Память.

Утро не было любимой частью жителей этого особняка, потому что каждый раз, каждое утро, Зак любил собирать всех членов семьи за столом, чтобы позавтракать и поговорить. Он, на удивление, всегда находил темы для разговоров — иногда не очень радужные, иногда поднимал темы, о которых они разговаривали несколько дней назад. Поэтому каждый раз все устало шли на завтрак. Конечно, Трисси предпочитала притворяться, словно у неё каждое утро боль в животе. И сколько поварих Зак ни увольнял — ничего не менялось. Поэтому они пришли к выводу, что это семейное. Мать семейства делала точно так же, однако неясно: это из-за того, что она не хотела находиться на утренних собраниях, или, может быть, правда что-то её болело. Или, может быть, она рассказала о своей хитрости только старшей дочери, и та с гордостью унаследовала ту же привычку, что и мать. У них всегда были хорошие отношения, в то время как у других с ней — не очень. Реджи и Кью любили её, но никогда не говорили об этом прямо. Реджи не любил, когда его называли полным именем — Рейджин. Ему нравилось, когда его называли либо Реджи, либо Рейджи. А маме было не важно — она называла сына именем, которое дала ему при рождении. Все знали — если Зак собирает всех у себя в кабинете утром, значит, будет что-то серьёзное. Сен, как всегда, прибыл первым, молча встав у стены. Он не любил, когда его замечали. Его глаза, как обычно, изучали каждого, кто входил. Первым пришёл Кью — молча, с лёгким недосыпом на лице. Он бросил взгляд на Сена, задержал его чуть дольше, чем нужно, но не сказал ни слова и сел в кресло напротив отцовского стола. Затем вошли Трисси и Рози. Рядом, почти синхронно. Зак бросил на них быстрый взгляд, выражение лица у него стало на тон холоднее. За ними, с лёгкой небрежностью, зашли Реджи с недоверчивым выражением лица. Все уселись, комната наполнилась звуками тканевых обивок, скрипов кресел. Но сам Зак ещё молчал. Он сидел за массивным столом, со сплетающимися пальцами, и ждал полной тишины. Лишь когда она наступила — тяжёлая, ощутимая — он начал говорить: — Я долго думал. Времена меняются, и мы не можем позволить себе внутреннюю слабость. Сегодня я озвучу некоторые перемены. Он перевёл взгляд на Кью: — Ты поедешь к Джею и Рео. Они расширяют влияние в новом регионе, поэтому вчера не пришли. Ты будешь там как представитель семьи. Учиться, наблюдать и, возможно, руководить чем-то реальным, а не сидеть в библиотеке и глядеть в потолок. Кью опустил глаза. Он ожидал этого, но всё равно услышать было тяжело. — И ты не поедешь один, — продолжил Зак. — Тебя будет сопровождать Сен. Он станет твоим телохранителем и, если потребуется, помощником. Сен никак не отреагировал, лишь слегка кивнул. Кью, наоборот, медленно повернулся к нему и будто бы едва заметно выдохнул — то ли с облегчением, то ли с тревогой. Зак повернулся к Рози: — А ты больше не будешь работать с Кью. С сегодняшнего дня ты переводишься к Трисси. Пауза. Тишина стала чуть гуще. Рози сдержанно кивнула, взгляд её оставался спокойным. Зак не сменил тона, но посмотрел на дочь с тем холодом, от которого даже в душных комнатах становилось прохладно. — И, Трисси... — начал он, голос его был ровным, но без эмоций. — Я не хочу больше слышать о том, что ты “допускаешь ошибки”. Она не ответила, только подняла подбородок немного выше, как будто ожидала удара и не собиралась отступать. — Среди партнёров начали ходить разговоры. О том, с кем ты… проводишь время. — Он сжал пальцы, как будто сдерживая раздражение. — Не думай, что можешь позволить себе поступки, которые бросают тень на мою репутацию. Рози сжала губы. Но ни она, ни Трисси не проронили ни слова. Зак продолжал: — То, что у тебя возможен роман с телохранительницей, — это слабость. Это шум. Это