые всегда показывают одно и то же время. Удобно, кстати, – никогда не опаздываешь, потому что всегда уже опоздал. Она записала что-то в блокнот – медленно, аккуратно, словно формулировка требовала особой точности. Я успел разобрать слово «понедельник». – А это что за линии сверху? – спросила она, указывая на зонтик, который я уже пририсовывал над лужей. – Это начальник с зонтиком. Видите, он обходит меня по дуге. У него отличная реакция. За всё время работы он ни разу не наступил. Я даже не знаю, обижаться мне или восхищаться. – Вы часто чувствуете себя недооценённым? – Я уже говорил? Нет? Только когда меня оценивают. А оценивают меня два раза в год, на performance review. Так что стабильно два раза в год. Как солнцестояние. Можно календарь сверять. Она сделала ещё одну пометку и пододвинула ко мне следующий лист. – Теперь нарисуйте, каким вы хотите себя видеть. Я взял жёлтый карандаш – единственный яркий в коробке, который, судя по нетронутому грифелю, ещё ни разу не использовали. Покрутил в пальцах, хмыкнул и нарисовал солнце. Круглое, с лучами во все стороны, как рисуют дети в младшей группе. Никаких деталей, никакой рефлексии – просто жёлтый круг с палочками. – О! – она оживилась и даже чуть подалась вперёд. – Это прогресс! Вы хотите быть светлым и тёплым? – Нет. Я хочу, чтобы все остальные, как маленькие цветочки, тянулись ко мне и зависели от моего настроения. Если я сегодня светлый – они радуются. Если я тёмный и грозовой – они боятся. Абсолютная власть над экосистемой. Солнце в плохом настроении – и вот вам ледниковый период. Она замерла с ручкой в воздухе. Пауза получилась такой длинной, что я успел трижды перевернуть карандаш в пальцах. Где-то на середине этой паузы её пальцы начали выбивать по столу тихую, но узнаваемую дробь – я уловил смутно знакомый ритм и чуть не спросил, где слышал его раньше. – Вы… осознаёте, что это довольно токсичная модель поведения? – А что, здоровые люди не хотят, чтобы от них зависели? – Не в такой форме. И не все сразу. Обычно люди хотят быть нужными, а не доминировать. – Ну вот. А мне HR говорил, что надо ставить амбициозные цели. Я поставил. Теперь вы говорите, что цель токсичная. Где последовательность? Может, мне ещё KPI прописать? «Количество людей, зависящих от моего настроения, – не менее пятидесяти к концу квартала». – Давайте попробуем ещё разок, – она вздохнула и потянулась за следующим листом. – То есть… опять каляки? – Нет, это должен быть осознанный рисунок, – поправила она, явно ожидая очередного витка сопротивления. – А если я осознанно нарисую каляки? – Это будет значить, что вы сопротивляетесь процессу терапии. – Или что я честно изобразил своё состояние, – парировал я, уже выводя в углу листа маленький грустный смайлик. Под ним приписал: «Эмоция номер один – сарказм». Она взглянула на смайлик, потом на меня и снова на смайлик. Её большой и указательный пальцы принялись рассеянно перебирать угол блокнота, словно она неосознанно перелистывала невидимые страницы. – Может, попробуете что-то более… содержательное? Я покрутил в руках карандаш цвета хаки и принялся за квадрат: ровный, с хаотичными линиями внутри и стрелками, угрожающе направленными снаружи внутрь. Сверху подписал: «Моя психика. Версия 2.3.4 (нестабильная сборка)». – Готово! Даже версию указал. Если вдруг понадобится откатить изменения – вы будете знать, с какой сборки начинать. Ольга Сергеевна изучала рисунок с тем особым выражением, которое бывает у людей, впервые открывших консоль и увидевших там красные строчки. Её ручка зависла над блокнотом, готовая зафиксировать что-то вроде очередного: «клиент демонстрирует сопротивление через примитивизацию». – Объясните, что изображено, – наконец сказала она. – Ну, это же очевидно, – я ткнул карандашом в рисунок. – Вот этот квадрат – моя зона комфорта. А эти линии снаружи – дедлайны, начальство, вы… всё, что пытается взломать мою защиту. Я добавил несколько красных (если быть точным, то бледно-розовых, красного я так и не нашел) штрихов: – А это – моё кровяное давление в моменты, когда падает прод. – Позвольте полюбопытствовать: что именно делает эту сборку нестабильной? – спросила она, и кончик её карандаша указал на подпись. – Да всё. В любой момент может