Цветущий аполеск

В воздухе кружились белые лепестки. Пахло озоном со смесью железа. Платок, сжатый в руке, был насквозь пропитан кровью. Слёзы текли, не переставая. Алые. Он, пошатываясь, поднялся на ноги, цепляясь за колючие ветви. Мир звенел и бился на куски. Воздух стал густым, как патока. Чернота кусала за пальцы. Ещё немного и всё закончится. Ещё чуть-чуть. Мальчик не мог простить себе и этой слабости, ведь отец признавал только силу. Сыновьям Атрау неведом страх и боль. Их не должна страшить смерть. Кровавые слезы предательски текли по щекам, напоминая мальчику, что он не вечен. Как не вечен сад, в котором цвел, не отцветая, черный аполеск.

***

Любовь не даруется, А воздается лишь тем, кто ее выстрадал. Она осторожно вошла в обеденный зал. Бледный свет сочился сквозь панорамные окна, освещая изгибы фарфорового лица, контура розовых губ, тонкой шеи. Она и не взглянула на него. Эти синие, как дно речной заводи, глаза... Когда он наконец встретился с ней взглядом, прочел в нем лишь презрение: Дикарь. Мерцелла была иной: из мира, полного покоя, красоты и принятия. Она говорила на языке тишины, он - на языке боли. Она не произносила и половины того, что шептало ее сердце или кричал буйный разум. Лишь улыбалась. И эта улыбка резала больнее острого лезвия и ранила глубже меча. Ему хотелось смыть это блаженное умиротворение с ее лица. Вернувшись в свои покои, он не мог разобрать собственных мыслей. Они роились, как плотоядные мухи, жаля и кусая. Он стал, как оголенный нерв. Странно, ведь боль от магнетара ненадолго отступила. Опьяненный кровавой битвой, он вновь и вновь возвращался мыслями отнюдь не к очередной победе. К этой чертовой улыбке. Если он будет достаточно грубым с ней, она наверняка возненавидит его и будет держаться подальше. Ведь она и в самом деле до невозможности бесит. Эта избалованная принцесса из Центрального Сектора. Оранжерейная роза. Хрупкая, как лепесток. Мерцелла Истри.

***

Проклятье магнетара, мрачного "Пожирателя Солнц", настигло и её: головными болями, иллюзиями, жуткими видениями, сводящими с ума. Ее разум путался, блуждал где-то между "было" и "теперь". Он должен был радоваться, в какой ад превратилась жизнь этой избалованной девчонки. Но не смог. Теперь она - часть семьи. Часть ближнего круга, который необходимо оберегать. Или дело было не только в этом? Лайс не знал. Или пытался об этом не думать. Время утекало, как песок сквозь пальцы. Мыслями он часто возвращался к ней: к их разговорам в саду, странным словесным перепалкам, и снам, которые теперь не давали ему покоя. Каждый раз, когда он смотрел на нее, когда думал о ней, когда видел те сны, ему казалось, что он предает то ценное, что было в его жизни. Предает семью, предает собственного брата, чьей невестой была она. Пускай союз формальный, было в этом что-то неправильное. Непростительное.

***

Чужая боль и страдания исцеляли его разум. Проливая кровь, он отвоевывал себе краткие мгновения покоя. Сны, мрачные и ужасные, тускнели и меркли. Становились полупрозрачными, как крылышки мотылька. В такие ночи ему удавалось восстановить силы после головных болей. Адских мигреней, от которых сводило челюсть. Но не на сей раз. Едва стоило закрыть глаза, как он видел её. Эти широко распахнутые глаза, полные синеющих волн, пухлые губы, тонкая линия шеи, полупрозрачная бледная кожа. Вновь и вновь она сладко улыбалась ему. Но стоило ему протянуть руку, как она таяла, как дымка. Призрак. А иногда ему виделось, как затягивает черной пеленой ее ясные глаза. Как бледнеет ее и без того светлая кожа. Как она падает в его руки, невозможно хрупкая, и ему до странности хочется уберечь ее от этого безумия. Он и сам не замечает, как все сильнее прижимает ее к себе, пока не просыпается в холодном поту в собственной постели. В одиночестве. А в висках продолжает стучать, отбивая ритм. И снова от этой боли хочется царапать стены. И кричать.

