От заката до рассвета

Комната замка была крошечной; сжатые стены словно съёжились от утреннего мороза, с каждой минутой сдавливая и без того скромную обитель. Она дышала уютом, которого Шэдоу не чувствовал: кровать в углу оказалась на удивление удобной, мягкой, даже вязкой – стоило опереться на матрас, как он погружал в себя, словно зыбучий песок. Подушка тоже отличилась, пахла чем-то приторно-сладким. Для обычного человека это, возможно, показалось бы приятной мелочью, но Шэдоу явно не был ни обычным, ни человеком. Солнечный свет, проникавший сквозь высокие окна, казался ему насмешкой. Он сидел, скрючившись на краю кровати, вцепившись в ясеневые подлокотники, стараясь не коснуться проклятого луча. Пальцы впивались в древесину судорожной хваткой, а свет всё сильнее обволакивал белоснежные простыни. Это перестало быть смешным: бывший зверь обмана чуть ли не лез на стену из-за обычного солнца? Глупо. Кому ни расскажи – никто не поверит. Но это было так. В тот момент мысль о том, чтобы дать теплу поглотить себя, почувствовать бархатистое прикосновение небесного светила... казалась невыносимо страшной. Да ни за что! Если бы не железная цепь, плотно сковывавшая ногу и прикованная к ножке кровати (очень некстати стоявшей ближе к окну), Шэдоу Милк давно оказался бы если не в другом конце комнаты, то на другом континенте, желательно там, где солнце никогда не встает. Поразительно некстати в дверь постучали – звонко и ненастойчиво, словно предупреждая о скором появлении еще одного потребителя кислорода. На мгновение забыв о страхе перед светом, Шэдоу выпрямился, уже не думая о перспективе гибели. В эту комнату мог войти только один человек – тот, кто обрек его на мучения, оставив гнить в этой дыре. Он приходил каждое утро, словно исполняя неведомый ритуал. Без него утро не начиналось, и как же противно было его присутствие, как скручивало живот от... — Доброе утро, — оповестил о себе голос, сладкий, точно тающее ванильное мороженое, в сопровождении скрипа двери. Шэдоу не отреагировал на приветствие, стараясь даже лишний раз не дышать: вдруг подумает, что он умер, и уйдет? Уж больно тягостно было слушать этого... Слащавого блондина! Предателя! Того, из-за кого он лишился всего, причем далеко не в первый раз. Его магия, некогда черная как смоль на дне колодца, теперь беспокойно бродила где-то в жилах, словно напуганный зверь. Рвалась между ребер, царапала горло, требовала вырваться и скрыться там, где блондинистая сволочь его не достанет. Шэдоу лишь стискивал зубы до хруста, прекрасно понимая: того яростного остатка хватило бы на побег, но если бы все было так просто! В прошлый раз попытка сбежать обернулась сокрушительным поражением. И нет, не потому, что ноги не слушались – этот Чистая Ваниль достал бы его даже из-под земли, вздумай он в ней зарыться от отчаяния. Из размышлений его вывел стук каблуков – шаги твердые и четкие, словно удары сердца. От этого звука можно было лишиться рассудка, будь в Шэдоу хотя бы его капля. — Не хочешь прогуляться? — без особой надежды спросил Ваниль. Ответ всегда был один, вернее – его отсутствие. Суровое молчание ничуть не убавляло оптимизма в голосе собеседника, хоть и служило напоминанием об их нынешних отношениях. — Если захочешь присоединиться, я буду ждать за открытыми дверями. — С этими словами Чистая Ваниль покинул комнату так же внезапно, как и появился, не забыв оставить на видном месте крохотный ключик – главный путь к свободе. Но Шэдоу Милк не был ему рад. Сам факт существования ключа отягощал. Переведя взгляд на лодыжку, Шэдоу поморщился, заметив замочную скважину. Это казалось таким жалким. У него не осталось сил даже на самоиронию; этот театр одного актера сгорел дотла, оставив лишь уродливый остов. В первый же день Шэдоу попросил принести кандалы, чтобы посадить себя на цепь самолично. Какой в этом был смысл? Чувство комфорта. Он пробыл в заточении тысячи лет. И как бы ни ненавидел, ни презирал, ни давился желчью при воспоминаниях о том времени, он не мог отрицать: оказавшись без цепей, он испытал такое отвращение к собственной слабости, что был готов добровольно вернуться в обремененное изгнанием выживание. Невыносимое, сдавливающее грудь чувство скатывало его в комок и выбрасывало попутным ветром в окно, где он распадался на миллион бесформенных крупиц, вряд ли способных стать прежним целым. И каждый раз это чувство возникало лишь по одной причине: существование в этом проклятом мире Чистой Ванили. Того, чья иллюзорная доброта и сострадание вызывали в нем не только всепоглощающее несчастье, но и нестерпимое желание