лишь раз

      — Давай, Шаст, активнее перебирай палками своими, — раздаётся недовольная интонация прямо в ушную раковину, с определённо прилагаемым усилием перебивая аудиальную мешанину из музыкальных битов, чьих-то криков и звона бокалов. Крепкая ладонь больно сжимает под локоть, но равновесие, а вместе с тем ещё и парочку стаканов, этот малоприятный жест сохранить помогает, и благодаря именно ему Антон всё же нехотя принимает вертикальное положение, наваливаясь на чужое плечо, которое подозрительно знакомо пахнет смесью одеколона, дезодоранта и ноток терпкого пота. Обладатель этого самого плеча снова выплёвывает что-то негодующее, но оно теряется, тонет в общем шуме, заплетаясь в материи пальцев, переползающих для удобства на бок. — Бля, да не дёргайся ты.       Антон и не дёргается. Виснет лишь, как тряпичная кукла на чужой руке, пока его тянут куда-то в сторону выхода из громкого помещения, а затем одним движением запихивают на заднее сидение неизвестного автомобиля, игнорируя тихий вой из-за слабого удара макушкой о низкий потолок. Опора пропадает, его мажет по сидению, и места так бесконечно мало, что вытянутые коленки некуда деть и кажется, будто его сложили, как тонкий лист ксероксной бумаги, вдвое, а то и вчетверо. Хлопок двери, следом ещё два с коротким промежутком где-то спереди, какие-то слова, цифры, мелодия, тихая-тихая такая и ненавязчивая вовсе, совсем не как минут пять назад. В проёме между водителем и передним сидением появляется лицо с хмурыми бровями и складкой морщинок между ними, смотрит выжидающе будто, однако молчит. Потом звучит усталый вздох, прежде чем машина такси трогается, а водитель приоткрывает окно, чтобы закурить. Антон тоже хочет курить.        Он капризно сообщает об этом, когда движение прекращается, и уже знакомая рука опять куда-то настырно тянет, выдёргивая в очередной раз на свежий воздух. Раздражённое, на грани с грубостью, «потóм» колко ударяется в сознание, и Антон, словно ребёнок, поджимает губы и выпутывает локоть из хватки, демонстративно-обиженно делая шаг в незнакомый подъезд или, да хуй его знает, сказал бы Шаст, парадную, дверь в которую почти услужливо отворяет своим магнитным ключом хозяин. Металлические двери лифта, этаж, второй, третий — оказывается, считать и необязательно, ведь на прямоугольном табло высвечивается цифра, индицирующая номер яруса многоэтажки.        Квартира встречает владельца дымкой привычной тишины и непривычным Антону запахом хвойного распылителя воздуха, который внезапно чудодейственно успокаивает и навевает из ниоткуда возникшую тоску. Шастун шумно сопит носом и липнет к стене спиной, находя в ней новую опору, пока предыдущая снимает с себя обувь, а затем приглушённо цыкает, когда замечает, что гость топчется уличными кроссовками вне сакральной зоны коврика.       — Курить хочу, — напоминает хрипло, и, не дожидаясь какого-либо разрешения, скользит по своему бедру, водит лихорадочно ладонью, пока агонию не успокаивает чужая кисть, накрывающая пальцы покалывающей прохладой, чтобы отвести в сторону слепо тычущуюся в швы джинс руку. Короткое поглаживание по заднему карману, а затем в ладони оказываются зажигалка и прямоугольная упаковка со страшной картинкой на фронтальной стороне. Антон ковыряется непослушными пальцами в коробочке, кивая в знак благодарности пока не опознанному объекту, а затем цепляет зубами одинокую сигарету, которую находит в полупустой пачке.       — Сдурел совсем? Не здесь же... Конец коридора, дверь слева, с балкона не свались только. И обувь сними.        С ней-то как раз-таки туго, потому что стянуть модные, но уже порядком истоптанные со временем кроссовки с помощью наступания на пятку получается не сразу, а вот сориентироваться и не перепутать право и лево, к удивлению, выходит вполне неплохо.        