упасть. Иногда без видимой причины. Иногда – от одного неверного слова. Иногда – потому что кто-то в чате написал «СРОЧНО» заглавными буквами, а это триггер. Вы бы видели мои логи в такие моменты. – А как вы обычно справляетесь с падением? – Перезагружаюсь. Иду спать. Или ем что-то вредное. Или смотрю в стену. Стена – отличный дебаггер: она ничего не говорит, но с ней как-то легче. Ольга Сергеевна вдруг улыбнулась – не той профессиональной улыбкой, а по-настоящему, и в уголках её глаз собрались тонкие лучики. Пальцы на секунду замерли на кольце, а потом она негромко заметила: – Вы знаете, что большинство людей рисуют деревья, лужайки, домики? – Я уже говорил, я – баг в системе. Кстати, можно я ещё облако ошибок нарисую? – и я уже потянулся за карандашом «цвета запредельной грусти». Она неожиданно рассмеялась и достала ещё один лист бумаги. – Давайте я тоже попробую. Это будет… – она на секунду задумалась, – моё профессиональное разочарование. И принялась рисовать что-то, удивительно напоминающее мой портрет с огромными ушами, чтобы «лучше слышать», как она пояснила. В углу красовалась подпись: «Клиент №45. Версия 1.0 (упрямая сборка)». Мы сидели в тишине, склонившись над своими каракулями, и впервые за два сеанса это не казалось пыткой. – Знаете, – неожиданно сказала Ольга Сергеевна, – иногда каракули – это и есть самый честный рисунок. Я посмотрел на своё творение и вдруг осознал, что оно действительно отражало моё состояние – эту вечную попытку удержать хоть какой-то контроль в хаотичном мире. Без цитат. Без метафор. Просто кривые линии на бумаге. – Ладно, – сдался я. – Может, в следующий раз попробую нарисовать домик. Хотя… – я дорисовал к своему квадрату трубу с дымом, – он будет таким. С системой отопления, которая постоянно ломается. – И дорисовал дым. – Вы обещали его не комментировать. Ольга Сергеевна вежливо улыбнулась, забрала все рисунки и аккуратно сложила в папку. На обложке я успел разглядеть надпись: «Интересные случаи». Что ж, хоть какое-то достижение. Она отложила карандаши, и её пальцы снова забарабанили по столу – на этот раз тихо, почти рассеянно, будто она репетировала про себя какую-то фразу. Взгляд на секунду остановился на листке, выглядывавшем из-под блокнота, а затем она произнесла – медленно, словно пробуя слова на вкус: – Вы знаете, Дмитрий, с такой нестабильной сборкой я бы не рекомендовала сразу пушить изменения в продакшен. Возможно, стоит сначала сделать коммит в отдельную ветку, провести ревью и только потом – осторожный деплой. Я поперхнулся кофе. В прямом смысле: сделал вдох, и капля попала не в то горло. Прокашлявшись, я уставился на неё с таким выражением, будто мой тостер внезапно заговорил голосом системного администратора. – Что вы сейчас сказали? – Я сказала: не пушить в продакшен без ревью. – Она смотрела на меня с абсолютно невозмутимым лицом, но в уголках губ дрожало что-то подозрительно похожее на озорство и улыбку. – Разве не так говорят в вашей среде? – Так. Именно так и говорят. Вопрос в другом: откуда вы это знаете? Неделю назад вы смотрели на слово «merge request» как на иероглиф. А теперь вы спокойно оперируете терминами «коммит», «деплой» и «ревью». Что произошло? Вы прошли интенсивный курс DevOps за выходные? Вы меня проверяли? Ольга Сергеевна чуть наклонила голову набок, и я заметил, как в её глазах мелькнуло что-то похожее на сдерживаемое удовольствие – то самое, какое бывает у человека, который удачно спрятал козырь в рукаве и дождался момента его достать. – Я вас не проверяла, Дмитрий. Я вас слушала. И когда вы ушли после прошлой беседы, я открыла несколько вкладок в браузере. Git, деплой, коммит, code review. У меня нет нужного образования, но у меня есть привычка разбираться в том, с чем я сталкиваюсь. А столкнулась я с вами. С вашими метафорами. С вашим языком. Даже, если я не была уверена, что вы придете, мне нужно было подготовиться к следующему сеансу. Решила, что, если уж мы все же будем работать вместе, мне стоит понимать, о чём вы вообще говорите. Я откинулся на спинку дивана и тихо, но отчётливо произнёс: – Ничего себе. – Что вас так поразило? – Вы. Вы – человек, который ради одного клиента полез читать документацию по Git. Я своим коллегам месяцами