Без остатка

— Снова ты. Парень не ждёт приглашения, лишь слегка отодвигает хозяина квартиры и задевает того плечом. Ритуал, который они соблюдают уже столько дней. Игнорировать чужие стрелы и приближаться на опасное расстояние. Чан закрывает входную дверь, сейчас он обернётся, и квартира уже не будет принадлежать ему. Минхо подчинит её себе, сделает своим домом. Он будто выжигает следы прошлой жизни Кристофера, потому что не признаёт существование вне своих орбит. Если Чан жив, то только потому, что рядом этот непрошенный гость. Когда он покидает его, всё возвращается во мрак. Таков закон, и Чан ему прислуживает. — Соскучился, — кошачья ухмылка, и щурятся глаза. Знает всё, и не скрывается, не боится выйти на свет, не то, что Чан — всегда в тени. — Мы виделись недавно, — оттолкнуть и позволить ему раствориться среди дней, что будут ещё прожиты. Но загвоздка: он уже Хо не забудет. Чужие когти оставили шрамы на коже Криса, и с каждым разом они всё глубже. Кого ругать, если он сам дал разрешение? Только себя. — Я не очень хорош во временных концептах, почувствовал, что ты не рядом и пришёл, — Минхо растянулся в кресле: руки длинные, скрипит позвонками, стон срывается с губ. Нежится при свете луны, демонстрирует, у кого вся власть над Чаном. Но хозяин квартиры молчит, что тут ещё говорить? Приходится видеться, потому что Минхо знает его секрет. И то ли сердобольный он слишком — любитель спасения котовьих, то ли это своего рода изощрённая игра, потому что под сердцем всегда должно тянуть к неизведанному. Им бы расстаться ещё тогда, года два назад, когда их дороги могли разойтись, но кто-то дал слабину, замешкался, и Чан зацепился слишком сильно, это уже не выкорчевать. В нём проросли те самые колючие цветы, у которых даже бутон лишь название, а вот шипы твёрдые и острые раздирали каждый раз нутро. Ему казалось, что его позвоночник стал стеблем, а сам он лишь марионетка этого взбалмошного цветка. Таблетки помогают. Снизить боль, существовать, порой даже криво показать, что он ещё живой. Он не помнит, как выглядел здоровым, фото он старается не ворошить. Чанбин же не указывает на новые симптомы и последствия, только закупает необходимое по рецепту и приносит очередное кимчи от его матери. Он единственный, кто служит напоминанием о прошлой жизни, если не считать Хо. Врачи не пророчат ему годы жизни. Отсчёт неумолим и не советуется с ним, он слушается только Минхо и замедляется, когда тот щекочет его своим присутствием. Цветам нужно солнце, но Чан — часть тёмного и невидимого. Ночь — его природа, закрыться и не видеть, а Минхо не такой. Сияет, забирает всё без остатка, и как к такому из своей темноты не выйти? Не посмотреть, что так ярко блестит и звонко смеётся? Красивый. Очень. До белых костяшек. Прожуёт и не подавится. Сделает рабом и будет мотать нервы, пока не выдохнешься и не сдашься. Он такое проворачивал не раз со своими бывшими, а Крис упёртый, не в угоду себе. Его даже цветы не остановили, нет. Небольшая заминка, не более. Он продолжал таскаться к этому несносному бармену в захудалый бар, лишь бы побыть хоть мгновение рядом. Минхо его приметил и быстро всё понял. Притворяться не надо было, Чан примет его любым, что бы тот ни сделал. Бармен флиртовал с другими, игнорировал неделями или же наоборот прилюдно поддевал, нащупывая, где болит давно и посильнее. А Чану всё равно, пускай играется, он здесь не для великой истории любви, он просто хочет ощутить тепло, которое было в далёком детстве. Оно стёрлось, и существует лишь фактом, а не ощущением. Случались дни, когда Минхо уставал: он крутился в углу, где сидел Крис и просил что-то рассказать или же сам мимолётно бросал слова среди обшарпанных стен. Чан ловил их и хранил с трепетом, они были отданы ему, подарок как никак, а он воспитанный мальчик, не отказывается от подачек. Нет, он не удержит Хо. Не заведёт с ним отношения, не случится великая история любви. Он всё понимал. Это зыбко и хрупко, оно вопьётся в него и заберёт куски трепещущей живости, но от этого не менее значимо. Он стал привычкой для Минхо. Каждый второй вечер здесь, рядом. И бармен отказался от бдительности, увёл за руку к себе на квартиру, где Чан часами пробовал его тело на вкус, пытаясь запомнить таким Хо, который ненадолго, но отдавался чужой власти. У них были периоды тишины, где они не виделись месяцами, а потом, будто бы так надо, всё возвращалось на круги своя. И ростки не стали для Чана сюрпризом. Отхаркивая кровь и пытаясь утихомирить муку от острых зелёных клинков, он улыбается — странно, непривычно. Чувствует, что же. За это есть цена. Минхо он не рассказывал. Чанбин узнал случайно, когда приступ настиг в неподходящий момент. К сожалению, друг не держал язык за зубами. — Я не понимаю ваших игрищ, он же тебя в могилу сведёт! Я всё ему рассказал. Чан лишь пожал плечами, теперь Хо пропадёт, исчезнет, растворится. Зачем ему такие проблемы? Будет ли помниться его вкус? Ошибся. И очень долго не мог понять своего просчёта. Минхо продолжил приходить. Он не спрашивал о его состоянии, лишь садился на его колени и шептал вещи, от которых кровь превращалась в лаву. По утрам