***

Когда рухнули климатические установки, вместе с ними обрушился привычный мир. Небо разрезало на куски. Пылал огонь. Всё заполнила до краёв тьма. Выплыть из этого океана мыслей было непросто. Справиться с самим собой - ещё труднее. Он не видел ничего перед собой и ноги сами привели его к дверям её покоев. Чего он желал: утешения ли, быть может, сострадания? Или чего-то иного, чему пока не дал названия? Внутри все вибрировало, рвалось и сыпалось. Билось на осколки. И единственное, чего хотелось, просто взглянуть на нее. Не оставаться наедине с собственными мыслями, или просто не быть одному. Не в этот раз. Если его подозрения верны, их ожидает виселица. Их всех. Каждого. Он не смог сдержаться. Мрачные, пугающие до мурашек, видения Мерцеллы могли оказаться правдой. Их общим будущим. Но, быть может, они хотя бы будут висеть на соседних веревках? Он болезненно усмехнулся собственным мыслям. Он не желал ей смерти. Он не желал смерти собственной семье. Если бы был выбор, он без раздумий пожертвовал бы собой, лишь бы остальные остались целы. Чего стоит его жизнь, полная мучений? Он больше не желал сдерживаться. Сомнения, страхи, те самые слабости, которые так презирались его собственным отцом, рвались из него наружу. Она зажала ему рот ладонью. Крошечная ручонка, которую он мог бы с легкостью отдернуть. С легкостью пересчитать в ней каждую косточку, каждую связочку, каждый хрящик. И снова эта абсолютная уверенность во взгляде и убежденность в собственной правоте. Не доставало только той надменной полуулыбки, которую он видел в первый день их знакомства. Ещё бы секунда... И снова это желание стереть с ее лица эту надменность. Почему она думает, что может затыкать ему рот? Слабое создание. Он укусил ее в ладонь, в полсилы, но этого достаточно, чтобы по телу пробежала дрожь. Он ощутил острый запах боли и смятения. Увидел искру боли, отраженную в ее синих глазах. На мгновение показалось, что глаза заволокло черной дымкой. Он усмехнулся и сжал ее тонкое запястье, притягивая к себе. В висках застучало с новой силой. Он почувствовал, как собственное сердце предательски заклокотало в горле, пытаясь вырваться наружу. Непозволительная слабость, которая может обойтись очень дорого. Им обоим. Что скажет брат? Что скажет отец? Но если всем им уготована виселица, то какая, к черту разница? Он взглянул в ее глаза и снова заметил это: жгучее презрение, надменность и ни капли испуга. Ни дрожи, ни трепета. Лишь обжигающая сталь. Даже ее молчание будет звучать громче его собственного крика. Звенящее мгновение. Лайс впился в нее губами, не давая и шанса отдышаться. Он кусал её до боли, до проступающих на хрупкой плоти капель крови, чтобы стереть с неё всё: происхождение, статус, холодное благородство, вымученный покой, за который она так держалась. Ее попытки вырваться были тщетны, - он все сильнее сдавливал ее тонкие запястья. До хруста. Вернувшееся осознание ужалило острее осы. Какого черта он делает? Он резко отстранился. Ждал пощечины, крика, укора. Чего угодно. Но она, как и прежде, сохраняла равновесие. Лишь смотрела на него со смесью недоумения и сожаления. И жалости? Губы Мерцеллы были припухшими, в уголке — капля крови. Но она всё ещё молчала. Вытирала рот и подбородок тыльной стороной ладони. Как от скверны. В ужасе от самого себя он отпрянул. Пробормотав что-то несвязное, вырвался из ее покоев, чтобы перевести дух. Вернуть сердцу привычный ритм. Все было неправильно и рушилось на глазах. Он бы предпочел, чтобы она ударила его со всей силы. Закричала. Дала волю сдерживаемым эмоциям. Но нет. Снова холодная тишина. Лайс остановился у стены и ударил по ней кулаком. Шум эхом разнесся по пустеющим гулким коридорам. Потом ещё раз. Кость ударилась о металлические пластины. Отражающая обшивка напоминала стены подземного бункера. Боль, слабая, едва уловимая, разлилась по телу. Она не принесла облегчения. Она будет его ненавидеть.

