На одну весну

Эмир идёт домой в отвратительнейшем настроении. Белая рубашка — хуй знает уже какого цвета, вся в грязи, в некоторых местах порвана, как будто его по асфальту тянули. Штаны не лучше. Красный галстук, этот символ школьного насилия и чиновничьего идиотизма, болтается на шее, как петля, только слабая — не задушит, а бесит. И, как на заказ, валит снег. Мартовский, мокрый, липкий, будто сама погода хочет размазать его по дороге. Он волочит рюкзак, не думая о тетрадях — в нём, кажется, только груз вины и боли. Как же он себя ненавидел. И сам виноват. Какой долбоеб признаётся в любви человеку, который гондонит всю школу, как заведённый? Ну да, Лёша всегда был мил с ним. Ну и что? И что, что именно к нему шёл, когда у него не шло по геометрии? Судя по всему — всё это была хуйня собачья. А «пидорство», как бы оно ни выражалось, Лёша простить не мог. И ладно бы просто послал. Так он ещё и, как сучка, распиздел всё, разнёс по школе, как шлюха ВИЧ. Вот и влетело Эмиру — не метафорически, а по-настоящему. В нос, по рёбрам, в живот. Если бы только он не видел, как тот же Лёша лабызается с их ёбаным старостой в каморке за актовым… Где, кстати, раньше сидели они. Где они с пацанами КВН гоняли, где ржали до икоты. Где было безопасно. Теперь — как плевок в душу. Может, надо было ещё в шестом усвоить: людей, не важно, парней или девчонок, не цепляют те, кто рядом, кто ласков. Им подавай тех, кого захочется задушить ночью подушкой. Таких, из-за кого потом спиваются и уезжают в Анапу зализывать психику. Может, если бы он тоже затыкал Лёшу, хлестал по самолюбию и врал в лицо — может, шанс бы и был. Но теперь снег лип на волосы, холод пробирал до трусов, а идти домой совсем не хотелось. Он знал, что там. И хуй бы с ним, с порванной формой. Но если слухи дошли до родителей… Тогда можно не думать, в чём он пойдёт завтра. Он, блядь, вообще никуда не пойдёт. Он с кровати не встанет. Если ещё останется в живых. — Эй! Кашокыч! — донеслось сверху. Эмир поднял голову. Из окна торчала физиономия — вытянутая, как лопата. Шаст. Антон. Младше, но выше, дерзкий, с харизмой на десятерых. Размахивал руками, звал в подъезд. Эмир не стал думать. Пошёл. Шаст ему всегда казался… надёжным, что ли. Тем, с кем можно помолчать. Может, потому что дружил с Ильёй. А Илья был почти родной. Когда-то. В последнее время — молчал. Не осуждал, не поддерживал. Просто исчез. Испарился. Ну и хрен с ним. Даже если ловушка — лучше уж так, чем увидеть мамино лицо, если она всё поняла. Подъезд встречает тёплой, затхлой сыростью. Типичный подъезд нарколыги: мятно-зелёные стены, расписанные хуями, тегами, именами, которые давно подохли. На лестнице — запах жареной рыбы, кроссовок и чьих-то соплей. Поднимается на третий. Дверь приоткрыта. Он входит, не разуваясь как следует. Просто скидывает рюкзак и ботинки, оставляя за собой мокрые пятна, как побитый щенок. — Заходи, чё встал как привидение, — донеслось из глубины. Голос Шаста был обыкновенный, спокойный. Будто снаружи не было никакого ада. Как будто ничего не случилось. Как будто у Эмира не фингал, а макияж, как будто его не пинали в живот, не называли «петухом» в коридоре, где он вчера ещё сдавал контрольную.— У меня чай. Ира притащила булки. Почти как в столовке, только не отравишься. На кухне было тепло. Пахло корицей, чем-то ванильным и лекарственным — сиропом от детства. Антон возился с чайником. На столе стояли кружки. Одна — с отколотым краем и надписью «Лучший папа мира». От этого немного сдавило внутри. На кухне еще сидел Илья и какой то незнакомы парень. Рыжий сгорбился над своим блокнотом, нависая над ним всем своим огромным телом и выводя что то заточеным как нож карандашом, но как услышал шаркающие шаги то тут же выпрямился. Услышав шаги, тот поднял глаза — и сразу встал. — Боже, Эмир… — выдохнул он и будто смутился. Но подошёл. — Кто это тебя так? — Неважно, — отмахнулся Эмир, но всё равно взглянул в его голубые глаза — Какие-то студенты с инженерного. Может, друзья Лёхи. У него их, сам знаешь, как мух. Илья вздохнул, молча подвинул стул. Эмир сел. Шаст поставил чай, булки, сам опустился рядом с незнакомцем. — Блин, Эмир, ты как будто под Камаз попал. — Ага, спасибо, — буркнул тот. — Прямо просветил. — Ладно, прости, тупо