Игра в правду

Темнота. Густая, вязкая, словно жидкий дёготь. Удушающая, словно жидкий асфальт, заливающий лёгкие при каждом вдохе. Чуя моргнул, пытаясь разглядеть хоть что-то в кромешной тьме, но его зрачки, расширенные до предела, не улавливали ни единого проблеска света. Он стоял, прислушиваясь к собственному дыханию — прерывистому, неровному, — и к каплям влаги, падающим с потолка где-то в темноте. Кап-кап-кап. Методично, как тиканье часов. Запах сырости въелся в кожу, в волосы, в одежду. Застоявшийся, тяжёлый, с примесью плесени и чего-то металлического — крови? Ржавчины? Чуя сжал зубы, чувствуя, как по спине пробегает холодная дрожь. Тело ныло, будто его тащили сюда волоком, а в висках пульсировала тупая боль, словно кто-то вбил гвозди прямо в череп. И тут — звук. Где-то впереди хрустнул гравий под ботинком, и раздался знакомый голос: "Ох, кажется, мы в беде~" Голос Дазая прозвучал нарочито игриво, но Накахара уловил подтекст — лёгкое напряжение, спрятанное за слащавыми интонациями. Он стиснул зубы, ощущая, как ногти впиваются в ладони. Парень ненавидел эти шутливые интонации, которые словно специально были направлены на то, чтобы вывести его из себя. Он пытался сохранять спокойствие, однако раздражительность дала о себе знать. — Заткнись, — прошипел Чуя, сжимая кулаки. Голос Дазая всегда действовал ему на нервы. Особенно сейчас, когда они заперты бог знает где. Тишину разорвал тихий, еле слышный щелчок. Яркий свет ударил по глазам, заставив обоих моргнуть. Когда пятна перед глазами рассеялись, открылась жутковатая картина: Стены бункера, покрытые ржавыми пятнами, отражали тусклый свет флуоресцентных ламп. По бетону змеились трещины, напоминающие кровеносные сосуды. А прямо перед ними, выведенное чьей-то дрожащей рукой, красовалось послание: «Добро пожаловать в Искренность». Буквы, написанные чем-то тёмным, непонятно краской ли или кровью, стекали вниз, будто плача — словно слёзы, стекающие по щекам. — Как мило, — пробормотал Осаму, осматривая мрачное помещение. — Похоже, кто-то решил поиграть с нами в правду. Рыжеволосый резко повернулся к нему. Тот стоял в паре шагов, засунув руки в карманы пальто, с той же вечной, ненавистной ухмылкой. Но что-то в его глазах было... другое. — Это твои проделки? — Если бы, — Дазай ухмыльнулся. — Но нет. Кровь. Её вкус был металлическим и противным на языке. Детектив моргнул, медленно проводя пальцем по губам. Алый след остался на коже. В его глазах была заметна едва видная заинтересованность. Он внимательно осмотрел свою руку, будто задумавшись о чём-то. — О-о-о, — протянул он, глядя на Чую. — Кажется, здесь действуют интересные правила. Тот стоял в трех шагах, сжав кулаки. Его глаза горели чистой ненавистью, неприязнью, направленной к своему собеседнику. Отвращение, которое наполняло его с головы до пят. — Ты знал. — Если бы знал, разве стал бы заходить сюда с тобой? — Дазай ухмыльнулся — и тут же скривился. Новая волна боли. Очередная неправда с его стороны, как предсказуемо. Накахара резко шагнул вперед. В его действиях чувствовалась уверенность и агрессия, которую тот пытался сдержать, однако это были лишь бесполезные попытки. — Врешь! Ты всегда врешь! С этими словами его кулак врезался Осаму в челюсть — но в тот же миг Чуя сам рухнул на колени, сдавленно вскрикнув. Острая боль пронзила грудь, из носа хлынула кровь. Дазай вытер рот, убирая алую жидкость со своих губ. — Забавно, да? Лжешь — страдаешь. Говоришь правду... — он наклонился к Чуе, понизив голос до шёпота, наполненного неким искушением, — становится еще больнее. Тот поднял на него взгляд. Глаза — два узких лезвия. — Убью. — Попробуй. Тишину разорвал хриплый смех Дазая. Низкий и насмешливый, словно все слова его бывшего напарника для него были пустым звуком — игрой, которую он затеял сам же. — Или признайся наконец, что до сих пор не можешь