В опустевшем коридоре слышится лишь усталый вздох Арсения, который приваливается спиной к стене, лопатками встречаясь с кромкой тусклых обоев, которые в блёклом свете фонаря из окна открытой спальни кажутся ещё более безжизненными и серыми. Он скребёт взглядом ссутулившуюся спину, силуэтом с нетвёрдой походкой удаляющуюся в глубь квартиры, а голове застревает один вопрос — как так вообще вышло?       Антон опять напивается. Кто бы мог подумать.       Судя по неофициальной статистике, так происходит чуть ли не на каждый корпоратив, который они проводят целым творческим коллективом, собираясь в баре, чтобы совместно отдохнуть и выпить по поводу удачного завершения очередного новоиспечённого проекта, перед грядущими праздниками или в отпускное время. Это уже превратилось в некую негласную традицию — как ругаться из-за игр с мешочками во время съёмок «Тейбл Тайма» или придумывать с гостем жест победы в «Громком вопросе» — так же и тут. Отличный повод наконец-то расслабиться, пообщаться в неформальной обстановке или отметить значимое событие, а уже потом разъехаться кто куда со своими семьями, возлюбленными и друзьями за гранью работы.       По всё той же избитой традиции Арсений вежливо отказывается и на такие вечеринки почти не ходит. Отмазывается всегда изворотливо: мол, в срочном порядке необходимо попасть на генеральную репетицию спектакля или ускочить на очередную фотосессию, а вообще так-то в Питер съездить по внезапно возникшим срочным делам надо бы — билеты на завтрашний утренний «Сапсан» уже взял — не получится, извините, как-нибудь в другой раз.       В этот раз всё оборачивается диаметрально противоположным образом для поповских планов: если преимущественно вся движуха происходит в Москве и намечается заранее, предоставляя фору для придумывания относительно логичной отмазки, то сегодня речь о намечающемся банкете заходит едва ли не с порога гримёрки, в которую группа организаторов на пару с актёрами гурьбой вваливается по завершении питерского концерта. Для их компании подобного рода спонтанность в новинку — тем не менее, несмотря на уже вполне поздний час и долю усталости после скаканий по сцене, решение приходит за считанные секунды, когда вверх подкидывается десяток рук, оповещающих согласие на внеплановый раздрайв. Всё тот же десяток, но теперь глаз оборачивается на растерянного Арсения, который так и замирает с открытой бутылкой минералки в руках, будучи застаным врасплох. Отвертеться от авантюры в итоге не выходит — все прекрасно знают, что завтра в их общем расписании стоит выходной, а вылет в столицу запланирован только на послезавтра, — поэтому через несчастные полчаса попыток списать нежелание ехать на головную боль Серёжа утягивает его прямо в такси.       Арсений находится в стороне от всеобщего веселья весь вечер и даже практически не пьёт: пальцы лишь неустанно сжимают полупустой стакан с напитком, который уже давно успел смешаться с растаявшим льдом, а их кончики потирают ободок сосуда, обводя окружность в задумчивом жесте. Он не без доли усмешки вспоминает о брошенной другом фразе в салоне машины, потерявшейся средь радостного гула, чужого смеха и мотивов безвкусной музыки водителя, которые заполнили всё пространство, как только они забрались в автомобиль. «Арс, ну чё ты как ханжа? Не парься, посидим, поболтаем, расслабимся с пацанами» — и где тот теперь?       Справедливости ради, Серёжа сдержал своё обещание, но совсем ненадолго, а затем потерялся среди множества тел, полуобнажённых и не очень, ещё спустя полчаса по их прибытии сюда — и вот Арсений уже третий час в одиночестве торчит на кожаном диване и крутит в руках виски, дабы развлечь себя хоть каким-то образом. Вязкое ощущение чужеродности, впрочем, не отпускает: в этом гвалте, среди пьяного смеха — он лишний здесь, словно обрывок чужой фотографии в коллаже.       Развлечение, однако, находит себя само — ровно с момента, как Попов наконец отпускает ситуацию и позволяет себе расслабить напряжённые плечи и перевести взгляд в сторону иной части компании, которая постепенно сползла с этого самого дивана и подобно Матвиенко на пару с другими гостями заведения растеклась по всему залу, наиболее сгустившимися кучками концентрируясь в области барной стойки.       