my rainy friend

Джиншик очень любил дождь какой-то непонятной любовью. Наверное, из-за его атмосферы. Небо тогда покрывала тяжёлая серая пелена, не сулившая приятной для кого-то погоды ближайшее время точно, а продолговатые капли заполоняли всё пространство, и не было им конца и края. Долетая до земли, они покоились на ней, собираясь в лужицы. Некоторые, в том числе и Хам, отдали бы всё, чтобы иметь хоть малейшую возможность попрыгать по тем лужицам с такой непринуждённостью, от которой все заботы и тревоги переносились на второй план, едва ли не на последний. И при всём при этом было бы кстати хотя бы не так часто ловить на себе тяжёлые осуждающие взгляды других, мнение которых, к несчастью, всегда казалось куда важнее, чем своё собственное. И да, простым мимопроходимцам было по большей части всё равно, их взгляды не были такими тяжёлыми, какими их видел Хам. В этот вечер хотелось посмотреть или почитать что-то такое чувственное и трогательное, что берёт за душу и оставляет на ней неизгладимый след на всю жизнь, и как же погода гармонировала с таким настроем. А может, Джиншику нравилось это явление природы потому, что значительная часть жителей их шумного города отсеивалась, завидя угрожающие тучки, стремящиеся к ним издалека. Осмелившаяся выйти оживлённая толпа же превращалась в торопливых и, главное, молчаливых беглецов до ближайшего укрытия или своего дома, с распростёртыми объятиями встречающего их с согревающей чашкой кофе, чая, а может и горячего шоколада, если повезёт. И ведь никто им не запретит поглощать все эти приятности, не покидая уютного спального места. Многолюдность никогда не привлекала Хама, и именно в такую погоду было здорово выйти на улицу, не встречая по пути громких взволнованных людей: с дождём все отчего-то становились молчаливыми и отстранёнными. Повсюду царили такие заманчивые для души безмолвность и умиротворение. Джиншик искренне не понимал, зачем укрываться под зонтиком или дождевиком, что-то неимоверно исцеляющее было в том, чтобы подставиться под морось и стать как будто немного ближе к природе, поэтому он не носил их с собой. Конечно, если не шёл ливень, всё-таки до фанатизма не дошло. Но если чуть-чуть моросит, зачем бояться промокнуть? Вот и сегодня выдался такой приятный вечер, наполненный такими неяркими красками. Зато глаза отдыхали в отсутствии яркой палитры вокруг, даже слишком — то и дело бросало в дрёму в полумраке комнаты. Джиншику угрожало очень долгое пребывание в мире сновидений с раннего вечера до самого утра. Чтобы взбодриться и не терять драгоценное время, пребывая в состоянии отключки, он по обыкновению своему вышел к неоновым вывескам магазинчиков неподалёку от дома, которые, кажется, служили единственным источником света на улице. Всё-таки это был не центр города. Изредка лишь пробегали мимо люди, закончившие свою работу на этот день и обременённые тем, что пока не приобрели машину, чтобы не мокнуть сейчас и с комфортом добираться до родного места для честно заслуженного ими отдыха. Наконец запахло землёй после дождя, а не пылью, которую на данный момент дождь наглухо прибил к земле. Вечерняя прохлада тоже сыграла свою роль. Было свежо. Солнце, конечно, тоже хорошо, но не когда оно бесперерывно палит весь день до позднего вечера. Хам трудно переносил жару, и оттого лето не казалось ему столь привлекательным временем года, только лишь дожди скрашивали эту пору, они буквально были глотком свежего воздуха. Становилось легче и физически и морально. Отяжелевшие капли причудливо отскакивали от тёмной красивой макушки, будто забирали с собой все тревожные мысли, не оставляя в голове ровным счётом ничего. Под их нелёгким натиском Джиншик неспешно дошёл до ближайшего козырька какого-то заведения, название которого не хотело выдавать себя — никакой таблички, графика работы или вывески. Может, оно вообще было навсегда закрыто, а теперь только укрывает таких, как Хам, бродивших от нечего делать охотников на приключения. Но тут идиллия явно нарушилась, в вечерней тишине нельзя было не уловить звук, отдалённо напоминающий