там, где нет света - есть я

Мы умрем непокоренными. Ветра и бури привели нас в этот темный мир. Свободными. Мы умрем НЕПОКОРЕННЫМИ LeanJe - Непокоренными                                             I Сколько себя помню, мне казалось, что я тут лишняя. В этом мире. Или как он там называется. Ощущение чужой — это не драма, это как постоянный фон. Как серая пелена. Лёгкая депрессия на шестнадцать лет. Когда вроде бы живёшь, но как будто бы — не ты. Я не воспринимаю этот мир так, как все. Не верю ему. Не вижу в нём смысла. Не чувствую в нём себя. Чужая — потому что настоящая. Потому что не вру себе. А таких, как я, почти не осталось. Или мы просто давно научились не отсвечивать. Мы прячемся в треках, в картинках, в обрывках чужих мыслей. В плохой поэзии, в грязных клубах, в странных шмотках. В попытке хоть где-то почувствовать: да, я живу. Но нас быстро записывают в «странных». Не потому что мы какие-то особенные. Просто мы выбиваемся. Неудобные. Слишком острые. И ты больше не человек — ты метка. «Странный». Но ты не странный. Ты — странник. Просто ходишь по жизни с рюкзаком, полным вопросов, на которые давно никто не отвечает. Иногда мы находим друг друга. Иногда кто-то вдруг доходит до самой сути, касается её — и сгорает. Потому что правду никто не держит долго. Миг — и всё. Наша правда — это миг. Быстрый, как нервный тик. Холодный, как металл на зубах. Я не писала лет сто. А раньше писала фанфики. Про нарисованных геев. Смешно, да. Они были живые. Хоть и нарисованные. Там была хоть какая-то честность. А потом всё стёрлось. Что-то — не знаю, что именно — вытащило из меня всё, что было моим. Осталась оболочка. Тело. Улыбка по требованию. Но суть — ушла. А вот и вторая глава подъехала. Что ж. настало твое время,  моя хорошая подруга, ты сошла с ума. Самая безумная Королева червей. Видеть сквозь смерть. Сквозь боль. Сквозь предательство родных и близких. Сквозь ложь, грязь, равнодушие. Это не сделало меня слабее. Это научило меня жить среди руин — и всё равно оставаться живой. Я воскрешала себя. Не один раз. Феникс? Возможно. Или просто пепел от Феникса. Или даже звездная пыль под ногами инопланетян — не важно. Важно одно: я всё равно здесь. И я — живее всех живых. Жизнь. Смерть. Снова жизнь. Цикл. Цепь. Обряд. И всё это — внутри маленькой женщины, которая не сдалась. Я в тонкой белой ночнушке. Босая. Стою в темноте кротовой норы. Тут глубоко. Мокро. Сыро. Земля живая. Чуть дышит. Запах — как в подвале, где всё заброшено, но что-то ещё тлеет под полом. Я не боюсь. Я — гость. Я — приглашённая. Я — та, кого ведут. Спереди и сзади — кроты. Огромные. Они одеты в котелки, фраки, бабочки. Один — с тростью, как проводник из старого лондонского театра. Другой — позади. Они молчат. Но я знаю: всё правильно. Это не страшно. Это — как домой. Но не тот дом, где стены. А тот, что внизу, под костями, под кожей. Мы идём. Я — между ними. Платье давно уже грязное, ноги в сырости, и чем дальше — тем больше оно прилипает ко мне, становится моей второй кожей. Я и есть эта грязь. Я — земля. Свет и тьма внутри меня не спорят. Только равный, тяжёлый покой. Крот впереди останавливает меня тростью. Не говорит. Просто стоит. И тут — поезд. Из ниоткуда. Подземный, как из детского ужастика. Тоннель метро прямо в этой норе. И в вагонах — букашки, личинки, черви. Сотни, тысячи. Они машут мне лапками. Улыбаются. И это не мерзко. Это — принятие. Любовь. Как будто все они говорят без слов: "Ты не одна. Ты с нами. Ты — своя". Поезд уходит. Тоннель снова пуст. Мы продолжаем идти. Я чувствую, как земля под ступнями становится мягче. Как будто живое существо подставляет мне спину. И тут — тупик. Вся нора упирается в огромное древо. Ива. Она перекрывает путь полностью, как стена из живых волос. Сотни длинных лоз висят до земли. Кажется, ей сотни лет. Крот впереди отходит в сторону. Он не поворачивается. Только легко касается меня