Полумрак, алкоголь, вокруг нескончаемо мерцают блики огней и снуют нетвёрдо перемещающиеся люди — тем не менее среди незнакомцев Арсений всё-таки находит то самое приметное тело и своё единственное утешение — возможность наблюдать.       В какой-то мере он, далеко не лишённый популярности и всеобщего внимания, неожиданно для себя искренне радуется, что сейчас до его личности никому нет дела  — и вот, под затуманенным разумом, сквозь дымку собственного лёгкого опьянения и усталости, в глазах отражается знакомая вытянутая фигура, которую не так уж и сложно выловить среди нескончаемой мешанины тел. Антон практически светится и искрится — то скачет в центре зала под громкую музыку, подпевая обрывками слова каких-то попсовых песен, то изредка переговаривается с кем-то, параллельно хохоча и вливая в себя очередной напиток, от которого утром голова наверняка будет тяжёлой, если тот удосужится хотя бы доползти до кровати в номере своего отеля. Поначалу Арсений смотрит лишь украдкой — по привычке, невзначай, —  но едва последняя задница отрывается от сидения возле забронированного за ними столика и исчезает на танцполе, что-то будто магнитит его, и он перестает этому сопротивляться.       Движения Антона вовсе лишены какой-то логики и пластичности и далеко не вызывают и толики эстетического восхищения — и это походит на удушение, когда мысль на мгновение мечется к идее подойти заговорить, хотя бы о работе или совместном проекте, как это бывает обычно. Возможно, даже присоединиться к танцу, если ему позволят. Только вот зачем? Это не его место.       Утешает лишь то, что на этом самом месте сейчас не вьётся никто другой.       Этот кто-то «другой» наверняка сейчас дома или где-то ещё, там, в Москве, ждёт возлюбленного с гастролей, забравшись в уютной пижаме на двуспальную кровать, в которую Антон самим собой разумеющимся образом приползёт уже через пару дней. Возможно, уставший, со спутанной чёлкой на лбу и тёмными впадинами под глазами, возможно наоборот радостный, с ямками на щеках и улыбкой до своих оттопыренных ушей — исход один. А дальше... Дальше всем и так понятно. Арсению в том числе. Арсений всё понимает.       Арсений не дурак, но всё равно смотрит.       Пока вдруг скачки Антона не приобретают опасную, размашистую неуклюжесть. Его начинает ощутимо пошатывать, движения теряют последние крупицы координации — и, наверное, пора бы отправить его в отель, пока тот не грохнется лицом в паркет или не натворит чего похуже.        Наблюдатель оглядывается в поисках кого-то из своих — Димки, например, — тот обычно приглядывает за младшим товарищем в таких случаях и является самым осведомлённым в его дальнейших передвижениях, но того, как ни странно, оказывается нигде не видно — видимо, свалил раньше, бросив друга на произвол судьбы. Арсений чувствует — ему бы не лезть не в своё дело, но ноги и доля внутренней ответственности за их компанейскую репутацию, направляют его к выловленному взглядом из толпы Серёже, который как раз с азартом что-то доказывает девушке у барной стойки, активно жестикулируя и явно готовясь к «продолжению банкета» в более интимной обстановке.       — Серёж, — скользнув к барным стульям, он трогает друга за локоть, перебивая поток красноречия, бравады и флирта. — Шаст уже с ног валится. Ты не в курсе, какой отель он себе забронировал? Надо бы отвезти.       Матвиенко оборачивается на знакомый голос, и на его лице читается явное раздражение от помехи — тем не менее он нехотя скользит взглядом по залу, где Антон сейчас беспомощно висит на плече какого-то незнакомца, пытаясь что-то прокричать тому в ухо под музыку.       — Хрен его знает, Арс, — отмахивается он, уже поворачиваясь обратно к девушке. — Сам разберётся. Или в такси спроси адрес, не маленький. — И, сменив тон на заигрывающий, продолжает прерванный диалог, всем видом показывая, что тема закрыта.       