***

Ночь не принесла покоя. До прибытия на Сильвану оставалось три часа. Секунды растягивались в минуты. Лайс вновь и вновь возвращался к тому, что наделал. К поступку, с которым никак не мог сжиться. Зачем он поцеловал ее? Из злости, из слабости, из ненависти? Из желания вывести из себя? Он всматривался в очертания проносящихся мимо звёзд, которые казались ближе, чем были на самом деле. Оптическая иллюзия. Он странно улыбнулся. Ему нравилось быть рядом с ней. Нравилось выводить ее из себя, нравилось оберегать и помогать. Нравилось чувствовать ее смятение и недовольство. Нравилось ее касаться. От этих мыслей хотелось лезть на стену. Хорошо, что она не способна их прочесть. Он опустился на холодный пол. Тело остывало клеточка за клеточкой. Поверхность под подушечками пальцев казалась шероховатой и пронизывающе ледяной. Под кожей забегали мурашки. На мгновение стало легче. Вдох, выдох, вдох, выдох. Мысли отступают, уступая белому шуму. Его целует тишина. Белый сад. Цветущий аполеск лепестками осыпается на плечи. Невыразимая красота, которая не приносит облегчения. Удушающий запах ягод и цветов. Едва различимые шаги. Шорох ткани. Скользящий шёлк её платья. Он видит, как она опускается вниз, оседает медленно, плавно. Как в замедленной съемке. Падает на лепестки. Он подхватывает ее на руки, едва успевая. Они оказываются на полу оранжереи. Из её глаз текут кровавые слёзы. Всё заволокло чёрной дымкой. Она такая невыносимо холодная, что хочется кричать. Снова этот сон. Он опускает глаза на собственные руки и видит, что они по локоть в крови. В её крови. Он открывает глаза.

***

- Лайс-шаар, я полагаю, нам необходимо обсудить случившееся, - она пытается не думать слишком громко, чтобы не выдать своих сомнений. - Считаешь, нам есть, что обсудить?, - он ухмыляется, пытаясь отстраниться. Медленно удаляется от нее, делая вид, что очень занят. - Прости, подруга, мне сейчас совсем не до пустых разговоров, нам нужно с Айеном... - Пустых разговоров?, - ее, всегда такое невозмутимое лицо, искажается в гримасе недоумения. - Ты такая забавная, когда злишься, - он смеется. - У тебя эта бровь так дергается, и взгляд... Ух, мне нравится. - Ты идиот, тебе когда-нибудь говорили об этом? - Сейчас ты не в себе, - кажется, ему доставляет истинное удовольствие выводить ее. - И я сделаю вид, что ничего не слышал. До прибытия на Сильвану остается меньше получаса. Лайнер плавно рассекает пространство. Они должны прибыть ровно в срок. Мерцелла удаляется в свою каюту, чтобы собраться с мыслями. Полет выдался нервным. Она пытается привести в порядок сбившееся дыхание. Отчего у него с такой легкостью удается лишать ее покоя? Отчего с каждым разом все труднее скрывать это?

***

Сильвана не заметила их прибытия. Остывающая в снегах станция уныло мигала фонарями, имитируя жизнь. Во мгле терялись очертания селения и кромки леса. Слышался вой. Заунывный, пронзительный. Такого Мерцелла никогда не слышала. В ее уютном мире, обиталище из света и хрусталя, не было места хищным тварям и кровавой жестокости. Каждый вдох грозил обморожением. Холод оседал на стенках легких. Они вышли из лайнера, продираясь сквозь снег. Каждый шаг по ледяной поверхности земли пронзал иглами. Снова слабость. Смотреть на нее было больно. Но Лайс совершал над собой усилие, чтобы отвернуться. Чтобы не думать о том, что она чувствует. Холод был зверский, однако на Церере его учили терпеть и приспосабливаться. Но не её. - Подруга, ты такими темпами замерзнешь скорее, чем доберешься до места, - снова усмешка. - Пошел ты, - выплюнула Мерцелла сквозь дрожащие губы. Даже замерзшая и еле живая умудряется хамить. Удивительная способность. Но слово за слово - и она схватит обморожение. Да и продвигаться придется дольше, дожидаясь ее. Не спрашивая разрешения, Лайс подобрался к Мерцелле и подхватил ее на руки. Он почувствовал, как ее колотит. Ледяной ветер крал дыхание. Ее кожа стала невозможно холодной. Он вспомнил тот сон. Не в силах сопротивляться, она прижалась к нему. Он хотел сказать что-то ещё, но слова увязли в горле. Он прибавил шаг.