делает нас уязвимыми в глазах тех, кто давно ищет трещины в нашей семье. Ты не девчонка из бедного квартала. Ты — моя дочь. Трисси глубоко вдохнула: — Я никогда этого не забываю. — Тогда веди себя соответственно, — резко отрезал он. — И уж тем более — не заставляй меня объяснять это снова. Если хочешь отношений — пусть они будут такими, о которых не говорят за моими спинами. В комнате повисла жёсткая, колючая тишина. Реджи смотрел в потолок, Джей глядел в стол, Сен, как обычно, оставался недвижим, но чувствовал, как Кью украдкой бросает на него взгляд — не испуганный, но... тревожный. Почти просящий. —Лео.. Где мой младший сын? — Спросил Зак, посмотрев на всех кто был в комнате. —он.. Занят. Сказал, что к сожалению не сможет прийти на завтрк— Трисси посмотрела в свою тарелку. Отец был бы зол, если узнал бы, что его сын крутится около продавца в цветочном. Зак выдохнул и, будто ничего не произошло, продолжил: — У нас много дел. Кью выезжает через сегодня, Сен, тебе — все инструкции у Майлса, старый телохранитель. Трисси, ты со мной позже поговоришь отдельно. Он встал, давая понять, что разговор окончен. Люди начали вставать. Кью медленно поднялся, задержался у выхода, как будто хотел что-то сказать Сену, но передумал. Рози стояла рядом с Трисси и мельком коснулась её руки. Это движение длилось меньше секунды, но всё сказало без слов. Когда все начали расходиться, Трисси всё же заговорила, тихо, почти шёпотом, чтобы слышала только Рози: — Он хочет, чтобы я стыдилась. А мне не стыдно. Рози посмотрела на неё сдержанно, но мягко: — Не стыдись. Просто будь осторожна. Слишком многое на кону. — Он говорит, что я — его слабость. Но это он боится, — добавила Трисси, — боится, что я буду жить, как хочу. Без его одобрения. Рози не ответила, но посмотрела так, как не смотрят телохранители. Трисси ощутила в этом взгляде силу. Тихую, надёжную, настоящую. В коридоре Сен шел за Кью, чуть сзади, как и полагается. Кью вдруг обернулся на секунду и негромко, будто пробуя, сказал: — Ты ведь не против этой поездки? Сен слегка покосился на него: — Это моя работа. — Но тебе ведь... не безразлично? Сен не ответил сразу. Их шаги гулко отдавались в пустом коридоре. — Я сделаю то, что должен, — сказал он наконец. Кью посмотрел на него с лёгкой усмешкой — почти грустной: — Иногда кажется, ты не человек, а призрак. Сен не стал спорить. Кью стоял у лестницы, где в холле уже готовили его вещи к отправке. Чемоданы выстроились у парадной двери, слуги молча проходили мимо, не мешая. День только начинался, но в воздухе висело ощущение чего-то завершённого. Особняк с его тяжёлой тишиной, стенами, напитанными напряжением, давил. И Кью хотел выбраться отсюда как можно скорее. Сен подошёл бесшумно, как всегда, — будто возник из воздуха. На нём уже был дорожный плащ, очки с тонированными линзами лежали в кармане. Он был собран и молчалив. Но Кью чувствовал, что внутри у него не меньше беспокойства, чем у него самого. Просто Сен никогда не покажет. — Машина готова, — сказал Сен. — Мы можем выезжать. — Думаешь, он всё ещё смотрит из кабинета? — тихо спросил Кью, не оборачиваясь к Сену. — Без сомнений, — коротко ответил тот. Кью хмыкнул. Он шагнул к двери и только потом заметил, как Сен подхватил его дорожную сумку, не спросив и не ожидая благодарности. Всё, как всегда: аккуратно, сдержанно, точно. — Ты всегда такой? — спросил Кью, когда они вышли на крыльцо. — Или это только со мной? Сен обернулся на него. Глаза — холодные, внимательные. Но что-то в них всё-таки дрогнуло. — Такой — это какой? — Такой… будто тебе всё равно. Но на самом деле нет. Сен не ответил сразу. Впервые за долгое время он будто колебался. Потом заговорил, ровно, но уже не отстранённо: — Работа требует дистанции. — А ты