объясняю, зачем нужен code review, а они всё равно пушат в мастер напрямую. А вы за один вечер освоили базовые термины. – Не преувеличивайте. Я просто погуглила, – сказала она. – После прошлого сеанса. И попросила сы…ра… Она осадила себя на полуслове. Я медленно поставил кружку на подлокотник и сложил руки на груди. – Сыра? Она на секунду отвела взгляд – и я заметил, как её рука, лежавшая на столе, снова потянулась к кольцу. Она быстро его прокрутила, словно пытаясь сбросить напряжение. Затем надела очки, возвращая себе профессиональную броню, но щёки её уже начали розоветь. – Сына. Сына-подростка. Я попросила сына-подростка объяснить мне пару вещей. Это была оговорка. Обычная оговорка. – Обычная? Вы назвали собственного ребёнка молочным продуктом? Это какая-то новая методика воспитания? «Сын, ты меня разочаровал, с сегодняшнего дня ты – сыр»? – Дмитрий! – в её голосе послышалось что-то среднее между смехом и угрозой. – Это просто оговорка. У меня есть сын. Он разбирается в компьютерах. Я попросила его объяснить мне, что такое Git, деплой и код-ревью. Никакого сыра в этом процессе не участвовало. – А жаль. Я уже представил, как вы сидите на кухне, перед вами лежит головка пармезана, и вы спрашиваете: «Скажи, сыр, что такое деплой?» А он вам в ответ: «Не знаю, я всего лишь молочный продукт, спроси у колбасы, она больше в софте понимает». Ольга Сергеевна сняла очки и положила их на стол. Её плечи подрагивали. Она попыталась сдержаться, но через секунду всё-таки рассмеялась – не профессиональным смешком, а по-настоящему, до слёз, схватившись за край стола. Я заметил, как от смеха у неё выбилась прядь волос из тугого узла. – Вы невыносимы, – сказала она, вытирая глаза. – Вы даже мою оговорку превратили в трёхминутный стендап. Я хмыкнул и поднял кружку, салютуя ей: – Вообще-то стендапом у нас называют утреннее совещание. Но мой стендап – это когда я объясняю психологу, чем коммит отличается от пуша. Такой вот внезапный жанр. Зато теперь у меня есть не только психолог, но и личный DevOps-консультант – подросток, который за неделю научил свою маму базовым терминам. Передайте ему, что я готов платить карманными деньгами. Или сыром. У меня как раз есть неплохой чеддер. – Я передам, – сухо сказала она, возвращая очки на место, но глаза всё ещё смеялись. – А пока, если позволите, я вернусь к вашей нестабильной сборке. Вы сказали, что падаете, когда в чате пишут «СРОЧНО». Что ещё вызывает падение? Я вздохнул, возвращаясь из мира сырных метафор в реальность. – Да что угодно. Когда кто-то говорит: «У меня к тебе небольшой вопрос», а потом оказывается, что вопрос – это баг, который никто не может пофиксить уже месяц. Когда на стендапе Артём говорит «всем продуктивного дня» с такой интонацией, будто мы не продукт делаем, а хороним чью-то надежду. Когда HR присылает письмо с темой «Корпоративная культура», а внутри – ссылка на тест, который я должен пройти, чтобы «лучше понимать свои сильные стороны». Моя сильная сторона – это сарказм, но в тесте такого варианта нет. И это обидно. Она слушала, не перебивая, и делала короткие пометки. Я заметил, что теперь она записывает быстрее, как будто ухватывает что-то важное. Её свободная рука лежала на столе, и большой палец легонько выстукивал по столу сложный ритм – тот самый, что я краем уха уловил раньше. – Давайте попробуем другой метод, – сказала она наконец, откладывая карандаши. – Закройте глаза и представьте себя через пять лет. Я послушно закрыл глаза. За веками было темно и спокойно. Никаких уведомлений, никаких чатов. Только тишина и слабый запах кофе. – Что вы видите? – Ну… вижу офис. Тот же самый. Но растения на подоконнике заметно подросли. Фикус уже почти достаёт до потолка. Наверное, его поливают чаще, чем меня хвалят. – И… вас это радует? – Нет. Но и не огорчает. Они просто есть. Как мебель. Как я. Как этот диван – стабильно скрипит и никуда не денется. – А где в этой картине вы? – А, ну да. Я сижу за тем же столом. Но на мониторе уже Windows 15. Или 16 – я не успеваю за обновлениями. У меня та же кружка с трещиной. Тот же код. Только багов стало больше. Она вздохнула так, будто ей физически больно. – Вы не хотите представить что-то… вдохновляющее? – Вдохновляющее? Хм… О! Вижу! На