бубнёж. Источник также не составило труда распознать по светящемуся экрану телефона, выступающего в роли фонарика его владельцу. Внезапно появившаяся заинтересованность мигом вытеснила все остальные чувства по типу страха и присущей ему стеснительности. Кто-то незнакомый разгуливал в их маленьком райончике, где многие друг друга знали, и неосознанно нарушил его спокойствие. Поразмыслив, Хам смягчился — тот же не делал ничего незаконного и был предельно тих, наверное это он становился таким чутким в моменты ощущения душевного равновесия. Скука и убежавшие прочь осмысленность и здравомыслие в разбушевавшемся Джиншике заставили его пойти в ту сторону. Интересно же было, он просто пройдёт мимо как ни в чём не бывало, но зато увидит этого человека. Поравняшись с ним, именно с ним, поскольку это был парень, судя по голосу, путешественник замедлился ещё раза в два, тем самым глупо выдав себя. Но он никак не сдался, делая вид, что очень внимательно рассматривает близлежащие улицы. Если уже начал привлекать внимание, то отступать точно нельзя. И хоть бы учёл, что сквозь огромные капли, закрывающие весь обзор, ничего нельзя разглядеть даже на расстоянии вытянутой руки, ни о каких улицах и речи быть не может. Незнакомец, по всей видимости (а если быть точнее, слышимости) включил неизвестную Хаму песню на самой минимальной громкости и оказывается пытался повторить рэп партии оттуда. Делал это развлечения ради, может из-за скуки, но выходило очень даже неплохо. Было в этом пареньке что-то такое по-простому крутое, говоря своими словами. Из-за излучавшей от него энергии больше не бросало в сон, а Хаму стало интересно услышать его любимые песни в исполнении этого музыкального гения. Наверняка он занимается чем-то подобным, не спрашивайте почему Джиншик так решил. Теперь включилась достаточно популярная песня и Джиншиком любимая до чёртиков, от минуса которой уже бросало в грусть и тоску. Хам хотел, чтобы она сейчас же затихла. Не хватало ещё одного повода глупо всплакнуть в этот прекрасный вечер, только для этого и начавшийся. Только не здесь, не при ком-то. Он ожидал, что вот прямо сейчас голос неподалёку произнесёт что-то вроде: «Не то...», и переключит – настроение песни, по мнению Хама, парню не соответствовало – а нежеланная в данный момент мелодия стихнет. Но нет ведь, и даже здесь незнакомец решил не уступать своим навыкам и не расслабляться, всё же с пением он был серьёзнее и получалось у него сейчас куда лучше. Его, казалось бы, не смущали ни плохая погода (только при Хам Джиншике не называйте дождь плохой погодой), ни обстановка в целом. Как будто так и должно быть. Словно загипнотизированный, Джиншик игнорировал нарастающее с каждой секундой напряжение в воздухе из-за усиления ветра и иногда только смахивал с лица надоедливые дождинки, которые так нахально скатывались и щекотали, словно игрались или вообще посмеивались, гордые тем, что Хаму от них не скрыться. А между тем тот парень совсем разошёлся, круто мотая головой и здорово жестикулируя руками, оттого совсем не замечал он наблюдающую за ним пару глаз. В ход пошли и высокие ноты, вот что-что, а их затейливое такое исполнение, в котором мастерство граничит с простым развлечением с целью посмеяться над самим собой, было чересчур неожиданным. Незаметно пришло осознание того, что этот момент всё-таки немножко личного характера, и Джиншику бы не сильно понравилось, если бы за ним так наблюдали, жадно и не скрываясь. Как одержимый сталкер. Но с другой стороны... Он на улице, в своём райончике, значит может быть где хочет и когда хочет, так? Как быстро пришла идея заявить о себе, так быстро и убежала прочь. Джиншик простоял бы так ещё долго, вслушиваясь в откуда-то знакомые мотивы и слегка озорной, но, по секрету, манящий голос; в английские слова, проговариваемые с такой лёгкостью, хорошо выученные и натренированные... Но как же это мило выходило, с каким великим усердием это выполнялось. Однако любой момент имеет обыкновение заканчиваться, в случае Хама это произошло ещё и внезапно. По какой-то неизвестной причине он не обратил