запястья.

У него красивые запястья. Потёртые асфальтом после перепалок; размашистые крепкой хваткой на кухне, при свете битого окна и черных глаз напротив; жженые тлевшей сигаретой, но жженые не криво и не безобразно: когда по ним водишь точеным лезвием проявляются игривые узоры, почти как на морозных трубах. И лезвие то не только в его отпечатках: через рукопожатия доходит почти до глубин океана, где не ступала нога человека. Нам-гю их рассматривает долго, красит извилистые фиолетовые линии — строит маршрут в небытие. Мысленно крепит ржавым гвоздиком к выцветшему переполоху, что дрожать они совсем не умеют, даже при лютой мерзлячке. Сначала подушечками чертит невидимые белые дорожки, так, по привычке и желанию. Слегка передёргивает обоих. Совсем чуть погодя, через не хочу, замечает белесые полосы. Только уже не сюрреалистичные и не те, от которых не отдерешь даже электризованными прутьями — впадины от лезвия. Судя по жилкам — совсем молоденькие, жизни вовсе не видали и как Су-бон решил, видать не хотят: рассеченные в порошок для банковских карт и чертей на несуразной вписке. Тот шипит и кривится, а Нам-гю только и забавляется. —скучал? — Нам-гю вуалью прикрывает влажные ресницы и вовсе не наигранный сарказм, так и кричащий что Су-бон — редкостная скотина с отрубями извилин, позволивший себя клеймить свинцовыми объятиями. Снова корчит замысловатые нити, не смея пренебрегать. —болело. Все болело, — выдавливает из себя последние капли равнодушия, но выходит весьма некудышно, даже по его сценарию пакостничества и врождённого холуйства, —с тобой, наверное, реже болит. В отместку ему он лишь понимающе хмыкает, старательно отводит щурый взгляд на подрагивающий кадык, но выше скул не заходит — то ли смущается, то ли боится. Боится не обветренных висков, а слезливых глаз, обрамлённых каймой из собственного бесформенного отражения и проблесков полумесяца, почти бескрайнего в заточении его радужки. От кадыка и влажных скул он отрывается чуть ли не кусками, перегрызая одно сухожилие за веной. Вновь мечет расширенным зрачком по сгибам, пока не слышит пронзающий наждачкой кашель и начинает сомневаться, не туберкулезник ли Су-бон и умеет ли он вообще курить, а может, просто нытик без должного оправдания НРЛ. Для разогрева пальцами окольцовывает костлявые запястья, еле-еле, по воздуху и едва дотрагиваясь, маркирует шершавыми губами шрамы — дразнит. Но вслух не скажет, лишь игриво подмигнет и так мигающими глазами, облизнется и пуще сожмет: нежная фальшь в виде заботы е̶м̶у̶ им важнее. Затем, вы не подумайте, только из въедливой жалости, решится сдуть пылинку, что в последствии окажется внедрившейся по самое мясо. А если повезёт — дотронется уголками рта, но совсем-совсем небрежно и брезгливо, хоть все эти наречия — излишняя театральность и остановка маниакальности. У него, на самом деле, свербит душу и надломленные ребра, пока он чувствует каждую выпуклость на коже Су-бона, будь то через чур выступающая костяшка или последствие детских, в надежде забытых пьяных побоев. В том случае лечит не только уголками рта, но и глоткой, нутром и без изъятия позвонками, всасывая и последний грамм, и пепел сигарет, и последнюю каплю спиртного. Но как бы не отмахивался, как бы не судил мир за звание главной безэмоциональной мрази — ему тоже больно. Больно за Су-бона. Су-бон видит. Он глядит, глядит сквозь Нам-гю, сквозь штукатурную стену, вторую, сквозь небо и куда-то далеко. Может, надеется забыться, а может, ищет самую ядовитую на всем белом свете звёздочку, дабы на Соллаль сунуть ее Нам-гю под подушку с рваной