хочешь этой дистанции? — Кью шагнул ближе, остановился рядом. Сен опустил взгляд. Его голос был чуть тише: — Думаю, это неважно. — Для меня — важно, — тихо сказал Кью. Они замолчали. Внизу у ворот уже стояла машина с водителем. Лёгкий утренний туман висел над дорогой, скрывая её конец. — Пора, — сказал Сен. Кью медленно кивнул. Он обернулся ещё раз — особняк, этот дом, казался тюрьмой. Холодной, строгой, с правилами, которые давно перестали быть разумными. Они сели в машину. Внутри пахло кожей и дорогим кофе — всё по-прежнему, всё как всегда. Только теперь внутри них обоих что-то сдвинулось. Сен занял место рядом с Кью. Оба не говорили, но между ними не было молчания — было присутствие. Сен смотрел в окно, он вспомнил, что Рейчел не любила машины, потому что ей нравилось чуствовать ветер, и ему снова захотелось оказаться с ней на мотоцикле, что бы купить который она работала очень долго и нудно, на нескольких работах. — Знаешь, — сказал Кью, пристёгивая ремень, — я рад, что ты едешь со мной. Сен мельком посмотрел на него. Он сразу перестал думать о подруге, будто бы забоялся, что Кью читает мысли. — А ты? Кью улыбнулся, почти шепотом: — Я — не знаю, что будет. Но хочу узнать. И машина тронулась, увозя их прочь от особняка, от взглядов, приказов и ожиданий. В дорогу — куда бы она ни привела. Дверь кабинета Зака с глухим щелчком закрылась за ними, и Трисси, всё ещё напряжённая, быстро пошла по коридору вперёд, будто хотела поскорее сбросить с себя всё то давление, что давило изнутри. Рядом с ней, спокойным шагом, шла Рози. Когда они свернули за угол и вышли в одну из боковых галерей, где не было камер и ушей, Трисси резко остановилась и развернулась к Рози. — Он всерьёз это сказал? — выдохнула она, — Назначил тебя официально мне? Рози позволила себе мягкую улыбку, редкую и короткую. — Похоже на то. Дал указ. Лично. Значит, всерьёз. Трисси рассмеялась. Сначала коротко, но потом смех вырвался наружу — звонкий, освобождающий, такой, какой не слышали в стенах особняка уже давно. После всех предупреждений, приказов, страхов — теперь рядом была она. Не просто как тень, не украдкой, не ночью. А официально. По решению самого Зака. Рози посмотрела на неё с любопытством, чуть склонив голову: — Не думала, что ты обрадуешься приказу отца. — Обычно нет, — отозвалась Трисси, вытирая подступившие к глазам слёзы смеха. — Но сегодня… сегодня — исключение. Он даже не понял, что сам дал нам больше, чем собирался отнять. Они переглянулись. Между ними не было ни слов, ни обещаний. Но было понимание — редкое, чёткое, глубокое. — Мы должны это отметить, — внезапно заявила Трисси. — Впервые за долгое время я хочу что-то отпраздновать. — И как ты это себе представляешь? — спокойно спросила Рози, хотя в голосе слышалась лёгкая насмешка. — Пойдём в город. Пиво. Музыка. Я не хочу роскоши. Хочу просто... быть человеком. С тобой. Как две нормальные девушки, а не дочь мафиози и её охранница. Рози чуть приподняла бровь: — То есть ты хочешь, чтобы нас сфотографировали в пабе с пластиковыми кружками? — Именно, — усмехнулась Трисси. — И пусть разнесётся по всем деловым кругам, что я люблю женщин, дешёвое пиво и нормальную жизнь. Раз он так боится слухов — я ему их устрою. — Опасная игра, — заметила Рози, подходя ближе. Она смотрела внимательно, как бы сверяя Трисси с её же словами. — Ты уверена? Трисси заглянула ей в глаза. Близко. Очень близко. — С тобой — да. — Ладно. Тогда переодевайся, я проверю маршрут. — Уверена, что хочешь сопровождать меня как телохранительница? — снова поддела Трисси. — А вдруг мы будем танцевать? — Тогда я оставлю кобуру в машине. Обе рассмеялись. Спустя двадцать минут они вышли из особняка — уже в гражданской одежде, без охраны, в сопровождении только вечернего