варил им кофе и болтал о чём-то непонятном и личном, Чан же пытался продлить это тепло и жался к нему, стараясь всё не расплескать. Таблетки помогают, но больше помогает Минхо. Чёртов Минхо, к которому влечёт и нет никаких стопоров. Всю суть Криса гравюрой украшает, как Хо произносит его имя, когда накрывает наслаждение; как он смотрит будто свысока, а у самого искорки разбегаются, такие, что хочется поймать. И знает он всё, про Чана всё знает. Про семью, работу, прошлое. Про то, что он вслух боится произносить, потому что Хо слушает, потому что когда они стали ближе, он позволил настоящую роскошь Чану — быть собой. Но Минхо не создан для близости, ему нужно двигаться, ломать рамки и путы. Он ветер, он кот, он кончик кинжала, что давит на слабое сердце. Но он возвращается, и Чана это бесит. Пусть наконец даст сдохнуть и освободит их обоих, потому что у него больше нет сил продолжать. Настанет момент, и он сожмёт Минхо в своих тисках и не отпустит. Страшная животная суть, что окутает всё вокруг заберёт свет в тень, и тогда уже никому из них не спастись. — Что-то ты бледен, может нам сходить поесть мяса? — Я не голоден, — Чан наблюдает за такой колкой улыбкой; хочется дотронуться до уголков, пройтись пальцами по обветренным губам. Стать ближе так, чтобы сплестись воедино: шипами, ростками, бутонами. Разделить и показать, что вот они доказательства, что он уже принадлежит и не хочет от этого отказываться. Просто бери и выхаживай то, что разрывает его изнутри. — Не удивлён, ты своего рода теперь вегетарианец, — шутит, не жалеет. Чан вздыхает, воздух обжигает лёгкие, цветы встрепенулись, кашель вырвался наружу, тело прожигает боль. Вернуть контроль, не показывать слабость. Потому что парень напротив и так её видит, не надо усугублять. — Минхо, зачем ты здесь? — У тебя есть более интересные вещи, чтобы заняться? — Нет, но у тебя наверняка, — прильнуть бы сейчас, чтобы чужие руки путались в кудрях, тянули, гладили, подначивали. Они добрее цветов, что избрали его своим домом. Хо молчит, взгляд не сводит, губы поджал, приговор выносит. Цветы уже начинают царапать, ещё чуть-чуть и попросятся наружу, но Чан держится, не при другом. Это результат действий Чана, не Минхо, ему не надо этого видеть. — Попроси меня остаться. Цветы замерли, будто из них ушла вся спесь. Руки трясутся, проводит языком по губам. Можно ли почувствовать сладость в воздухе? Того, чего он так давно желает, или это предсмертная агония? — Я не в праве... Минхо перебивает резко и точно — игры закончились, и страшнее сейчас не смерть от ханахаки, а взмах ресниц, что сулит ему беды. — Попроси или мы больше не увидимся. — Минхо... Парень встаёт с кресла, медленно, ему некуда спешить. Он знает, что его ждёт, и что он построит, а вот Чан... Он разрушенная башня, что не представляет, зачем продолжать. Подходит близко, как же вкусно он пахнет... Как самый главный запрет. Нависает над осунувшимся лицом Чана, тот не моргает, не хочет упустить. — Я жду. И непонятно, ловушка уже захлопнулась или есть ещё шанс. Он дурак, сущий дурак, что идёт за безрассудным, но таким, что внутри всё скручивает в тугой узел. Любовь между ними не что-то чистое и святое: она в подворотнях прячется и руки протягивает. Страшно, и мама учила такому не доверять, но если эти руки самые нежные? А в подворотне таятся мурчащие коты, что всегда рады Чану. Как верить во что-то другое, если Минхо его знает, изучил и принял, но и себя менять не стал, но продолжает быть рядом... Цветы же не ошибаются. Это не про любовь, не про ту, что в книжках, а про ту что сжимает и рвёт сердце, но за тебя погубит весь мир. Хо ждёт ответа, а хочется коснуться и сохранить молчание, но не сработает — не сбежать. У Чана всё равно расклад не лучший, сколько цветы позволят быть в мире, где существует его Минхо? Они не из жалостливых. Шёпот, что ранит сильнее взгляда и шипов, разрезал всё, что было между ними. — Останься, пожалуйста, останься, — как мантра вырывается, как мольба. Чану нечего стесняться, он отдаёт отчёт в своих действиях и отдаёт всего себя. Лишь бы забрали, только он и больше никто. Минхо – единственное исключение и мечта. И горло, что сжимали цветы отпускает, немного, но приступ молчит. Зато на губах, это не лепестки, это любимые губы, что кусают его, а он кусает в ответ. Яркая звезда — ориентир, что они оба в одном и том же пространстве и клятве. Теперь такие правила игры. Минхо больше не выпускает когти и сменяет боль на нежность, прикасается рукой к холодной щеке. Отрывается, чтобы вновь влиться в общую негу и почувствовать новый прилив. — Нужно было лишь попросить. Займёмся твоими цветами, ты слишком долго выращивал этот болезненный сад. Минхо всё тот же, он продолжает возвращаться. У него есть только Чан, которому он дарит весь свой свет и капризы. Новые бутоны не жгут грудную клетку, а губы у Чана алеют от множества поцелуев. Он болен, может, это с ним до самой смерти, а пока он где-то между. Хо укрощает его цветы и заговаривает его на счастье. Кристофер не до конца верит и понимает, правда, внутри легче. Потому что в его темноте поселился луч света, и он его никому не отдаст.