меня забыть. Мафиози замер. Его пальцы дрожали. — Я... Губы искривились. — Ненавижу тебя. Очередная ложь. Накахара скривился, почувствовав удар в груди, словно в него вонзили нож. Из носа вновь хлынула маленькая струйка крови, которую тот сразу же убрал с лица, а затем посмотрел на своего собеседника презрительным голубым взглядом. Он солгал. Действительно. И каждая ложь здесь каралась всё большей и большей болью – способности здесь не действовали, а, значит, выхода не было. Парень стоял у стены, сжав кулаки. Каждая мышца в его теле была напряжена, как струна. Осаму наблюдал за ним с привычной ленивой ухмылкой, но пальцы его незаметно подрагивали — единственный признак напряжения. В его карих глазах что-то вспыхнуло — что-то тёмное, голодное. – Ты решил поиграть в мазохиста? Каждый раз говоря неправду, ты наносишь себе лишь больше страданий, – он сделал шаг вперёд, а затем сложил руки на груди, смотря на своего бывшего напарника сверху-вниз. В его взгляде не читалось ни единой эмоции, детектив приблизился, пока между ними не осталось считанных сантиметров. Он был уверен, что собеседник чувствует его дыхание на своей коже — тёплое, с лёгким запахом железа от крови, вызванной по его же неосторожности. — Мой первый вопрос, — прошептал Дазай, наклонившись. Его слова звучали тихо и ровно, будто допрос, — Когда ты понял, что хочешь меня убить? Чуя задышал чаще. Он дёрнулся, словно его ударили электрическим током. На лице всё ещё была написана неприязнь, однако парень словно смирился со своим положением – у него нет иного выхода, кроме как говорить правду. — В тот день, когда ты предал нас. — Правда? — Да! Никакой боли. Детектив рассмеялся — низко, тихо, почти ласково, а затем на минуту замолчал, словно хищник, обдумывая своё дальнейшее действие. Каждое его слово могло быть непредсказуемым, пытаться предугадать его — абсолютно бессмысленно, и рыжеволосый это прекрасно понимал. – А теперь скажи… что ты ко мне чувствуешь? Мафиози задышал ещё чаще. Его сердце бешено колотилось, будто пыталось вырваться из груди — Я... Он не мог ответить. Не мог солгать. В любом случае его ждала боль. Дазай прикусил собственную губу, чтобы скрыть улыбку, когда алая капля скатилась по подбородку Накахары. — Я ненавижу тебя. — Нет, — парень провёл языком по окровавленной губе. — Ты ненавидишь себя за то, что до сих пор чувствуешь. Чуя вдавил Осаму в стену, словно заставив их теперь поменяться ролями. Парень сжал шею собеседника, надавливая, но не желая перекрыть доступ к кислороду, хотя по его бледному лицу было видно, что он явно пытается сдержать себя от данного удовольствия. — Докажи, — он дышал тяжело, как загнанный зверь. Его слова прозвучали с вызовом, а глаза продолжали смотреть с небольшой долей презрения. — Что? — Что это неправда. Что я тебя не ненавижу. Дазай замер. Потом медленно улыбнулся. — Ты уверен? Его руки скользнули под рубашку Чуи, касаясь шрамов на его бледном теле. — Вот здесь, — он провёл пальцем по старому следу от пули. — Ты кричал моё имя, когда тебя ранили. Накахара сжал зубы, пытаясь сдержать весь гнев, который наполнял его. — А здесь... — Дазай коснулся рваного шрама на животе. — Ты простил меня, прежде чем потерял сознание. — Врёшь! — Тогда докажи, — Осаму резко дёрнул его за волосы, обнажая шею. — Поцелуй меня — и посмотри, будет ли больно. Губы в сантиметре друг от друга. Дыхание смешалось — горячее, прерывистое, с привкусом крови и чего-то ещё, горького, как старые обиды. Чуя замер. Он ненавидел это. Ненавидел, как тело само тянется к Дазаю, как пальцы впиваются в его пальто, словно боясь отпустить. Ненавидел, как сердце бьётся так громко, что, кажется, его слышно даже в этой проклятой тишине. — Трус, — прошептал Осаму, и его губы скользнули по углу рта Накахары, едва касаясь, дразня. И тогда — Всё перевернулось. Чуя вцепился в него, прижимая