Запретный фотосинтез

Дверь в комнату №924 была обычной, деревянной, с потёртой краской и слегка поцарапанной поверхностью. Над ней белели аккуратные чёрные цифры — "924", выведенные ровным шрифтом. Когда дверь открывалась, взгляду открывалось небольшое, но уютное пространство. Потолок был выкрашен в белый цвет, без узоров, лишь с едва заметными трещинками у люстры. Стены — светло-фиолетовые, чуть выгоревшие от времени, но всё ещё сохранявшие мягкий, почти лавандовый оттенок. Под ногами расстилался коричневый линолеум в мелкую крапинку — местами потертый, но чистый. Освещение обеспечивали две лампы: одна висела у входа, другая — в дальнем конце комнаты, над кроватями. Их свет был тёплым, чуть приглушённым, создавая атмосферу камерности. В глубине комнаты стояли две кровати— по одной у каждой стены. Левая была уже застелена: аккуратное серое одеяло, подушка в тёмно-синей наволочке, край простыни аккуратно заправлен. Правая пока пустовала — голый матрас, без белья, лишь с одиноким сложенным одеялом в изножье. Рядом с каждой кроватью располагались небольшие тумбы — деревянные, с выдвижными ящиками. У противоположных стен стояли два рабочих стола. Первый (видимо, занятый) был заставлен вещами: закрытый ноутбук, настольная лампа с гибкой ножкой, аккуратная стопка тетрадей, чёрный пенал и портфель, прислонённый к ножке стула. Второй пока был пуст— лишь тонкий слой пыли на гладкой поверхности. Над столами, на стенах, были прикреплены узкие полки — по две с каждой стороны. На одной из них уже лежало несколько книг и пара ручек. В углу у входа, почти незаметно, притаился небольшой холодильник — старый, но работающий, с едва слышным гулом. На нём стояла пластиковая корзина с чашками и пакетиками чая. А у дальней стены возвышался громоздкий шкаф — двустворчатый, с потертыми ручками. Одна его половина была приоткрыта: внутри висела пара футболок и джинсы. Общее впечатление о комнате складывается только одно. Комната казалась тихой, почти стерильной — ещё не наполненной жизнью, но уже готовой принять нового обитателя. Здесь пахло свежей краской, деревянной мебелью и лёгким ароматом стирального порошка от чьей-то постели. Оставалось только разложить свои вещи… и понять, каким станет это место через месяц, семестр, год. Комната в общежития встретила Григория тишиной и полумраком — узкое пространство с фиолетовыми стенами, пропахшее свежей краской и пылью. Григорий замер на пороге, сжимая в руках чемодан с потрёпанными уголками. Высокий, худощавый, он казался ещё более угловатым в рассеянном свете из окна. Волосы — шатеновые, слегка отросшие, — беспорядочно торчали в разные стороны, будто он только что встал с кровати или провёл полдня, склонившись над книгами. Карие глаза, светлые, почти прозрачные на смугловатой коже, медленно скользили по комнате, оценивая каждую деталь. Тонкие, почти изящные брови то и дело сдвигались — то ли от раздумий, то ли от лёгкого напряжения. Одежда выдавала в нём человека, не гонящегося за модой: простые коричневые штаны, чуть мешковатые, белая однотонная футболка, чуть помятая после дороги. Серые спортивные кроссовки на ногах выглядели так, будто служили ему верой и правдой не один год. Всё вместе напоминало домашний, уютный комплект*— словно он и не собирался никуда выходить, предпочитая тишину четырёх стен. Но больше всего обращали на себя внимание очки — круглые, в тонкой металлической оправе, старомодные, будто доставшиеся из бабушкиного комода. Они сидели на переносице чуть кривовато, и Григорий то и дело поправлял их пальцем, словно машинально. Без них мир для него, вероятно, превращался в размытое пятно. Он поставил чемодан на свободную кровать — ту, что ещё не была застелена, — и вздохнул. Комната казалась чужой, но это было временно. Григорий терпеть не мог хаос, даже в мелочах. Первым делом он разложил книги — аккуратной стопкой на прикроватной тумбе. Толстые тома по биологии, потрёпанный сборник стихов, несколько блокнотов с пометками. Потом повесил одежду в шкаф, стараясь не трогать вещи соседа. Всё делалось методично, без лишних движений. На пустой стол он поставил ноутбук, рядом — керамическую кружку, привезённую из дома. В ней ещё с прошлого вечера засохли остатки чая. Григорий покрутил её в руках, усмехнулся чему-то своему и поставил обратно. Оставалось только прилепить на стену пару постеров — один с изображением лесного пейзажа, другой с цитатой какого-то философа. Он долго примеривался, выбирая место, будто от этого зависело что-то важное. Когда вещи были расставлены по своим местам, Григорий снял очки, протёр их краем футболки и устало потянулся. Комната уже не казалась такой чужой. Теперь здесь был его угол. Он не любил шумные компании — они выбивали его из колеи, заставляли съёживаться внутренне. Зато тихие разговоры один на один давались ему легко — в них он был остроумен, иногда даже язвителен, но беззлобно. Саморазвитие для него было не просто словом. Он мог просидеть всю ночь за книгой, забыв про сон, или спорить сам с собой вслух, расхаживая по комнате. Красный аттестатв лицее дался ему не просто так — он умел добиваться своего, даже если для этого приходилось жертвовать чем-то другим. Но стоило сломаться его планам — и в его