вышло. — Шаст потёр затылок. Потом, чуть тише: — Лёша — пидорас. Не ориентацией. По-человечески. Конченый. — Спасибо, — скривился Эмир. — А то подумаю, ты тоже с ним в коморке духовно общался. — Не, у меня вкус есть. И коморка — для бедных, — хмыкнул Шаст. Кивнул на незнакомого парня — Это Арсений. Друг мой, близкий. Арсений протянул руку. Спокойно. С какой-то почти театральной точностью. В этом было что-то… выверенное. Эмир пожал руку. Уважительно. По-своему. — Я тебя раньше не видел. Студент? — ГИТИС, между прочим, — Шаст аж светится от гордости. Арсений — просто кивает и улыбается. Лёгкая, почти ангельская улыбка. — ГИТИС? — Илья поднимает бровь. — А не далековато? — Я на каникулах тут, — мягко говорит Арсений. — Из общаги сбежал. Там орут, курят и репетируют. Одновременно. А тут чай. И булки. Это редкость. Эмир молча отхлебнул. Чай оказывается сладкий, с ромашкой и чем-то простым. Детским почти. А вот булочки с повидлом. Тёплые. Как будто напомнили, что жизнь бывает и другой. Они говорят ещё полчаса. Про хуйню. Про школу. Про то, как всё заебало. Болтали ни о чём. Как будто всё по-прежнему. И только в полдевятого он вспоминает про дом. Потом он глянул на телефон. Полдевятого. Обычно в это время — звонки. Паника. Сейчас — одно сообщение: «Домой. Живо.» Возвращаться не хотелось, но он — не хозяин квартиры. — Я тут, наверное, завис… Не пора мне? — тихо спросил он. — А? — Шаст взглянул. — Та не парься. Родителей не будет. Это вообще не их квартира. — В смысле? — не понимает Эмир. Дверь скрипит, и на кухню входит девушка в халате, с полотенцем, свернутым башней на голове. Ее Эмир знает — училась в их городском колледже, а раньше в его школе. Всегда на доске почета, в списках олимпиадников, в умах учителей. Когда Марина Анатольевна готовила его к исторической олимпиаде, она часто вздыхала: — Вот это была ученица. А сейчас что? Времена не те… Ирина Кузнецова. Легенда местного разлива. — Вот, — продолжает Антон, — мы уже почти год вместе живем. — А вы… — осторожно спрашивает шатен — Чего? — вскидывается Ира, одновременно с этим методично откусывая булочку. — Нет, конечно! Если бы его тянуло на таких прекрасных персон, как я, он бы не съехал от родителей в пятнадцать. Кстати, кто ты? Я на минутку в душ, а Тоха уже кого-то с улицы притаранил. Шаст, мне хватает твоего хахаля, который тут на две недели поселится, ты теперь ещё и братву тащишь? Она осматривает Эмира с выражением старшей сестры, у которой и без этого двое оболтусов жизнь портят, а тут третий нарисовался. — Я Эмир, — говорит он всё же, потому что если никто не скажет хоть слово, тишина всех сожрёт, как черная дыра. — А ты — Ира. Знаю. Марина Анатольевна все уши мне прожужжала, и заставила изучить все твои исследовательские работы. В её взгляде что-то меняется, как будто в карих глазах на секунду рассеивается вечная грозовая туча. — Боже, ты тоже историк? Олимпиадник? Кошмар. Удачи, брат. Маринка — это пиздец. Особенно в одиннадцатом — она тебя сожрёт с косточками. — Ира плюхается за стол, отпивает из кружки Шаста и вдруг замирает. — Стоооой. Так ты — Эмир. Блядь. У меня в универе про тебя базарят без остановки. Столько, что самих хочется временами в шкаф закрыть и забыть. Эмир поникает. Жизнь, как оказывается, не заканчивается на кухне. Надо будет как-то дальше ее жить. Но вдруг — тёплая ладонь Иры опускается ему на голову. Легонько треплет его волосы, словно он щенок, сбежавший с дороги. — Э, ты чего? Забей, серьёзно. Да, побить могут, но не больше. Если родители выгонят — переезжай ко мне. Я вот одного уже забрала, и тебе найду угол. Квартира большая, от бабки осталась. А если ты маринкин птенец — в школе тебя никто не сожрёт. Она справедливая, и пизды даст любому, кто попытается. Как минимум из преподов. — Ира говорит это с какой-то невозможной нежностью. — Поверь, милый, оно того не стоит. А сегодня можешь остаться у меня. Диван раскладной, норм. Макар, ты с нами? Илья кивает. Всё ещё молча. Весь вечер он рисует что-то в блокноте и украдкой смотрит то на Тоху, то на Эмира. Обычно он был балагуром, а сейчас будто потерял голос. Эмиру больно от этой перемены. Будто друга украли и подменили кем-то тихим. Но как бы там ни было, диван им постелили. Ира ушла спать в свою