внимания на непродолжительное затишье вокруг: уже свыкся или, может, всегда его придерживался и желал. Приглушились и звуки от выпадающих тоненькими ручейками осадков. И кое-что всё же не ускользнуло от ушей, а как иначе: за весь сегодняшний и очередной тоскливый день к нему впервые обратились. — А ты чего здесь... и без зонта...? – наконец подал голос объект его наблюдения. После каждого слова следовала недолгая, но всё же пауза. А этот тип, похоже, впервые за день к кому-то обращался. Или всему виной непогода, из-за которой многие вели себя как приторможенные? Не прошло и дня, Джиншик смог разглядеть его получше. Это был высокого роста парень в брендовом спортивном костюме. Из-за оранжевой бейсболки, небрежно надетой козырьком назад, выглядывали блондинистые волосы. И как же в такой-то ситуации не сказать про его зонт, важный ведь аксессуар, тем более сейчас, дополняющий этот занятный образ. Зонт был достаточно большой (зачем-то Хам отметил для себя, что они оба поместились бы под ним), чёрный, но с мелким белым рисунком. Вот рисунок уже нельзя было рассмотреть: вся поверхность была размыта и залита задержавшимися капельками, как подтверждение того, что зонт надёжно укрывал своего владельца. Так вот чего он так распелся, как будто его очень даже комфортно находится посреди этого хаоса. Первую часть высказывания Джиншик воспринял не как простой вопрос и оттого едва ли не вспылил. Его сейчас осуждают за то, что просто смотрел? Если поймали, он будет защищаться, чтобы не было так неловко. — А мне запрещено здесь.. – чуть было начал Джиншик почти одновременно с незнакомцем, но не распознав в его тоне никакого наезда, продолжил вполне нейтрально и коротко. – Дома зонт. — Дождь уже как три дня, не переставая, льёт. Странно, зная, что он идёт, выходить без зонта... Хотя мне ли о странностях говорить. Сам договорился с другом встретиться, но уже не уверен, что он вообще явится. И всё равно стою, жду и... – Хорошо, точнее не очень, но зачем эта информация Хаму? У незнакомого, видимо, уже язык развязался, так пускай получает ответную информацию. — И выступаешь, да, – как-то само вылетело у Джиншика, тем самым он и закончил мысль за её первоначального владельца. Надо же было что-то выдать. — Ой, я думал, ты только подошёл. Скучновато было, извиняюсь, я помешал? – самым спокойным голосом в мире был произнесён ответ. Но как же блондина выдавали в ту же секунду взметнувшиеся чуть ли не до кепки красивые брови, темнее по цвету, чем волосы. Стояли они на не совсем близком расстоянии, больше увидеть не удалось, хотя этого было предостаточно, чтобы выявить его крайнюю неловкость и смятение. — Порядок. Хорошо получается, кстати. Занимаешься? – кратко выразился Хам, уходя от вопроса и задавая встречный, давать ответ он и не собирался. — Да так, балуюсь. Состою вместе с друзьями в музыкальном клубе нашего универа, иногда и до каверов дело доходит. — О, такая же ситуация, только у меня кружок. Пару раз в неделю собираемся вместе, а вы как часто? Довольный тем, что ему удалось разговорить Джиншика парень, наконец, представился. Пора бы уже. Затем Пак Сэын поведал относительно долгую и занимательную историю о своей студенческой жизни, хотя ему вроде как задали конкретный вопрос, требующий краткого ответа. Однако как только он начал говорить, его уже было не остановить. Благодаря такой резко проснувшейся оживлённости и вовлечённости Хам и Пак узнали, что их учебные заведения находятся не так далеко друг от друга. Не говоря уже и о том, что они оба живут в одном районе, вот это совпадения. Так и не начавшаяся из-за кое-кого перепалка переросла в такую беседу, которая объединяет лишь двух старых знакомых. Такие знакомые встречаются изредка, но никогда не испытывают меж собой неловкости (может быть только первые минуты), обмениваются друг с другом новостями в общем. Суть разговора частенько терялась, но это ни сколько не озадачивало двоих. Они словно вчегда учились и жили вот так бок о бок. По крайней мере, в эту секунду у них очень убедительно получалось это имитировать. Через несколько минут