света и лёгкого ветерка. Трисси была в джинсах и свободной чёрной рубашке, волосы заплетены небрежно. Рози — в тёмной кожаной куртке и ботинках, без привычной строгости. Они ехали в машине, которую Рози вела сама. Без водителя. Без протокола. Только они. — Есть место одно, — сказала Рози, не отрывая взгляда от дороги. — Тихое, неприметное. — Идеально, — сказала Трисси. — Просто идеально. Машина свернула с главной улицы и исчезла среди городских огней. А где-то в глубине особняка, в уже пустом кабинете, горел свет. Но никого из них это больше не волновало. Впереди было пиво. Свобода. Пусть даже всего на вечер. Небольшой клуб в центре города был достаточно неприметным, чтобы туда можно было войти без опознанных взглядов. Лампы над барной стойкой дрожали в такт музыке, в воздухе пахло спиртным, потом и чем-то сладким — то ли карамелью, то ли дымом от вейпов. Это место дышало свободой. И беспечностью. Трисси, смеясь, потянула Рози за руку через толпу. — Давай быстрее! Пока бармен снова отвлёкся! — Трисси… — тихо, но с явной усмешкой произнесла Рози, — ты серьёзно собираешься украсть пиво? — Мы же пришли как нормальные люди, — хмыкнула Трисси. — А нормальные люди иногда делают дурацкие вещи. Они подошли к углу стойки, где бармен как раз отвлёкся — кто-то заказал дюжину шотов, а рядом кто-то спорил о сдаче. Трисси ловко поднырнула к открытой части стойки и схватила две бутылки. Рози вздохнула, оглянувшись по сторонам, и на всякий случай встала шире, чтобы закрыть Трисси от возможных взглядов. — Быстрее, — прошептала Рози. — Пока нас не сняли на камеры. — Расслабься, — отозвалась Трисси, уже скрываясь в толпе. — Подумаешь, две бутылки. Пусть это будет наш акт свободы. Они выскользнули на улицу. Рози краем уха уловила чей-то окрик, но не стала оборачиваться. Вскочили в машину, Трисси с бутылками на коленях, и захохотали одновременно, как дети, сбежавшие с уроков. — Ты только посмотри на себя, — выдохнула Рози, начиная движение. — Нас с тобой посадить за один стол — и всё, общественный порядок рушится. — Сначала слухи, теперь кража, — хихикнула Трисси, — я прямо чувствую, как отец теряет дар речи где-то в кабинете. — твой отец об этом не узнает, — сухо отрезала Рози, но в голосе её не было строгости. Дорога домой пролетела быстро. За окном свет гас в витринах, город засыпал, но у них всё только начиналось. Когда особняк остался позади ворот, и машина остановилась на стоянке, они выбрались с улыбками и пронеслись по тёмным коридорам особняка вверх, смеясь и шепча, как заговорщицы. — Тихо, — прошептала Рози, открывая свою дверь. — Если кто услышит — завтра о нас будут говорить даже повара. Комната Рози была простой — не из тех, что привыкла видеть Трисси. Узкая кровать, шкаф, стул, на тумбочке — часы и старый, потёртый томик какого-то классика. Трисси подошла к кровати, уселась на край, открыла пиво с мягким «пшш» и протянула вторую бутылку Рози. — За перевод, — сказала она, чокаясь стеклом. Пиво оказалось тёплым, немного горьким. Совсем не тем, что обычно подают в особняке, но вкус был настоящим. Неправильным, весёлым, живым. — Это… даже приятно, — заметила Рози, садясь рядом. — Хотя нас с тобой могут за это выгнать. — И что? — Трисси взглянула на неё. — Пусть. Я не боюсь больше. Не хочу бояться. Я больше не хочу прятаться. Ни с тобой, ни с собой. Рози молчала. Она смотрела на бутылку в руках, потом на Трисси, потом — куда-то в сторону окна. В её взгляде была напряжённая тишина. Но это была не отстранённость, а внутренний выбор. Что-то двигалось в ней, медленно, осторожно. — Я тебя не просила… быть смелой, — наконец сказала она. — Но ты стала. И теперь мне страшнее за тебя, чем за себя. Трисси тихо улыбнулась: — А мне спокойнее с тобой, чем со всеми остальными.