Приехали. Вот и друзья, называется.        Арсений колеблется мгновение, и через минуту уже пробивается к Антону, отстраняя незнакомца вежливым кивком и с силой беря пьяного под локоть, чтобы удержать вертикально. Тот мутно уставляется на него, с трудом фокусируя взгляд.       — Твой отель? — рявкает Арсений прямо в ухо, перекрывая музыку. Антон бессмысленно ухмыляется, пытаясь поймать напрочь растерянное равновесие. — Адрес?       — Отель? А… а хуй его… — он машет свободной рукой куда-то в потолок. — Забыл забронировать. Поваляюсь… на лавочке в парке… — Он тычет пальцем в сторону окна, едва не сваливаясь на какую-то крутящуюся рядом девушку. — Красиво там…       Арсений едва сдерживает раздражённый вздох. На лавочке. Летний сезон, Питер, их лица на каждом втором билборде — его, длинного и пьяного в стельку, Антона Шастуна, узнают за пять минут, и сплетни о том, как Попов пытается уложить его на скамейку, разлетятся раньше, чем он успеет моргнуть. Да и звонить сейчас по гостиницам — глупо, полночь, все приличные места давно забиты под завязку.        Вариантов не остаётся. Чувство глупой ответственности, смешанное с чем-то давно запертым и неозвученным, перевешивает.       — Бля, — выдыхает Арсений сквозь зубы, чувствуя, как тепло пьяного тела жжёт ему руку через ткань рубашки. — Какой же ты… невыносимый. Поехали.        И вот они тут.        Убедившись краем глаза, что Антон вошёл, как говорится, в ту дверь, Арсений исчезает за другой. Тихий щелчок — и светильник в углу комнаты загорается слабым рассеянным светом, окрашивая гостиную в приятный желтоватый оттенок, затем скрипучий звук выдвижного ящика — и в комоде с лёгкостью находится комплект чистого постельного белья. Методично — уголок подушки к уголку тонкой хлопковой наволочки —  и на гостевом диване, обычно используемым не по прямому назначению, а для ленивого вечернего чтения, возникает стопка, которая выстаивается логичной картиной для спального места.        Арсений переодевается в домашнее, а затем усаживается на край и медлит — потому что не верит, потому что дежавю. Если ему не изменяет память, такое уже было: где-то ощутимо далеко, лет так пять назад, когда ещё теплились надежды в затуманенной чувствами и алкоголем голове, и Антон пьяно хихикал под боком, сидя на этом же диване с банкой пива в руке, любезно принесённой с арсеньевской кухни. Только тогда казалось роднее, тогда они ещё близко общались и необъяснимо теснились друг к другу, подталкиваемые чем-то непонятным, совершенно неосязаемым, на уровне молекулярной химии… —        Ладонь невольно скользит по обивке и подсознательно останавливается на круглом пятнышке с рваными краями, оставленным тем же вечером от соуса пиццы, которую они жевали на двоих под фоновый бубнеж телевизора. Что за фильм? Арсений даже и не вспомнит. Только лицо в голубом свечении экрана и острые коленки, по-ребячески подтянутые к груди, обтянутой домашней арсеньевской футболкой.       «Арс, ты понял вообще, откуда этот типос взялся?» — тот и в экран-то не смотрит уже как полчаса. Шаст зовёт снова, переводя на друга — тогда ещё да — блестящие в свете телевизора глаза, и Арса ведёт, то ли оттого, что он пьян не меньше приятеля, то ли от откуда-то явившегося желания выплеснуть то, что осознал пару месяцев назад. Перед глазами плывёт, и его ведёт в стороны, и тогда Антон касается его плеча, обеспокоенно наклоняясь, чтобы узнать, в порядке ли он — так всегда было: любит же совать свои руки куда ни попадя — и Арсению от чего-то хочется скулить, но вместо этого он лишь немо приоткрывает губы и цепляется взглядом за чужое лицо. Всё вокруг растворяется и осыпается пылью, и ничего нет, нет ни стен вокруг, ни смеха с экрана телевизора — только извечно влажная ладонь на выглядывающем из-под майки плече и бледно-зелёные глаза перед носом. Вдох-выдох, глухой удар о грудную клетку, вот-вот… — и нет.        