оба уже знали кто где и с кем учится, на какой специальности, сколько братьев и сестёр у каждого, какая у кого любимая еда и прочая база, которую, как правило, узнают при знакомстве. После нескольких фактов о Сэыне Джиншик удивлённо одними лишь губами произносил: «О, совпад.», что не осталось незамеченным. Сэын не мог объяснить, почему всякий такой раз он расплывается в неконтролируемой ничем улыбке. Он бы не объяснил и сейчас. Такие по неизвестной причине раскрепощённые и открытые в этот день, они уже не сдерживали смешки, своеобразные шутки, чтобы оба знали, с кем имеют дело. И ни один не реагировал презрительно на пробудившуюся в ком-то весёлость и дурачество. Дождь, казалось бы, поубавил свой пыл и последние минут десять только моросил и особо не напоминал о себе, в этом они с Джиншиком были схожи: секундное раздражение как рукой сняло и Хам наконец расслабился рядом с Сэыном. По предложению кого-то (они уже не помнят кого именно, что подчёркивает иллюзорность того дня) новоиспеченные приятели перебрались в более удобное место – туда, где ранее был Сэын. Позже окажется, что этот кто-то поступил разумнее некуда. Туда вода проникала не так сильно, как если бы они просто простояли без ничего на улице. Этот козырёк был пошире и окрашен в синий цвет. Здесь даже посидеть можно было. Дабы не упустить момента, Сэын опустился рядом с Джиншиком. Их ноги почти соприкасались, если бы не сумка Хама между ними, в ней покоился телефон, о существовании которого он напрочь забыл. Не помогал вспомнить даже Пак, то и дело перекладывающий свой мобильник из одной руки в другую с включенным экраном, чтобы иметь возможность видеть дальше своего носа. Избегая зрительного контакта, или не желая поворачиваться в сторону нового временного друга (надеется, что так оно и будет), Джиншик привлёк к себе ещё больше внимания. Эх, а так хотелось свести его к минимуму... Сэын был не из тех, кто теряет время понапрасну. Взгляд ненароком зацепился за взъерошенные тёмные волосы, точёный профиль, будто только сошедший с обложки популярного журнала, немного приподнятые уголки губ всё то время, что они друг друга знают; затем он опустился и Пак смог на себе ощутить лёгкую дрожь чужого тела, настолько она была заметна. Только сейчас он понял, что Джиншик уж очень легко одет для вечерней вылазки. И уже было открыл рот, чтобы об этом сказать, как его прервал мощный раскат грома. Небольшие вспышки молний замигали, как индикаторы, оповещающие о том, что нужно немедленно разойтись по домам. В то время как Сэын уже вскочил со своего места, Джиншик вообще никак не реагировал на все те знаки, что ему подавали. Нежелание уходить было сильнее, чем светлый разум, к сожалению. И тут внезапно повеяло холодом, даже блондин поёжился от такой резкой смены температуры. Снова забарабанили по крышам тяжёлые капли, но теперь с такой яростью и мощью, какой не встречалось этим летом ни разу. Озверевшие дождинки и в новом укрытии добрались до парней, так как проникали во все открытые пространства. — Пойдём, я провожу тебя дома, – предложил Сэын голосом громче обычного, беспокоясь о том, чтобы его услышали. — В этом нет необходимости. – Сказал как отрезал. — Посмотри в чём ты, вдобавок без зонтика. Ты как дойдёшь-то? – никак не понимал Сэын. — Всё в порядке, но я просто не привык, чтобы меня провожали. — Привыкай, милаш, – насмешливо ответил на эту чрезмерную серьёзность младший. Хаму, неизвестно почему взволнованному, вообще было не до смеха. Он очень сожалел о том, что не так близок с Паком, ведь тогда бы он точно щёлкнул его в макушку за такое. Ничуть не медля, Сэын вручил Джиншику его сумку, затем ненавязчиво взял за руку и открыл свой зонт, заботясь о том, чтобы они обы были прикрыты. Между тем шум только нарастал, а атмосфера накалялась с каждым грохотом. Водяные копья неистово хлыстали по лицу, ногам и рукам, тем самым демонстрируя великую силу стихии и её некое превосходство. Не видя никаких возражений, Пак уже покрепче ухватился за чужую руку и рванул дальше по улице. Бедному старшему ничего не оставалось, кроме как