***

На станции было несколько старых генераторов. Они грели с переменным успехом. Остывшее пространство постепенно согревалось, наполняясь светом. К счастью, в шкафчиках нашлось немного теплых вещей. Старое оборудование на станции давно вышло из строя. Средства, необходимые для ремонта, не поступали. Космодром выглядел плачевно. Давно заброшенный, он терялся среди бескрайних снегов. Среди бесплодной земли. Мерцелла отогревалась, сидя у самого пекла, завернутая в старое термоодеяло. Айен сверялся с координатами прибытия, пытаясь вычислить точную точку. Дециан готовил ужин. На станции оставалось немного припасов, впрочем, выбор был невелик. Кажется, ранее девушке не приходилось бывать в месте, более заброшенном и диком, чем это. Но она была готова ко всему. Раздобыв где-то бутылку спиртного, Лайс устроился около нее, хлеща прямо из горла. Айен лишь осуждающе покачал головой. - Занимайся своими важными делами, - Лайс усмехнулся. - А я буду заниматься своими, - он снова взглянул на Мерцеллу: - Спиртное хорошо согревает, не будешь? - Не думаю, что это удачная идея, - она вздохнула. - И мнение ошибочное. Сначала согреешься, а потом станет только хуже. - Мне хуже уже не станет, подруга, - снова злая усмешка. Она отвела глаза. От термоодеяла пахло копотью и сыростью, плесенью и горелым углём. Внутри все клокотало. Хотелось закрыть глаза, а потом распахнуть их и очнуться от ночного кошмара. Проснуться в постели на далеком Гексосе. Но она здесь, среди бесконечного холода и диких снегов, среди людей, которых едва знает. И один из них, такой невыносимый, упорно высаживает бутылку настойки, будто это поможет. Мерцелла покачала головой: - Ты можешь не желать со мной обсуждать это, но я скажу, - она поднялась. - Надеюсь, это была просто очередная дурацкая шутка.

***

Ночь на Сильване была долгой. Все разбрелись по комнатам. Лайс продолжал сидеть у генератора, прокручивая в голове все случившееся. На вкус настойка была хуже ослиной мочи. Но она создавала иллюзию контроля. Будто хоть что-то в этой жизни может быть в его власти. Сейчас он напьется до чертиков и забудется крепким сном. И ему не будут сниться кошмары. Он не увидит во сне Мерцеллу. И не проснется в холодном поту. Он не заметил, как некто спустился по лестнице вниз. Тихо, едва уловимо. Почти бесшумно. На цыпочках прокрался ближе, ступая по холодному полу. Замер во тьме, размышляя, а стоит ли. Может, лучше вернуться к себе? Мысль оказалась слишком громкой. - Может, и лучше, - он обернулся. - Доброй ночи, Мерцелла, иди спать, - слова прозвучали мягко и осторожно. Она замерла. - Тебе тоже уже стоит идти спать, - она вздохнула. - Время позднее. У нас тяжелый путь впереди. Завязывай с этим. - Что я слышу? Не беспокойство ли это часом?, - он нервно засмеялся. - Сама завязывай, подруга. А то я решу, что тебе на меня не плевать. А мне на тебя не плевать. - Что? - Что слышал, Лайс, - она ощутила, как в груди все сжалось. Схлопнулось. Мерцелла отступила назад. - Спокойной ночи. - Не ходи здесь босиком, а, - он отвернулся. - Ноги отморозишь. И начерта ты тогда нам нужна будешь, безногая? Хлопот не оберешься - на руках тебя таскать. Он слушал, как она медленно поднимается по лестнице вверх. Считал ее осторожные шаги. Раз, два, три, четыре, пять, шесть... Потом быстрее. Они ускорились. Семь, восемь, девять... Щелчок.