Потому что ненормально. Потому что это временное помутнение, это ненадолго. Оно пройдёт.         Арсений содрогается и почти грубо выскальзывает из-под руки, хрипя сухими губами что-то вроде «пойдём покурим?».       Не проходит.        … — и вот сейчас на его балконе курит кто-то совершенно чужой и незнакомый. Просто коллега.       Привычно обволакивающую тишину режет глухой стук из спальни, а затем протяжное на гласную «бля», что означает лишь одно — Шастун закончил свой излюбленный ритуал по обмусоливанию свёртка никотиновой дряни. Арсений дёргается на звук, ждёт минуту, вторую, но за как внезапно возникшим, так и резко оборвавшимся возмущением следует лишь тихое тиканье настенных часов, так что он всё же нехотя поднимается, чтобы проверить сохранность гостя, которому, судя по всему, требуется особое приглашение на предоставленное ложе.       Почти кошка — только без усов и длиннющего хвоста — наощупь скользит по тёмному коридору в спальню по уже давно изученному маршруту. Антона он застаёт в неожиданном и ожидаемом положении одновременно — длинные конечности оказываются разбросанными по его собственной кровати, сосредотачивая в себе весь хаос среди педантичного порядка в помещении, на что хозяин недовольно хмурится, замирая в дверном проёме.       — Ты совсем охуел, — даже не спрашивает, а утверждает Арсений, а затем шаркает босыми ногами по половицам, чтобы оказаться рядом с безвольно раскиданным телом. Антон недовольно мычит, по ощущениям растекаясь ещё больше по смятой простыне. Ресницы слабо подрагивают, и он всё же приоткрывает тяжёлые веки, снизу вверх оглядывая законного владельца постели, который наглым образом позволил себе потревожить его покой. — Вставай давай.       — Отвали, — мямлит он в ответ, а затем снова стремится прикрыть глаза, но его в очередной раз за вечер вздёргивают за запястье, словно тряпичную куклу, и тянут вверх. Слабый протест сменяет коротким вскриком, и Антон всё же занимает полувертикальное положение. — Больно блять, что творишь?       — Ты взрослый мужик, хватит ныть, — Арс не отступается и рывком поднимает обмякшее тело, однако то не желает отлипать — Шастун внезапно делает резкое движение — будто хочет вырваться, а затем неожиданно тяжелеет, и первый, не предвещая такого подвоха, цепляется коленями за край кровати, а далее всё происходит словно в дебильном ромкоме — только вот падать больно и твёрдо.       Арсений наваливается вперёд, придавливая собой чужие конечности — и вот — Антон под ним, тёплый, пропахший алкоголем и чем-то своим, особенным. Матрас пружинит под удвоившимся весом, и нос остро тычется куда-то в плечо под заунывное вытье и пулеметную очередь матов изо рта наиболее пострадавшей стороны, пока верхнее тело сдавленно хрипит от удара грудь о грудь.        — Ты умственно отсталый, — раздражённо выплёвывает Попов не так давно приевшуюся к устам характеристику, не раз применяемую как во время съёмочного процесса, так и в повседневности, пока этот «отсталый» бесполезно брыкается под придавившим его телом.        — А ты жалкий, понял? — до этого размякший и потерявшийся в пространстве Антон внезапно скалится в ответ, приобретая из ниоткуда взявшуюся уверенность и прыткость. От растерянности не остаётся и следа, и, кажется, ясность сознания возвращается ко владельцу, давая ему понять, где и с кем он всё же находится. — Возишься со мной вечно, как с ребёнком, самому не противно от себя?        Арсений лишь цокает и мрачнеет в лице, стараясь не обращать внимания на пьяную ересь, собираясь уже распутать их смешавшиеся воедино конечности, как его дёргают за предплечья и крепкой хваткой удерживают на месте, не давая отодвинуться дальше и заставляя смотреть на себя. И тот невольно поддается, смотрит — и напротив его ждут вовсе не привычно беспечные глаза, а серьёзный и осознанный взгляд, от которого почему-то становится не по себе.       — Я всё знаю, Арс.       