равняться с ним. Перспектива упасть куда-нибудь в лужу, если он оторвётся, или промокнуть до нитки, не выглядела привлекательной. — Кстати, у меня дом в другой стороне, если ты не видел, откуда я к тебе подошёл, – как бы между прочим заметил Джиншик. — Виноват, – сказал пристыженный Сэын, резко разворачиваясь в противоположном направлении так, что Джиншик, которого чуть не занесло, наконец поравнялся с ним. – Веди, куда надо. Хам почувствовал себя ещё более обескураженным, когда увидел Пака, самодовольно улыбающегося от того, что смог провернуть такой трюк, и тоже позволил себе наглость – схватил его кепку и в движении, оттого и неумело, нацепил её на себя, ожидая наконец первые для себя увидеть раздражение младшего и просьбу вернуть. Но так как Джиншик мало что знал о Сэыне, он не ожидал услышать в ответ на его проделку лишь весёлое: «А тебе идёт! Можешь пока не отдавать.» Несмотря на разбушевавшуюся, прямо как Джиншик и Сэын, погоду, они неожиданно для обоих перешли на смех, осознавая своё пробудившееся сегодня ребячество. Все заботы и думы о завтрашнем дне отбросились сами по себе, было только здесь и сейчас. Происходит ли это у всех на автомате в моменты абсолютного беззаботного счастья? Возможно. И нет, сами они об этом не думали, как и о том, что могут поскользнуться, и ещё о многом другом... Моментами приходилось жмурить глаза и пытаться спастись от настойчивого потока осадков. Лило как будто бы со всех сторон, и Сэын понятия не имел, какую защищать зонтом, поэтому беспорядочно перемещал его, вызывая хохот вперемешку с возмущениями у Джиншика. Громкие возгласы заглушали только гремящий гром и ослепительные вспышки, которые были способны хоть на долю секунды усмирить двоих. Парни вздрагивали, а после переводили взгляды друг на друга и прыскали от смеха со своих напуганных лиц. Главная улица сменилась другой, поменьше, но сейчас даже она, такая пустынная, казалась ещё длиннее, протяжённее, шире. Бежать с малознакомым человеком за руку до своего дома? Звучит как безумие. «Да не безумен кто» – размышлял Джиншик над тем, что сейчас происходит. Он вспомнил о безобразно надетой на нём кепке Сэына, которая чудом ещё с него не слетела куда-нибудь на мокрую траву или в грязь, и довольно поджал губы вверх, отказываясь разоблачать удовольствие от вот таких проделок. — Красивый такой, – вполголоса выдаёт Пак, скорее всего для себя, осторожно поглядывая на Хама из-под длинных ресниц и совершенно не разбирая того, сказал ли он это вслух или это сумасшедший круговорот мыслей у него в голове. — Спасибо? – вопросительно протянул Джиншик после того, как хмыкнул от такого же непонимания. А вдруг Сэын сказал это не про Джиншика? В таком случае Хаму будет ещё больше неловко, только в сто раз больше, чем на данный момент. Он не хочет казаться другим слишком самоуверенным. — Да ладно, небось часто такое говорят, да? Сто процентов от поклонников проходу нет, – уверенно заключил Пак, пока его собеседник, округливши глаза, прикидывал, когда это они в разговоре свернули в такое русло. — Набиваешься в их ряды? – Джиншик звучал уверенно, но при этом слишком мило улыбался, быстро озираясь по сторонам. — А что, если да? В первом ряду, разрешишь? — Из-под намокших волос было видно, как глаза улыбались и выражали самые что ни на есть честные мысли. Этот человек вызывал противоречивые чувства, он был похож на чуткого и собранного, когда укрывал от дождя, а оттого довольно серьёзного. Но вот он вдруг начинает бросаться словами, которые легко можно принять за флирт, если вы такие же легковерные, как Хам, и в такие минуты серьёзность – полная ему противоположность. Теперь он походит на какого-то дурачливого мальчишку со двора, лет так на пять-семь младше, чем самому парню сейчас. Пускай Сэын и дальше думает, что самый умный. Видимо, мысли Джиншика сотворили с Сэыном что-то, и лучше бы он ничего и не думал, потому что тот стал недоверчиво поглядывать на Хама, решившись, он открыл, наконец, рот: — Погоди, мы плутаем между дворами слишком уж долго, и у меня возникает ощущение, что мы либо бегаем