***

Эти глаза. Синеющая глубина, дно тихой заводи. Холодный, прожигающий насквозь, взгляд сводил с ума. Отстраненный. Цепкий. Рвущий на части. Ни одно копье, ни один меч не приносили столько боли. Чувства накалились до предела. Он проснулся с осознанием, что упустил этой ночью нечто важное. Он так и не смог перед ней объясниться за свой поступок. Непростительная трусость. Отец плюнул бы ему в лицо. Ведь что это, если не трусость? И снова она оказалась храбрее него. Случайная мысль, которую она не стала скрывать. Всё было просто. Один шаг вперёд - два шага назад. Нужно было решиться. Просто собраться с силами. Он не проиграл ни единого боя. И не должен уступить этой девчонке. Он уронил голову в ладони. Мысли давались тяжело. Настойка оказалась не только мерзкой на вкус, но и с долгоиграющими последствиями. Голова звенела, как хрустальный шар. Небо прожигало ранним утром, как сигаретным ожогом: по горизонту распускалась пунцовая вязь. Черное солнце, притаившись у края, растекалось кляксой. Сев на подоконник, подобно птице, сверлило глазами. Он почувствовал, как оно наступает. Плавно накрывает волной, погружая на самое дно. Обволакивая и кусая, нежно и больно, так, что не забудешь, однажды почувствовав. В отражении зеркала он увидел это: черные, как смоль, глаза. Мгновение до точки невозврата.

***

Каждый раз - падение. Замирание сердца. Дрожь. Боль, пронизывающая всё тело. До кончиков пальцев. Ветвящаяся, подобно спорам. Прокалывающая насквозь, нанизывающая на нить. На волосок от смерти. За красной чертой безумия. Тело сначала потеряло вес, а потом стало неподъемным. Свинцовым. Сознание расплывалось, растекаясь, подобно океану, выходящему из берегов. Всё слилось воедино: место, время, чувства, люди, мысли, ощущения. Стены стали проницаемыми, поверхности - мягкими, как масло. Он слышал всё и ничего. Был всем. И ничем. Пробирающая до костей вспышка. Красный. Чёрный. Красный. Крики. Голова ломилась от чужих мыслей. Нельзя было разобрать, где чьи. И где - его собственные. Они роились, как пчелы: Лучше бы ты сдох в утробе. Лучше бы вовсе не рождался, тогда всем бы было легче. Жалкий кусок дерьма. И никому бы не пришлось с тобой возиться. Даже безумие может оказаться полезно, если знать, как его применить. Знать бы, как. Пожалуйста, только не умирай, ладно? Мы что-нибудь придумаем, обязательно придумаем. Я что-нибудь придумаю. Все будет хорошо... я буду верить в то, что все будет хорошо. ... Глаза, что с их глазами?

***

И снова он здесь, в этом проклятом саду. Его существование, как издевка. Напоминание: красота бессильна перед его болезнью. Все прекрасное отвернулось от него. Но сегодня все было иначе. Сон ли? Не было похоже. Все было подозрительно ощутимым. Невероятно осязаемым. Нежность лепестков, шероховатость коры, влажность почвы, обжигающе холодная поверхность пола. Он поднял глаза: она смотрела на него глазами, полными тьмы. Чернее ягод аполеска. - Мерцелла, - сорвалось с губ. - Я сплю? - Что-то в этом роде, - она улыбнулась краешком губ. - Тебе дурно? У тебя видение? Твои глаза... - Твои тоже, - она подошла ближе, сжала его руки. Они показались удивительно теплыми. Настоящими. - Что мы здесь делаем? - Остываем, - она приблизилась ещё, настолько, что стало трудно дышать. - Возможно, ты что-нибудь помнишь о том приступе. Крови в запасах оказалось недостаточно, снять его удалось с трудом. Пришлось пойти на хитрость. Удивительно, что это удалось... - Удалось что? - Один фокус, - она странно улыбнулась. - Слышал о такой штуке, как единое сознание? Папа говорил, что это всего лишь легенды. Быть может, и так. Но, судя по всему, влияние магнетара неким образом связывает нас. Или это со мной что-то происходит... Но... - Что ты хочешь сказать? - Мы вроде как внутри твоего сознания, - она опустилась на клумбу с аполеском. - Достучаться до тебя удалось не сразу. Но я рада, что получилось. - Ты в порядке? Айен? Я кому-нибудь причинил вред? - Не успел, - казалось, он слышит, как бьется ее сердце. Ощущает ее дыхание на своей коже. Легкое, едва уловимое. Она осторожно выдохнула ему в губы: - Пора возвращаться.