отделить его милый скальп от черепа ложкой. Наверное, только это чувство и двигало им, когда тяжелая цепь спала с ноги. Он не почувствовал облегчения – удивительно было бы, если бы почувствовал. Он даже не помнил, как решился выйти за дверь; все было как в тумане. Мысли исчезли, оставив лишь тянущуюся за собой липкую полосу боли. Он давно к ней привык, редко обращал внимание. Но сейчас все было иначе: грудная клетка пульсировала негодованием от нахлынувших чувств. Он тянул этот след, словно крестоносец, несущий знамя победы. Жаль, шел без привычной гордости – она, вероятно, осталась погребенной под обломками Шпиля. Ковылял как мог; непривычно было ощущать твердую землю после стольких лет левитации. Это вошло в привычку, и теперь, помимо адского пламени меж ребер, он чувствовал и подкашивающиеся ноги. И зачем он вышел? Зачем? Вправду, совершенно незачем. Будто пленник чужой безумной идеи... Но пройдя так много, был ли смысл возвращаться? Гнить что там, что здесь. И так, опираясь на все возможные выступы, Шэдоу шел, не задумываясь о направлении – туда, где были открыты двери. За последней тяжелой дверью из грубо обработанного дуба, поросшего мхом ещё столетия назад, открылось зрелище, от которого сердце на мгновение забыло обо всем, замерло в бесконечном ожидании. И даже когда в легких кончался воздух, было трудно поверить в реальность. Это был не просто сад – это была фантазия, ожившая фреска, сотканная из тысячи лепестков. Поражало все: размах, обилие цветов и оттенков. Даже запах кружил голову. Воздух был пропитан благоуханием – сладким, терпким, пряным; он окутывал все существо, словно лоскутное одеяло. Едва ступив за порог, Шэдоу увидел извилистую тропу из белоснежного отполированного временем камня. По обе стороны ее стоял густой забор из кустарника, как в лабиринтах; листва самшита приняла идеальную, почти ненастоящую форму вытянутых прямоугольников, чей конец невозможно было отследить. По краям тропы, плотно прижавшись друг к другу словно почетный караул, росли белые и алые лилии. Даже у цветов был свой характер. Напыщенность алых лилий бросалась в глаза, они словно кричали о превосходстве. И тем не менее их лепестки заботливо переплетались с белыми. Те, хоть и не блистали яркостью, привлекали внимание мнимой хрупкостью. Но разве цветок, живущий по соседству с самовлюбленным выскочкой, может быть хрупким? Дальше кустарник закруглялся, открывая взору непостижимый букет разнообразия: от пестрых роз и пышных гортензий до мелких невзрачных незабудок. Трудно было сконцентрироваться на чем-то одном; цвета смешивались, создавая настоящую симфонию. Сырая земля вокруг явно указывала на ухоженность сада... Шэдоу смог выпрямиться и уверенно поднять голову. Нашелся тот, кто ухаживает за всем этим великолепием. Неудивительно. Он заметил блондинистую макушку, копошащуюся в грядках с таким рвением и знанием дела, что Шэдоу на секунду усомнился: неужели именно этот человек держал его в узде столько времени? Но тут же вспомнил, как этот садовод тащил его на руках, приговаривая чушь: "Шэдоу, тебе нужно восстановиться...!" Какая ересь! Он вернётся в прежнее состояние и без нытья. Не будь его ноги столь слабы, а магии – отсутствующей, он бы давно ушел, убежал, утопился... Увы. Оставалось лишь идти навстречу, делая вид, что добровольность облегчает участь. И всё же... Стоять как дурак и пялиться на клумбы не входило в планы, а возвращаться – и подавно. Но кто бы мог подумать, что из размышлений о вечном его вырвет никто иной, как любитель искупаться в грязи. — Я так рад, что ты всё-таки вышел, Шэдоу, — прозвучало откуда то сбоку, и в голосе блондинистой падали чудилась насмешка. Но самым большим издевательством был соулджем, висевший там же, где и при их последней встрече – там, где ему не место. Как близко и как недостижимо! Стоило протянуть руку – и то, что всегда было его, вернулось бы. Но было бы это так просто... И тут, словно камень упавший с неба, в голове возникла идея. Настолько простая, что в её успех было бы трудно поверить, не будь главная жертва столь наивна. Притворяться всегда было стихией Шэдоу. Почему бы не провернуть любимый трюк с волком в овечьей шкуре? Сердце наполнилось непривычным за долгое время чувством... удовлетворения. Рано радоваться, но сама идея уже давала преждевременный вкус победы. Хотя желание изобразить жертву обстоятельств и сыграть на чужом добродушии было сильно, бросаться в омут с головой было равносильно отсечению головы ложкой. Никто в мире, даже такой простак, как Чистая Ваниль, не поверит в чудесное исцеление. Нужно было