кругами, либо ты меня не туда ведёшь. Джиншику теперь не нужно было скрывать свою глуповатую улыбочку, впервые она предстала перед Сэыном, и он сразу понял, что его очень жестоко облапошили, вдобавок таким наглым образом! Значит всё это время он насмехался над ним, когда он из только хороших побуждений провожал его? — Я не пойму, ты не хочешь идти домой? А стоило бы – с тебя одежду хоть выжимай, а тут ещё и ветер поддаёт. Даже мне холодно, хотя нарядился нормально. – Звучало так поучающе и непонимающе, Пак правда недоумевал. Что вообще у этого Хам Джиншика в голове? Эх, если бы там сейчас было что-то, кроме желания здорово повеселиться. — Извиняюсь, не смог удержаться. Теперь не так фанатеешь по мне? – продолжал лыбиться Хам, и поэтому говорил беспорядочно, сокращая слова в окончаниях. – Всё, сейчас повернём налево и назад, там мы уже были, и будет мой дом. — Куда мне деваться от твоих чар. Давай, показывай, закончим, что начали. Ну как можно на него обидеться? Его щенячья игривость имела свой шарм, который не мог вызвать ничего, кроме восхищения. Простое игнорирование его будет слишком жестоким и суровым наказанием для всех. Такое существо, как Джиншик, будет непременно расстроено. У Сэына совсем не выходило сделать вид, что он дуется, и руки своей от Джиншика он не отпустил, наоборот держал всё крепче, видя как развеселился его новый... товарищ? Насупился здесь только Хам, и когда он всё же приволок Пака к месту назначения, Сэын несколько раз проморгался, не совсем веря в происходящее – Джиншик наигрался и привёл их куда нужно. Сейчас он стоял и не выражал своим видом ничего, хотя должен был, наверное, скорее бежать домой греться – было видно, как он подрагивает, стараясь неуловимо проверить, насколько замёрзли его руки. Ему необъяснимо сильно понравилось просто плыть по течению и дурачить Сэына, непонятно почему. Он был благодарен, что Пак-самый-талантливый-Сэын стерпел все выходки Джиншика. Хотя, ему всего навсего желалось лицезреть то, как Пак Сэын в изумлении чуть ли не подбрасывает свои брови вверх. Такая бурная реакция забавила Джиншика и только подталкивала его сейчас к тому, что он лишь улыбался Паку, который одним взглядом умолял уже наконец вернуть его кепку и отпустить его домой. Улыбочка стёрлась вместе с громким и неожиданным «бабахом», заставившим Джиншика отскочить прямо к Сэыну. Последовало ещё несколько неперестававших долбить звуков. Пока Джиншик отвлёкся на них, Сэыну не составило труда приблизиться и забрать свою вещь. — Какой же ты холодный, – заметил Пак, ужасаясь. – Топай домой. — Но я не замёрз, перестань, – сказал Хам так, будто Сэын его обламывает, и протянул руки навстречу ему с проверкой, – Ты тоже не самый тёплый, – заключил он, задерживая руки на плечах Пака, и видимо, не хотя их опускать. Он спускался к кистям, и Пак уже не спорил, а лишь наблюдал за своеобразной игрой Хама, правила которых он придумывал как будто бы на ходу и знал только он сам. Однако Сэын вынужден был насторожиться и слегка встрепенуться, когда его новый друг дошёл до шеи и, касаясь ладонью и её тыльной стороной, оценивал, морща лицо и смешно изгибая брови. Уже знатно пострадавший от джиншиковых чар, Сэын посмотрел на него с видом: «Что ты творишь вообще?!» — Всё, прости, я пошёл. Давай хотя бы обнимемся на прощание? – Джиншик вроде бы даже опомнился и говорил как обычно, как будто он только что не щупал Сэына своими ледяными руками, которые Паку захотелось непременно согреть. Сэын опять же смирился и снова приблизился к Джиншику, заключая его в неловкие первые их объятия, пронизанные холодком и стекающими с ребят такими же холодными капельками дождя. Когда Сэын уже не видел лица Джиншика, тот скинул свою маску простоты и хитро заулыбался – Хам снова обыграл Пака, заставив самому его обнять. Сэын поглаживал по его спине в тихой и боязливой попытке разогнать тепло, по всей видимости, только он один и волновался о том, чтобы Джиншик был согрет. Сам Джиншик хоть и удивился такой внезапной близости, но виду не подал, конечно же. Поначалу руки не знали, куда себя деть, но позже