Чёткая фраза бьёт по ушам, разбегаясь эхом сначала по ушной раковине, а затем пробирается внутрь куда-то под кожу, разбрасываясь по внутренностям и доходя прямиком до осознания. Секунду назад, раздражённый и ещё готовый списать все едкости на пьяный бред, Арсений словно попадает в ловушку собственного многолетнего молчания, невольно замирая в пробравшем его оцепенении. Годы подавленных чувств, выстроенной стены, тщательно скрываемых взглядов, мгновений, украденных в темноте баров и съёмочных площадок – всё это рушится под весом трёх слов, произнесённых хриплым, но на удивление трезвым голосом, исчерпывающим все надежды на малейший намёк на пьяную иронию.       Три слова. Страшные в той же мере, как другие три, которые он не смог сказать годы назад.       Антон же, с долей любопытства наблюдая эту немую пантомиму ужаса и полного краха внутренних защит, внимательно следит за чужой реакцией, выжидая секунду, две, три, а потом… Уголок его губ содрогается, приподнявшись в кривой, почти издевательской ухмылке, а в глазах, ещё минуту назад мутных от алкоголя, теперь горит странный, вызывающий огонёк – смесь дерзости и чего-то неуловимо иного.       — Ну что, Арс? — голос, непривычно низкий и хриплый, вибрирует в тишине комнаты, нарушаемой лишь их прерывистым дыханием. — Даже не воспользуешься ситуацией? Всю вечность пялился, а тут — подарок судьбы, — он чуть приподнимает голову с подушки, сокращая и без того ничтожную дистанцию между их лицами. Запах алкоголя, сигарет и его собственный, острый, знакомый до мурашек, ударяет Арсению в ноздри. — Дают — бери.       Тот невольно пытается отшатнуться, инстинктивно, как от удара, но предплечья его по-прежнему оказываются зажатыми в тисках антоновых пальцев с неожиданной для пьяного человека силой — и когда из тоненького подростка тот успел превратиться в сильного мужчину? Но оно и не важно — всё сознание заполняет ощущение, как реальность теряет очертания, расплываясь в хаосе стука собственного сердца и этого невыносимого, пронзительного взгляда. Мысли мечутся, бессвязные и панические: «пьян, бредит, не понимает, что говорит… Это ловушка, насмешка…».             — Я… — начинает он, но голос предательски срывается, превращаясь в хриплый шёпот. — Антон, ты не в себе… Отпусти.       — В себе я как никогда, — огрызается Антон, и вдруг вся вызывающая бравада, кривая усмешка исчезают, смытые волной неожиданной, почти детской серьёзности. Глаза утрачивают стальной блеск, становясь просто… уязвимыми. Тяжёлыми и почти ласковыми. — Арс, — произносит он тихо, почти беззвучно, но так, что каждое слово отпечатывается в плывущем сознании. — Поцелуй меня.       Коллапс.       Всё, во что он верил, всё, что прятал так тщательно, будто замуровывал живьём, — вырывается наружу с такой силой, что Арсений почти физически ощущает, как его всего ломает и скручивает.       — Зачем ты это делаешь? — Тебе мало того, что я уже… — и голос срывается, хрипнет на полуфразе, потому что Антон не смеётся и не отталкивает, лишь смотрит своими бледно-зелёными глазами в мечущиеся зрачки.       — Потому что ты никогда не попросишь сам. А я устал ждать, — и в тихом шёпоте мучительная правда, отражающая то тайное и запретное, что эпидемией задело и его. — Лишь раз. Пожалуйста.       Пожалуйста.       И разум кричит о нелепости, об опасности, о неминуемом крахе всего привычного мира. Но тело предает, поддаётся — и Арсений склоняется к чужому лицу. Губы невесомо находят другие – сухие, чуть шершавые, с привкусом табака и чего-то горьковатого.        Первый контакт краток и даже как-то неуклюж, — и Арсений замирает в нерешимости, ожидая отторжения, толчка, хохота – чего угодно, но Антон лишь издаёт сдавленный звук, и его пальцы, до этого грубые, ослабевают, скользнув вверх, к локтям, а затем перебираясь на чужой затылок к завивающимся прядям. Жмут — отчаянно, нервно — и мир сужается до точки соприкосновения губ, до запаха кожи и алкоголя, до глухого гула собственной крови в висках. Лишь раз. Мысль проносится, как оправдание. Лишь этот раз.       