Оставленный след

Все было нормально. Все и есть нормально, куртка давит на плечи, сережка болтается в ухе, глаза почти не щиплет. Все идет так, как и должно быть. Я же не боюсь Пенаконии, право слово. Я не боюсь. Я в ужасе, я в панике, я хочу расцарапать себе лицо, только смотря на эти увлекательные пейзажи, но я не боюсь. Это меня здесь бояться. Администратор приветствует меня как дорогого гостя, и я улыбаюсь. Я всегда улыбаюсь, когда больно. А болит там, в груди, где жезл Небытия вскрыл грудь и нежно забрал к себе в объятие. Там было почти спокойно. В тишине. Покое. Темноте. Нет, не темноте, ты заговариваешься, дорогой друг. Там не было темно или светло. Там ничего не было. Иронично, что выделяют тот же номер, в котором я в итоге и жил. Никаким привычкам не придется изменять. Куртку можно выбросить. Точнее, бросить на кресло. Неважно. Сегодня у меня не ладится ни со словами, ни с мыслями. Все рваное. Обрезанное. Пустое. Госпожа Добрая Яшма или издевается надо мной, или хочет, чтобы рана уже зажила. Наверное, в каком-то смысле я ее люблю. Яшму, не рану. Никогда не знаешь, ее капля яда — последняя в смертельной чаше или та, что исцелит. Ничто не может исцелить Небытие. Грудь снова болит. Я будто бы… будто снова проживаю это. Вроде бы это называется ПТСР, но я даже не поленился прочитать — как будто бы нелогично, как будто бы мне должно было стать спокойнее здесь, рядом с источником травмы. Мне не спокойно. Мне хочется разорвать и исцарапать себе грудь. Лицо тоже хочется, но лучше грудь. Можно даже запустить руки под рубашку… наверное, можно? Никто этого не увидит. Никому не будет дела, что там под слоями одежды, и, может, Небытие, наконец, выйдет из этого тела, вытечет через раны и через рот, может быть, я снова смогу нормально спать, может… — Привет, картежник. Голос выбивается из тишины Небытия. Я даже не сразу понимаю, кому он принадлежит. Какая ирония, это собрание круга старых друзей. Что он здесь делает? Как удержать лицо? — Привет, док, — салютую, натягивая на лицо лучшую улыбку. — Я тут… А что — “я тут”? Что я здесь делаю? Что? Получается поднять взгляд. Но вместо Рацио — какая-то тень. Непонятная. Теплая. Он даже на вид теплее, чем мои пальцы. Он, Рацио, воплощение надежды, своей идиотской запиской заставивший биться в Небытие снова и снова, пока рыцарь роз не подхватил его там на руку. Страшно. Вот теперь страшно. Руки начинают ходить ходуном, я задыхаюсь, но ничего не могу. — Эй, — обжигающе горячие пальцы ловят за подбородок. — Я могу наблюдать очевидную паническую атаку. Ты хочешь… Тепло его рук не дает думает. Можно только дернуться резким рывком вперед — и вцепиться ногтями в тело. В мышцы. Жаль, их не получится порвать. Жаль. Нет, это хорошо. Рацио живой, Рацио потрясающе живой, а мое тело — иссыхающее вместилище надежды на жизнь с легкой примесью удачи. Ничего. Ничего настоящего. Я не могу смотреть на Рацио. Нет, я могу только цепляться, непонятно за что, пока мне позволяют. Я могу заскулить от т е п л а, когда его руки сцепляются за моей спиной. Я хотел бы кричать, но не могу, я даже дышать не могу, и хочется, чтобы кто-нибудь спас, кто-нибудь пришел, но никто не придет, Авантюрин, больной ты ублюдок, соберись, пожалуйста, соберись… — Это тоже закончится, — шепотом говорит Рацио, только прижимая к себе ближе, и от собственной слабости тошнит. — Приблизительно так сказал один почитаемый мудрец. Эта фраза действует и в плохих, и в хороших ситуациях. И это пройдет. Даже сейчас он учит, Треокая Гаятра! Даже сейчас, в попытке утешить, из него рвутся знания, и невозможно не засмеяться, невозможно все-таки не закричать, до боли жадно впиваясь ногтями — в слабой надежды оторвать кусок плоти. .Оторвать не выходит. А крик заканчивается. А Рацио все так же не спешит отпускать. Терпит. Будто его терпение способно разрушить бесконечный круг боли. Разрушить у Рацио, может, и не выходит. Но у него все же получается разбить звенья этой цепи. Позволить сделать глубокий вдох. Позволить. Жить. Я могу дышать, а значит, у меня получится и расслабить пальцы. Только вот Рацио не отпускает сразу — можно украсть еще минутку его тепла. Жаль, что через минуту я вброшу в разговор всего одну фразу про Общество Гениев — и тепло между нами иссякнет. Пусть не привыкает.