разыграть карты по порядку, постепенно переходя от шестерки к тузу. — Ну разумеется, ты рад. Вижу, помимо запирания людей в башне, у тебя есть и другие хобби. Похвально, — Шэдоу обернулся; лицо его источало сарказм, от которого он не собирался отказываться. Ваниль же, словно лишившись не только зрения, но и слуха, проигнорировал показное ехидство, продолжая улыбаться, словно кот, наевшийся сметаны. — Я понимаю твое негодование, но... — начал он. — Но я обязан пребывать здесь, так как, по твоему мнению, плохо себя чувствую, Ванильный-наивный? — перебил Шэдоу. — Но это правда. Ты можешь отрицать сколько угодно, но твоё тело не приспособилось, — парировал Ваниль, отряхивая руку от сырой земли и полностью сосредоточившись на интонации Шэдоу. — Интересно, из-за кого же это произошло? Возможно, стоит напомнить тебе... — не унимался Шэдоу. — Ты правда хочешь искать виноватых сейчас? — Это был скорее риторический вопрос. Шэдоу едва не вспыхнул, но вовремя остановил себя. План требовал сдержанности. Сквозь стиснутые зубы он проглотил претензии и продолжил смотреть на прежде отвергнутую клумбу. И только коснувшаяся его плеча ладонь смогла вернуть Шэдоу в столь неприятный диалог, предварительно пробежав по его коже ледяной волной. Он резко отпрянул, увеличив дистанцию ровно настолько, чтобы даже вытянутая рука Ванили не могла его достать. После тех прикосновений на теле будто оставался невидимый отпечаток. Клеймо. Невидимое для других, но ощутимое для него. Шэдоу почти видел, как смуглая ладонь скользит по коже, словно пробуя его на вкус... От этого навязчивого образа мурашки вновь взметнулись лихорадочной дрожью. Оставалось лишь глушить это ощущение, несмотря на жар, пылавший на проклятом плече. Чтобы смыть клеймо, казалось, придется сжечь кожу в ванной с кипятком. — Прости, — послышался сдавленный голос со стороны. Ваниль стоял в сторонке, будто напуганный внезапной реакцией Шэдоу или тем, что стал ее причиной. Его глаза, обычно скрытые белоснежными ресницами, были теперь широко раскрыты, хотя смотрели в пустоту. Шэдоу Милк знал, что его ненаглядный «друг» слеп и вряд ли видел что-то, кроме расплывчатого пятна. Но от этого не становилось легче. Краешек губ Ваниля задрожал, искажаясь в гримасе. Он медленно опустил руку, от прикосновения которой Шэдоу так яростно уклонился, — движение было робким, словно он боялся сделать лишний шаг. — Шэдоу... — голос звучал по-прежнему сдавленно, лишившись привычной сладости и бархатистости. В нём слышалась растерянность. — Прости. Тебе неприятны прикосновения... Или только мои? — Ваниль сделал еще один шаг назад, еще больше увеличив пропасть между ними. Провал. Слово горело у Шэдоу в горле кислее желудочного сока. Он должен был улыбаться. Должен был протянуть руку в ответ на ту глупую, жалкую попытку примирения. Должен был сыграть роль смиренного шута, покорно принявшего свою судьбу. Жалкое зрелище. Он и вправду растерял хватку, раз позволил себе такую бездумную реакцию. — О, не строй такую мину! Будто тебе чего-то недодали, выглядишь... — Шэдоу запнулся, внезапно вспомнив о плане и необходимости придерживаться сценария. — ...Не очень. Никто ведь не умер, в конце концов. — Он заставил мышцы лица исказиться в подобии улыбки; он обязан был смягчиться. Во что бы то ни стало. Шэдоу ненавидел эту необходимость говорить, ненавидел слащавый воздух сада, ненавидел собственную слабость, заставившую его выйти сюда, но больше всего — себя за то, что когда-то решил поддаться мести и был ею же ослеплен. Ваниль "смотрел" на него. Не с прежней сокрушенной грустью, а, кажется, сквозь него. Его лицо было обращено в его сторону, брови чуть сведены, сосредотачиваясь на звуках и обстановке вокруг. В его слепом взгляде читалось настороженное внимание и... понимание? Неуловимое знание. Такое пронзительное, что, казалось, видело его насквозь. Видело? Смешно! Если бы эти глаза могли видеть, сад разразился бы отчаянным смехом. — Да, ты прав... — Теперь уже Ваниль повернулся к цветам, ища успокоения в их расплывчатых очертаниях. Те, в свою очередь, притихли, распахнули пестрые лепестки, так и норовя подслушать разговор или хотя бы увидеть виновников будущих сплетен. — Знаешь, они так любят шептаться.. — Ваниль нервно сжал собственные руки, стараясь продолжить мысль. — Ты знал, что цветы — заядлые сплетницы? Тебе тут плохо. Я это чувствую. И они тоже. Поймав суть Шэдоу включился, стараясь не обращать внимание на последние слова: — Пусть болтают. Им и правда заняться нечем, сидя в земле. — Он кинул взгляд на напыщенные соцветия, сбившиеся в любопытствующие толпы.