Но «лишь раз» оказывается обманом. Едва Арсений пытается оторваться, ощутив головокружительную опасность точки невозврата, Антон тянется за ним и жмётся ближе, настойчивее, уже без тени просьбы, а с властностью человека, вкусившего запретное и жаждущего больше. Широкая ладонь спадает с локтя, ползёт по-хозяйски куда-то к задравшейся майке возле живота, и тот отзывчиво содрогается на прикосновение, вызывая у Арсения судорожный стон, который тут же включает сознание.       Щелчок.        Глаза напугано распахиваются, и верхнее тело с усилием отлипает, отталкивается от Антона, откатываясь на край кровати.         — Нет, — вырывается у Арсения хрипло, а в глазах стоит туман, смешанный с паникой и остатками невероятного ощущения. — Хватит. Нельзя.       Антон замирает, глядя на него снизу вверх. Его лицо в полумраке комнаты нечитаемо – ни разочарования, ни злости, лишь пугающая пустота, сменившая мгновенную страсть. Он молчит, его рука, только что обвивавшая чужую шею, бессильно падает на простыню.       Арсений встаёт, ощущая дрожь в коленях — ему срочно нужны пространство, воздух, дистанция. Безмолвно, избегая смотреть на распростёртое на его кровати тело, он разворачивается и выходит из спальни: холодный ночной воздух балкона ударяет в лицо, обжигая лёгкие после спёртой атмосферы комнаты — и теперь точно. Конец. Он находит оставленную на балконном столике пачку, и закуривает автоматически, затягиваясь так глубоко, что закруживается голова — лишь бы прогнать вкус чужих губ, запах кожи, ощущение предательского тепла, разливающегося по телу.        Лишь раз. Теперь эти слова звучат грубой насмешкой.        Один раз – и стена рухнула, обнажив пропасть, в которую он едва не сорвался.        Сигарета дрожит в пальцах. Внизу город спит, равнодушный к его личному катаклизму.       Вернувшись спустя неопределённое время, он застаёт Антона в почти том же положении, но глаза его открыты. Они смотрят в потолок, тускло отражая свет фонаря из окна — в них нет ни вызова, ни прежней дерзости, лишь глубокая, животрепещущая потерянность, как у ребёнка, заблудившегося в тёмном лесу. Когда Арсений останавливается у кровати, чтобы тихо оставить сигареты на тумбочке, Антон медленно поворачивает к нему голову, и голос его, когда он заговаривает, тихий, лишённый интонаций, почти белый.       — Останься. Хотя бы… ляг рядом. Пока я не усну. — Пауза. — Пожалуйста.       Просьба, снова «пожалуйста», но теперь звучащая как мольба о пощаде, о крошечной толике человеческого тепла перед лицом непостижимого, что между ними произошло.        Арсений хочет отказаться. Должен. Но увиденная в этих глазах бездонная пустота, странным образом отзеркаливающая его собственную растерянность, связывает его по рукам и ногам. Молча, не глядя на Антона, он обходит кровать и ложится на свободный край, спиной к центру, к тому месту, где лежит другой, уткнувшись лицом в прохладную ткань подушки, которая всё ещё хранит чужой запах.        Пространство между ними невелико, но ощущается как пропасть. Тела не касаются — и Арсений лежит, напряжённый как струна, прислушиваясь к каждому шороху, к прерывистому дыханию за спиной. Долго. Очень долго. Пока наконец дыхание Антона не становится ровным, глубоким, погрузившимся в тяжёлый, беспробудный сон отчаяния и усталости. Только тогда Арсений позволяет себе закрыть глаза, но сон не идёт. Он пролёживает так до первых признаков рассвета за окном, серых и неверных.       Под утро, осторожно, чтобы не разбудить, он высвобождается из сковавшего его матраса и одеяла. Антон спит напряжённо, повернувшись лицом к стене, и Арсений на мгновение задерживает на нём взгляд, бесстрастный, почти отстранённый, стараясь не видеть ничего, кроме спящего коллеги. А потом бесшумно выходит из спальни.       На кухне царит привычный порядок. Методично, почти автоматически, он ставит чайник, достаёт хлеб, яйца, сыр. Шипение масла на сковороде, запах подрумянивающегося тоста – эти знакомые ритуалы утра несут в себе иллюзию нормальности. Он готовит завтрак на двоих, но делает это так, будто накрывает стол для самого себя и незримого гостя, который вот-вот испарится.       