стене появился новый мотивационный плакат: «Команда – это всё!» Хотя нет, стоп, он висит криво. Угол отклеился. И кто-то приписал снизу маркером: «А зарплата – ничто». Вот это уже реалистично. Ольга Сергеевна отложила блокнот и посмотрела на меня с новым выражением – где-то между отчаянием и профессиональным интересом. В наступившей тишине было слышно, как она медленно вращает кольцо. – Вы понимаете, что это не совсем то, что обычно люди представляют, думая о будущем? – А что обычно представляют? – Карьерный рост, семью, путешествия… Что-то, что приносит радость. – А, ну тогда ладно. Вижу себя на пляже. Лежу под пальмой с ноутбуком и отвечаю на рабочие письма. Потому что out of office – не для нашего отдела. И пальма тоже кривая. Но это уже декорация – я не уверен, что через пять лет смогу позволить себе пальму. Она сделала пометку, которую я всё-таки смог разглядеть, потому что она наклонила блокнот под нужным углом: «Кейс сложный. Умеренно-выраженный пессимизм с тенденцией к сарказму + профессиональное выгорание + резистентность к терапии + специфическое чувство юмора». Я чуть не присвистнул: формулировка звучала как диагноз и комплимент одновременно. – На сегодня хватит, – сказала она, закрывая блокнот. – В следующий раз попробуем другую методику. –Тест Роршаха? О котором вы сказали в самом начале? Чтобы я наконец увидел в кляксах не офисные отчёты, а что-нибудь жизнеутверждающее? Хотя бы бабочку? – До следующей среды. Там посмотрим. Я уже начал подниматься, но замер на полпути. – Кстати, вы же в курсе, что мне прописали восемь обязательных сеансов? Из которых сегодня был второй. Она чуть наклонила голову, и пальцы привычно коснулись кольца. – Да, я в курсе. – Тогда почему в начале сказали, что не были уверены, приду ли я? У меня, по сути, выбор между терапией и неприятным разговором с директором. Не очень-то похоже на свободу воли. Ольга Сергеевна сняла очки и положила их поверх блокнота. Взгляд у неё стал мягче, без очков она в принципе казалась сама по себе мягче, но говорила она всё так же ровно, без лишних интонаций. – Потому что одно дело – обязательство, и совсем другое – желание. Вы могли прийти, физически присутствовать, но не участвовать. Или явиться раз, чтобы галочку поставили, а потом исчезнуть. Я видела много людей, которым «прописали». Некоторые сидят здесь с каменными лицами, смотрят на часы каждые две минуты и уходят ровно через сорок пять секунд после того, как я заканчиваю предложение. Формально они посещают, но это не терапия. Вы сегодня не глянули на часы ни разу – для меня это важнее любого направления. Я хмыкнул, поправил рукав. – То есть я, выходит, отличник поневоле? – Скорее исключение, которое подтверждает правило. – Уголки её губ едва заметно дрогнули. – Не зазнавайтесь. – Ладно, не буду. Просто странно: компания буквально впрягла меня в эту повозку, а вы всё равно ставили на то, что я сбегу. – Я ставила на то, что вы не вернётесь по своей воле. А по приказу… – она выдержала крошечную паузу, и её пальцы на мгновение замерли на кольце, – по приказу возвращаются немногие. И редко кто из них начинает рисовать лужи с глазами и подписывать версии сборки. Я усмехнулся, взял со стола кружку с трещиной и допил последний глоток. – Убедили. Тогда до следующей среды. – До следующей среды. Я встал и уже у двери обернулся. Ольга Сергеевна аккуратно перекладывала листок с терминами Git в папку – тот самый, что выглядывал из-под блокнота. Заметив мой взгляд, она замерла на секунду, а потом демонстративно прикрыла его чистыми листами. Я сделал вид, что ничего не заметил. – Кстати, кофе был хороший, – сказал я. – Спасибо, что рискнули. И сыну… – я сделал паузу, – сыну передайте спасибо за техподдержку. Она не ответила, но я увидел, как в уголках её глаз снова собрались те самые тонкие лучики. Когда я выходил, искусственные цветы в вазе снова качнулись. Один лепесток, не выдержав, отвалился и спланировал на стол. Ольга Сергеевна подняла его, покрутила в пальцах и положила рядом с карандашами. Ничего не сказала. Но я заметил, как она улыбнулась – едва заметно, уголками губ. Я закрыл за собой дверь, и та скрипнула уже не предупреждающе, а скорее по-свойски, будто признавая за мной право приходить снова.