глазах вспыхивало лёгкое возмущение. Он не кричал, не ругался, но его тихие, точные замечания могли быть куда обиднее громких упрёков. Тишину, которую Гриша так ценил, разорвал резкий скрип двери — её распахнули без стука, без предупреждения, будто врываясь в его уединение. На пороге возникла высокая фигура, заслонив собой свет из коридора. Парень был выше Гриши на полголовы — его рост, наверное, переваливал за 196 см, но держался он так легко, будто кости у него были полые. Спортивное телосложение — не качок, но и не худыш: широкие плечи, узкие бёдра, жилистые руки. Кожа бледная, почти фарфоровая, без намёка на загар, будто он избегал солнца годами. Чёрные волосы были коротко стрижены по бокам, а сверху слегка зачесаны назад — стиль, балансирующий между "андеркат" и военной строгостью. Но больше всего приковывали внимание глаза — угольно-чёрные, с лёгким азиатским разрезом, будто намекающие на далёких предков где-то в роду. От славянской крови ему достались чёткие скулы и прямой нос, но этот прищур выдавал смешение кровей. Под левым глазом алела маленькая родинка — словно мушка на портрете XVIII века. Со стороны он выглядел как модель с обложки — бери да снимай. Но от него веяло чем-то... опасным. Будто за этим спокойствием скрывалась готовность сломать шею одним движением, если понадобится. Из одежды на нем была чёрная водолазка*обтягивала торс, подчёркивая рельеф мышц. Тёмно-зелёные штаны свободного кроя, заправленные в *чёрные берцы с начищенными, но потрёпанными носками. Кожаный ремень с массивной пряжкой — не для красоты, а чтоб держалось. Сумка через плечо, чёрная, потертая, с значками: то ли мемы, то ли лого рок-групп — мелькали "Рамштайн", "Король и Шут" и какая-то японская надпись. Также присутствовал пирсинг: Серьга-крест в правой мочке — серебро, потускневшее от времени. Проколотая левая бровь — тонкий шип, будто шрам от клинка. Пирсинг нижней губы — два кольца, стиль "укус змеи". Выражение лица на первый взгляд — хмурый, даже угрюмый. Но если приглядеться, его лицо было просто... бесстрастным. Ни злобы, ни агрессии — лишь лёгкая усталость, будто он уже видел всё, что могло бы его удивить. От него исходила аура человека, который не ищет проблем, но и не убежит от него. Гриша замер, перед ним стоял то ли сосед, то ли призрак из какого-то постапокалиптического будущего и что ожидать, не известно. Один лишь выход, прыгать в окно с девятого этажа общежития. Увы, тишина в комнате прекратилась, когда тот вошёл внутрь и закрыл дверь, сняв быстро обувь и подойдя к тому. — Дмитрий Царапин, — парень бросил своё имя в пространство комнаты, словно вызов. Его рука протянулась для рукопожатия – крупная, с выступающими венами, с чёрным лаком на коротко подстриженных ногтях. Гриша машинально ответил на жест, и тут же пожалел. Хватка была каменной, сжимающей его пальцы до хруста. — Григорий Дубровский, — сквозь зубы представился он, стараясь не моргнуть от боли. Дмитрий ухмыльнулся. Беззаботно. Дерзко. Будто минуту назад он не смотрел на Гришу, как хищник на добычу. — Приятно познакомиться, — голос у него оказался низким, с хрипотцой, будто он только что проснулся или слишком много курил. — Как насчёт того, чтобы выпить чаю и узнать друг друга? "Чай? С тобой?" — мысленно фыркнул Гриша. Но вслух лишь промычал: — Мм… Думаю, можно. Он наблюдал, как Дмитрий раздевается прямо посреди комнаты, будто здесь нет посторонних. Сосед сорвал с себя водолазку – под ней оказалось спортивное тело. Интересная деталь, которая привлекает, так это руки и следы ..шрамов? "Недосуицыдник? Или просто по пьяни где-то грохнулся в кусты или стекло на дороге? А может просто драки". Гриша отвёл взгляд, но образ уже врезался в память. Новый сосед натянул чёрные шорты (короткие, выше колен) и футболку с надписью "Бездна" – чёрную, с принтом в виде разинутой пасти монстра. "Как оригинально", — язвительно подумал Григорий. Дмитрий меж тем роется в сумке, вытаскивая: коробку "Чокопай" (швыряет на стол, конфеты внутри громко звякают).Два "Доширака" (забрасывает на полку, будто играет в баскетбол). Электронную сигарету (зелёный подик икс рос два). Он закуривает прямо в комнате, не спрашивая. Дым клубится в воздухе, смешиваясь с запахом дешёвого дейзика, который успел брызнуть на себя. Гриша сжимает кулаки, думая про себя в голове. "Курит. Конечно. И, наверное, пьёт. И матерится. И слушает музыку без наушников. Идеальный сосед", но лучше пока промолчит и поинтересуется на счёт другого. — На какой ты специализации? — Гриша решает разузнать соседа. — Ты старший курс? Сколько тебе лет? Дмитрий взрывается смехом – громким, хриплым, будто он давно не слышал ничего смешнее. — Хах, как много вопросов, — он разваливается на своей кровати, как дикий зверь, занявший чужую территорию. — Экология, первый курс, восемнадцать с половиной. А ты? — Тоже самое. — Он не говорит, что поступил на бюджет. Что у него красный аттестат. Что он терпеть не может таких, как Дима – шумных, бесцеремонных, живущих по принципу "мне всё равно". —Как повезло. Надеюсь мы с тобой приживемся.—достаёт телефон, что то там тыкая, а после встал с кровати. — Уже и чайник готов. Присаживайся! "Боже, это на долго. . " , что пронеслось в голове ботаника.