комнату, Арсений — в другую, где им с Антоном сделали постель, а сам Шаст остался мыть кухню. Пока всё это происходило, Илья надел огромную футболку Иры — девушки почему-то вечно предпочитали одежду в десять размеров больше. Эмир же получил домашний комплект от Антона — тоже великоват, но лучше, чем школьная форма, пропахшая страхом и кровью. Ира ещё и в душ его погнала, а потом обработала ссадины спиртом. Было неудобно принимать заботу от почти незнакомого человека, но в груди горело что-то, похожее на благодарность, заткнутую тряпкой боли. — Эмир, — неуверенно говорит Илья, когда тот выходит из душа, мокрый, в шортах и футболке, в которой можно потеряться. — Эмир… прости. — А? — переспрашивает он, вытирая волосы. — За что? — Мне просто было страшно, — Илья мнёт край одеяла, не глядя на него. — Когда начали слухи распускать… я даже, наверное, немного обрадовался. — О, вот как? — голос Эмира полон яда. Такого, что можно травить и людей, и надежду. — Ну, рад за тебя. — Нет, не так! — Макар резко вскидывается. — Я не в этом смысле. Просто… я с пятого класса тобой восхищался. Ты же пиздец какой умный, сильный, харизматичный. Олимпиадник, золотая медаль, бокс, КВН. Я туда только из-за тебя и пошёл. Эмир замирает. — Когда Тоха рассказал про Арса… я начал думать о себе. Но ты тогда со Светкой был, потом что-то между нами словно… отдалилось. И мне стало страшно. Мы вроде друзья, но не близко. Я обрадовался, потому что типа — всё, теперь можно не думать, кто ты. Но потом… блядь. Такие они все мрази. Я хотел морды бить. Правда. Всем. Сабурову, Лёхе, этим гнидам с инженерного. Он замирает, переводит дыхание, смотрит. — Прости, Эми. Прости. Я… Бляяя, такой еблан. Именно сейчас. Эмир подходит. Склоняется над ним. В тусклом свете его глаза — два ледяных осколка, в которых дрожит огонь. — У Светы и Лёхи тоже голубые глаза. Удивительно, — шепчет он. — Но ты сейчас выглядишь, как котёнок перед тем, как его утопят. Обычно так выгляжу я. Он говорит это почти неслышно, как будто обращается не к Илье, а к чему-то невидимому между ними. В комнате повисает вечность. — Ты не еблан, — говорит Эмир наконец. — Ты просто испугался. Все боятся. Он садится рядом, не прикасаясь, просто садится. Между ними почти нет расстояния, но это почти весит как килотонна. В комнате пахнет лавандовым шампунем Иры, булками и спиртом. Илья опускает голову. — Света бросила меня в день рождения, — выдыхает Эмир. — Не виню её, право её. Просто… мне не везёт с голубыми глазами. — Прости, — шепчет Илья. — Не лучшее время для признаний. — А я даже рад. Я думал, ты меня избегаешь. Что я тебе отвратителен. А оно вот как. Они молчат. Потом Илья осторожно кладёт голову ему на плечо. Как будто пробует: можно ли? Эмир не двигается. Спина прямая, будто если расслабиться — рухнет весь мир. Но не уходит. — Я не знаю, что тебе ответить, Илья, — сипит он. — Мне плохо. Очень. Я бы не хотел, чтобы ты стал моим обезболивающим. Это не любовь. — Это тебе решать, — так же тихо отвечает Макар. — Но тебе же шестнадцать. Не лучшее ли время ошибаться вместо того, чтобы любить? Я буду счастлив, если хотя бы на одну весну избавлю тебя от боли. Он чуть поворачивается, оставив голову на плече Эмира, но так, чтобы заглянуть в глаза. — Арс старше Шаста на семь лет. Это неправильно. Не потому что у них обоих хуй, а потому что ему пятнадцать, а тому двадцать два. Но ты бы знал, как он счастлив. Я боялся, очень. Но Арс хороший. А Тоха его любит — до истерики. Так что… разве счастье перестаёт быть счастьем, если оно не вписывается в адекватность? Эмир долго смотрит в эти тёплые, до безумия печальные глаза. Слишком много чувств, слишком мало сил. Он уже давно перестал понимать, кто он. Тогда, когда впервые подумал, что кривой нос Лёхи — его привлекает. А сейчас, когда вот эти глаза, губы, руки… он и вовсе не соображает, кто целует кого первым. Но целует. Осторожно касается носом, а потом губами. И Макар отвечает сразу. Горячо, с повидлом на губах и жадностью в руках. Они падают на кровать. Целуются. Задыхаются. Остановятся — только чтобы вдохнуть. Может, в этот раз голубые глаза не потащат его на дно. А станут васильками на солнце. Кто знает. Кашоков только надеется, что не вырвет их с корнем и не сожгёт. Больше ему и не надо.