они приклеились так, что с первой просьбы и не оторвёшь. Всему виной пришедшее осознание, оно казалось сейчас скорее глупостью. Джиншик не понимал, что сейчас делает, и когда его сегодняшние проказы пронеслись в памяти короткими, но смущающими эпизодами, он был готов залепить себе в лоб так, чтобы не вспоминать о своём легкомыслии. Очередной удар грома сделал всё за него – как же настроение природы гармонировало с его внутренним состоянием. Сэын, надо отдать должное ему и его заботе, увидев эти метания, ошибочно посчитал, что Джиншик боится грозы и грома, поэтому прижался ещё ближе. Почему-то никто не посчитал нужным разрывать эти объятия и вместе с ними возникшую связь. Вроде уже и не так холодно, и обстановка снаружи не гнетущая – здесь-то очень даже тепло и приятно. На самом деле, Джиншик не боялся ни грома, ни гроз, скорее он боялся неожиданностей, которых сегодня было особенно много. Поэтому сейчас его пугала, может быть, только сложившаяся вокруг них атмосфера – остальные звуки как заглушили, а тяжёлые вздохи стали теперь ещё громче и с каждой секундой делать их стало тяжелее, всё-таки непривычно, и страшно, и странно оттого, что неловко... В данный момент Джиншик страшился того, что Сэын его сейчас поцелует. Да, именно поцелует, ему казалось, что всё вело к этому, и атмосфера была вроде как даже подходящей. Непонятно, как он пришёл к этой мысли, он только посмеялся над ней, почти незаметно округлив глаза от понимания невозможности такого исхода. Даже страх не помешал ему держаться за него ещё сильнее с новой силой, как будто они старые друзья, которые не видели друг друга сто лет. Джиншику просто нравилось, он ничего не мог с этим поделать. Сэын, надеявшийся на короткое прощание как у всех, то есть лёгкое объятие, но получивший это, снова расстаял. Значит ли всё происходящее, что он теперь особый фанат Джиншика? Это ещё лучше, чем первые ряды. Наплевав на всё, он обхватил Хама так, словно он вот прямо сейчас вспорхнёт и улетит, как самая красивая и яркая бабочка в его жизни, не оставив после себя даже номер телефона или любую контактную информацию для их дальнейшей связи (а она обязательно должна быть)! Вспоминая, как не так уж и давно Джиншик застал его за пением, а потом одурачил его, когда он просто хотел довести его до дома, он не захотел отпускать это. И вроде бы произошло не совсем многое, но Пак чувствовал себя, как в тех самых короткометражных фильмах, где действия происходят очень быстро и внезапно, а атмосфера трепета от мимолётных взаимодействий героев не сходит от начала и до конца. А в конце многих обычно ждёт опустошение из-за того, что всё закончилось, а герои стали любимыми и близкими. Сэын не желал подобного конца. Что же касается Джиншика, его тоже посещали мысли, схожие с сэыновскими. Он терпеливо ждал, когда хватка Сэына ослабнет, но так и не смог дождаться, взяв ситуацию в свои руки. В последний, а если лучше крайний раз потрепал его плечи, сводя жесты к менее рискованным. В голове опять нарисовалась картина того, как его целуют. — Давай я дам тебе свой номер. Нет, опустошения не последовало, лишь надежда на будущие встречи. Подписывая новый контакт и добавляя в конце смайлик горящего сердца, Пак Сэын ничуть не колебался и продемонстрировал это Джиншику, который всё-таки подуспокоился и сейчас одобряюще и счастливо улыбался, а не глупенько лыбился. И наконец фраза: — Спасибо, что проводил и укрыл! И ещё согрел... – И Сэын нисколько не жалеет, слыша излюбленный голос и видя теперь уже серьёзный и полный благодарности вид. В ответ парень в спортивном костюме отправляет воздушный поцелуй, в шутку посланный со всей силы, что несомненно вызывает приятное волнение у Хам Джиншика, уже поднимавшегося по лестнице. Теперь и Джиншик, кажется, фанатеет по Сэыну. Джиншик очень любил дождь какой-то непонятной любовью. Он почти не носил зонта и не понимал смысла дождевиков. Но почему-то в тот день он был не против того, чтобы один блондинистый парень укрывал его своим зонтом, а потом и вовсе мило прижимал к себе, спасая Джиншика от его же любимой погоды.