Шастун выходит позже, бледный, с тёмными кругами под глазами и всклокоченными волосами, садится за стол, избегая встретиться взглядом. Молчание виснет между ними, плотное, неловкое, звенящее всем несказанным — но Арсений, возящийся возле плиты, внезапно криво улыбается, бодро вздёргивая плечами.       — Ну что, чемпион? — он бросает взгляд через плечо и почти смеётся, но грудь щемит, будто её стянули ремнями, и невыносимо хочется откашляться, а не смеяться, но улыбка с лица не спадает. — Как ощущения после вчерашнего марафона по барам? Голова ещё на месте?         Он разворачивается с тарелкой в руках, ставит её перед Антоном чуть резче, чем планирует. Вилка соскальзывает с края, и протяжно звякает об пол.         — Чёрт... — сквозь зубы выдыхает Арсений, наклоняется поднять, и пальцы на мгновение дрожат, прежде чем сжать металл.         Он резко разгибается, швыряет вилку в раковину, где та грохается о дно.         — Всё, новая есть, — фальшиво бодро продолжает он, доставая другую из ящика. — Вот, ешь.         Антон следит за ним мутным взглядом, но молчит.         — Ты, кстати, вчера просто концерт устроил, — Арсений продолжает, нервно, словно не может угомониться, однако уже снова улыбаясь, но уголки губ его мелко подрагивают. — Завалился ко мне на кровать, как мешок с картошкой, и тут же отрубился. Пришлось мне на диване в зале ютиться.         Он разворачивается, опираясь бедрами о кухонный гарнитур, и отхлёбывает кофе, наблюдая, как Антон медленно ковыряет вилкой в еде.         — Храпишь, кстати, как трактор, — добавляет, стараясь, чтобы голос звучит легко. — Думал, соседи вызовут шумовых.         Антон наконец подносит ко рту кусок яичницы, и жуёт медленно, будто еда безвкусная.       Арсений наконец замолкает и допивает горький кофе, а затем включает воду и начинает мыть посуду — движения его резкие, почти деревянные, а плечи напряжены, спина прямая, как доска, несмотря на то, что он продолжает говорить, и в голосе всё ещё играет натянутая беззаботность:         — Такси заказал, кстати. Через десять минут будет. Если, конечно, ты не передумаешь и не захочешь остаться на вторую ночь.         Он слышит, как за его спиной Антон ставит кружку на стол.         — Спасибо.       Вот так просто. Арсений не оборачивается. Стоит у раковины, сжимая в руках тарелку, и смотрит, как вода смывает остатки еды.         Когда такси подъезжает, Антон быстро собирается, и Арсений, подобая хорошему хозяину, трётся возле входной двери, молчаливо провожая гостя, который тихо натягивает потрёпанные временем кеды. Движения у того медленные, будто каждое действие требует невероятных усилий, но он ничего не говорит — лишь распрямляется.        Стоит. Молчит недолго. Губы Арсения сжимаются в тонкую полоску.         — Спасибо, — наконец снова благодарит Антон хрипло, но чётко, и смотрит — внимательно и долго. Думает немного, а потом добавляет. — И спасибо... что не сказал.         Он поворачивается к двери, пальцы скользят по ручке. Арсений не отвечает. Только чувствует, как в горле застревает что-то твёрдое и колючее.         Дверь открывается. Закрывается. Тишина.         Арсений остаётся стоять. Слушает, как шаги за дверью удаляются, как хлопает дверь лифта. Стоит в прихожей, глядя на закрытую дверь и слушая, как затихает шум мотора за окном. Тишина квартиры обрушивается на него с новой силой, но теперь она иная – не привычная, успокаивающая, а звенящая, полная призраков только что ушедшего человека и его слов.       Минута.         Две.         В кармане домашних штанов жалобно вибрирует телефон.        Он достаёт его медленно, будто боится увидеть.       Контакт «Шаст». СМС. Текст короткий, без точек, без лишних слов, как выдох, как последняя попытка схватиться за край:       «Может, всё же повторим? Лишь раз».