тростью. Вперёд. Я киваю. Без страха. И вхожу в неё. Лозы гладят мои щеки. Ветви пахнут пылью, дождём, молчанием. Я иду долго. Это не дерево. Это врата. И вдруг — резкая смена. Свет. Поле. Солнце режет глаза. Воздух — как ожог, как глоток после смерти. Цветы. Птицы. Голубое небо. Запах травы и чего-то дикого, первобытного. Этот свет входит в меня. Как будто я заново вдохнула мир. Вдали — фигура. Спиной ко мне. Она не двигается. Я иду. Тихо. Чувствую, как всё внутри меня натянуто, как перед тем, как коснуться чего-то важного. Я почти рядом. Тяну руку… Просыпаюсь. Этот сон снился мне пятнадцать лет назад. И он живёт во мне до сих пор. Этот сон преследует меня пятнадцать лет. Или не преследует. Он просто есть. Как родимое пятно где-то между лопатками — я его не вижу, но чувствую. Он всплывает не каждый день. Но когда болит — он рядом. Когда я падаю — он как фонарик в кармане. Когда я умираю — он напоминает, что я уже возвращалась. Я знаю, что это была инициация. Но к чему? Не в плане магии. Не про эзотерику. Это глубже. Это ниже уровня кожи. Там, где страх превращается в знание. Где всё внутреннее перестаёт быть метафорой и становится телом. Инициация — это не когда ты «становишься ведьмой». Это когда тебе больше некуда идти, кроме как внутрь себя. Ты доходишь до тупика. Или тебя туда ведут — как в моём сне. Кроты, молчаливые, в котелках. Ведут в мрак. Не пугая. Не объясняя. Потому что объяснения — это уже ложь. Ты идёшь. Тебя проводят через грязь, через поезд с червями, через туннель, через страх, через детское "фу", через взрослое "а если я тут умру" — и приводят к дереву. Не к двери. Не к выходу. К живому, дышащему, мягкому тупику. И ты идёшь в него. Сама. Вот это и есть инициация. Когда ты понимаешь, что снаружи тебя больше ничего не спасёт. И выбираешь: пойти внутрь. И я пошла. Во сне — да. Но это был не просто сон. Это было напоминание о том, кем я была, ещё до того как всё забыла. До всего насилия. До всей боли. До всех «не своя», «неправильная», «слишком чувствительная», «слишком странная». Вопрос — к чему меня посвятили? Не знаю до конца. Но догадываюсь. К себе. К тому, что не умирает. К тому, что умеет чувствовать во тьме, а не искать свет. К тому, что не ищет спасения. А помнит: я — уже спасена. Потому что я иду. Этот сон не о том, кем я должна стать. Он о том, что я всегда уже была. И когда мне снова будет плохо, я вспомню: кроты со мной. Пыль на ногах — это моя кожа. Грязь — не позор. Она — знак принадлежности. Я не помню, когда это началось. Может, когда я впервые увидела, как мир не держит меня. Или когда заметила: люди говорят “люблю” с пустыми глазами. Или когда мои пальцы начали чувствовать больше, чем просто прикосновения. Я человек. У меня есть документы, кости, страхи и счета. Но каждый раз, когда я смотрю в зеркало, отражение улыбается слишком широко. Словно знает что-то, чего я ещё не поняла. Когда я говорю “я устала”, мир слышит: “мне нужна передышка”. А на самом деле — я имею в виду: я не отсюда. Я не от мира сего. И это не жалоба. Это отчёт о местоположении. Они называют это гиперчувствительностью. Я называю это — искажённым зрением. Я вижу боль в воздухе. Я слышу тишину между словами. Я знаю, когда ложь прячется в поцелуе. Я — существо. Слишком дикое, чтобы принадлежать. Слишком любящее, чтобы исчезнуть. Слишком раненое, чтобы молчать. Слишком живое, чтобы стать просто женщиной. Я — женщина, которой не дали инструкции. И она создала себя сама. Иногда мне снится, что я лежу под деревьями, и кто-то смотрит на меня сверху. Глаза — не из этого мира. Руки — как тьма. И он не пугает. Он знает. Он один из моих. Ты спросишь: “Что ты такое?” А я отвечу: “Я — память того, кем ты был до рождения. И голос того, кем ты ещё не стал.” И если ты задержишься во мне дольше одной ночи, ты начнёшь меняться. Потому что рядом со мной нельзя остаться прежним. Я не человек. Я — напоминание.