к стене так сильно, что бетон затрещал. Их губы столкнулись — не поцелуй, а битва, яростная, жестокая, с привкусом крови и боли. И — Никакой боли. Только жар, разливающийся по жилам, только бешеный стук сердца, только правда, вырвавшаяся наружу. Дазай застонал ему в рот, его пальцы впились в рыжие волосы, держа так крепко, будто боялся, что Чуя исчезнет. — Вот видишь, — он дышал тяжело, губы покраснели, распухли от укусов. — Никакой боли. Рыжеволосый отстранился, дрожа. — Чёрт... — голос сорвался, губы обожжены. Детектив ухмыльнулся, но в его глазах было что-то другое — не насмешка, не игра. Что-то настоящее. — Теперь моя очередь, — он притянул мафиози ближе, губы коснулись его уха. — Ты всё ещё любишь меня. Правда. Чуя зажмурился. — Заткнись. — Но это же правда, — Дазай провёл языком по его шее, чувствуя, как тот вздрагивает. — И теперь ты не можешь солгать. Накахара стиснул зубы. — Ненавижу тебя. Ложь. Боль ударила с новой силой, но он даже не дрогнул. Осаму рассмеялся, низко, хрипло. — Как упрямо, — его руки скользнули вниз, цепляясь за пояс. — Но здесь всё выходит наружу. Чуя резко вдохнул, когда пальцы Дазая нашли пряжку его ремня, холод металла контрастировал с жаром кожи под тонкой тканью рубашки. — Прекрати, — прошипел он, но тело уже отвечало на прикосновения, предательски выгибаясь навстречу. — А если не хочу? — парень дышал ему в губы, намеренно медленно расстегивая ремень. Металлический щелчок прозвучал неприлично громко в мертвой тишине бункера. Накахара хотел оттолкнуть его, но вместо этого вцепился в воротник его пальто, сжимая ткань в кулаках. — Ты... — Я что? — Дазай прижался бедром, заставляя Чую ощутить всю степень его собственного возбуждения. — Говори правду. Тень пробежала по стене за их спинами, шепча что-то неразборчивое, но они уже не обращали внимания. Рыжеволосый стиснул зубы, чувствуя, как предательская дрожь пробегает по спине. — Ты сводишь меня с ума. Правда. Дазай засмеялся — низко, хрипло — и резко развернул его, прижав к холодной бетонной стене. — Тогда перестанем притворяться. Его ладонь скользнула под пояс брюк, обжигающе горячая на фоне ледяного бетона за спиной. Чуя вскинул голову, ударяясь затылком о стену, когда пальцы обхватили его, уверенно и без права на отступление. — О-Осаму... Имя сорвалось с губ само, вопреки всем попыткам сдержаться. — Вот видишь, — Дазай прижался губами к его шее, чувствуя, как бешено бьется пульс под кожей. — Как же ты прекрасен, когда перестаешь лгать. Накахара не ответил — не мог. Все мысли растворились в одном жгучем прикосновении, в каждом движении пальцев, выбивающих из него последние остатки контроля. Тени вокруг зашептали громче, но их голоса тонули в гуле крови в ушах. Осаму внезапно отпустил его, заставив Чую стонать от неожиданной пустоты, но прежде чем тот успел возмутиться, теплые ладони уже стаскивали с него брюки, обнажая кожу для холодного воздуха бункера. Мафиози замер. Его руки дрожали. Дазай воспользовался моментом — резко перевернул их, прижав Накахару к полу. — Признайся, — он наклонился так близко, что губы почти касались уха Чуи. — Ты скучал по этому. — По чему? — парень вырвался, но Осаму поймал его запястье. — По нам. Их губы столкнулись в яростном поцелуе. Рыжеволосый впился зубами в плечо Осаму, когда тот вошёл в него — больно, без подготовки. — Ненавижу... — он задыхался, но бедра предательски подались вперёд. Детектив смеялся, ускоряя ритм. — Врёшь. Они падали в пропасть, зная — назад дороги нет. Чуя вскрикнул, вцепляясь пальцами в его волосы, сбивая коричневые пряди с привычного пробора. Больше не было лжи. Только жар, только ярость, только правда, вырывающаяся наружу с каждым движением, с каждым стоном, с каждым "Дазай", сорвавшимся с губ. И когда стены вокруг них окончательно поплыли, Накахара понял — выбраться отсюда можно только через самого себя.