лучезарной улыбкой, обязательно подложив огрызок бумажки — "ты тоже кусаешься ядом, но он меня лечит. Наверное, ты — мой антидот. Или простой идиот". Перед глазами развязно витают бензиновые пятна, ему порой кажется, что они улыбаются. И тот, кто нежит запястья тоже улыбается. Но улыбается не заманчиво и не мерзопакостно, как пятна, по-другому: в глазах переливается мимолётная искра лилейности, почти раскаленной обиды и чего-то непонятного. Су-бону это нравится, он похож на чеширского кота. Непонятность не только в чернющих очах — везде: венистая шея, на удивление крепкие руки, лениво вздымающаяся грудь, трепещущие на ветру ушки и вечно мягкие ладони, что он так любит гладить перед сном и после бэдтрипов. И дёргается Нам-гю всегда так плавно, что аж завидно. —ты кот, —кратко хихикает и затмевает моклые щеки в собственное плечо, потирая румяный нос, —самый настоящий. И у тебя глазенки хитрющие. Вдогонку к отходняку в виде несусветного абсурда щелкает кошака по переносице, сразу после незамедлительно разгоряченно чмокая туда же в клише извинения. —а ты угашеный, — мурлыкает прямо в предплечье и делает излюбленные "хитрющие глазенки", не переставая бичевать руки пушистым дыханием. Су-бона жгутами привязывает к телу, когда дыхание сменяется на беглые, скупые поцелуи, осыпающиеся по артериям жгучим звездопадом, заливается по самые пяты и колючим маятником гуляет по грудной клетке. Хитрющие глазенки больше не глядят, больше не язвят в Соллаль и пока что только одаривают некудышные колотые изгибы хрупкими осколками, колятся розоцветными шипами, что недавно летали друг в друга по кухне. Порой кусает — но кусает не шрамы и не табачные воспоминание об угнетении в закоулке, а начисто покусывает кончики синеющих пальцев. —дождись со мной Соллаль, я тебе звёздочку подарю, —он внезапно, словно шпареный оскорблениями и плетью, отдергивает руку, лишая Нам-гю всякого довольства, —самую-самую ядовитую и чернющую. Чтоб на тебя была похожа. Хитрющих не бывает, я знаю, —гордливо задирает подбородок и тычет фалангой в висок, будучи полностью уверенным, что мозгов там до Соллаля останется пуще некуда. Нам-гю же в свою очередь обиженно дует губы, пока его радость на ближайший час обделили какой-то там "звёздочкой", но обижаться долго не смеет, ведь эта его радость ложится поверх исхудалой щёчки. Думает, что чернющая звёздочка неплохо впишется в амплуа и активно кивает головой так, что, кажется, скоро сам отправится ввысь, прямиком к небывалым лукавым звездочкам. —дождусь. Ты, главное, тоже дождись, —ластится к кисти и ненароком касается языком одного из дымчатых кратеров, —и звёздочку достань. Су-бон готов поклясться, что макушка у него тогда была никак не человечья — ушки у него там кошачьи и до мозолистых глаз шаловливые, а сзади дугой вьётся вертлявый хвост, пушится, поглаживает затылок. Так и манит, норовит своим вальяжным морганием почесать чуть ниже челюсти, не сквернить и сгнивать окурки в общей пепельнице, а не на запястьях. А Су-бон обещает. Сквозь скачущие туда-сюда смятения, импульсы сбежать и отходняк клянётся, что звёздочка непременно будет. И пусть он долго будет себя за это казнить, пусть в груди дерут черти, тычут иглами в самые тайные закоулки и тянут лоскутами выцветшие волосы, но звёздочки он добьется. Пусть даже последней. И на небе, и в жизни. И Нам-гю клянётся. Клянётся, что дождется, что не отыщет шприц в потёмках, что в экстазе и дикой тряске не будет опоясывать локоть жгутом и ни в коем случае не нащупает вену, от которой не осталось и следа. Но Соллаль он дождется. Пусть и последний.