***

И он вернулся. Давление. Остатки боли. Слабость. Жесткость. Свет резанул глаза. Он ощутил скованность. Как туго на запястьях стянуты веревки. Как туго ноги примотаны к ножкам стула (?) Остатки пульсации в висках давали о себе знать. Он встретился глазами с ней. Невозможная синева. На расстоянии дыхания. Обвив руками его шею, она крепко держалась за него, вжав колени в края стула. Она нависала над ним, едва балансируя, едва касаясь его. Осторожно соскользнула ладонями по рукам, примотанным к подлокотникам. Вжала пальцы в его кисти, пытаясь сохранить шаткое равновесие. - Получилось. - Взгляд осознанный, - голос Дециана прозвучал сухо, даже безлико. Наклонившись над ним, он изучающе взглянул на лицо Лайса. - Должен признать, леди Мерцелла, идея была удачной. - Расходимся, - отозвался Айен, все это время стоявший в дверях. - Ему нужен отдых. - Что если приступ повторится? - Будем верить, что нет. Нужно как-то решить этот вопрос в долгой перспективе... Рассмотреть варианты. Мужчины скрылись в коридоре, обсуждая сложившуюся ситуацию. Дверь захлопнулась. Мерцелла ощутила, как по спине пробежали мурашки. Лишь бы не повторилось. Судорожно сжала ладонь, проверяя собственную чувствительность. Реально ли всё? Страх схлынул также резко, как накатил. - Нравится быть сверху? - Что?, - только сейчас она осознала, как все выглядело со стороны. Однако неловкости, так ожидаемой, не испытала. Скорее ощутила странное облегчение. Все вернулось в привычное русло. - Слезь с меня, - он усмехнулся. - Можешь уже развязать. - Сомневаюсь, - она прыснула прямо ему в губы. - Вдруг у тебя снова начнется? Убьешь меня еще. - Я тебя убью, если не развяжешь. Ее дыхание касалось его подбородка. Он чувствовал, как дрожат ее руки — совсем немного, почти незаметно. Она продолжала опираться о него. - Да, ты прав, - дыхание сорвалось. Она дернулась, чтобы всё-таки слезть, но он, не отрывая взгляда, вдруг сказал: - Подожди. Он чуть наклонился вперёд, насколько позволяли связанные, плотно примотанные руки. Этого оказалось достаточно. Он перехватил ее взгляд. Она не шелохнулась, ощущая, как внутри рвется струна за струной. Он поцеловал ее. Снова. Она всё ещё сидела на нём, сжимая бёдрами. Тепло её тела прожигало сквозь одежду. Он чувствовал каждый миллиметр. И каждое движение отзывалось эхом где-то глубоко внутри. Поцелуй получился злым. Нетерпеливым. Без осторожности. Но на сей раз она не оттолкнула. И в следующую секунду ответила — так же остро, так же требовательно, выгибаясь к нему, обвивая руками шею. Дыхание смешалось — рваное, горячее, голодное. Она дрожала: пальцы скользнули вверх, в волосы. - Теперь я точно не развяжу тебя, - прошептала она, выдохнув ему в скулу. - Ты нарываешься, - хрипло ответил он. - Очень на это надеюсь. Она ощутила, как он улыбнулся, утыкаясь ей в шею. Взгляд задержался на её фигуре, улавливая каждую деталь: как её грудь вздымалась и опускалась при каждом вдохе, мягкий изгиб талии, дразнящий намёк на обнажённую плоть, открывающуюся из-под смятой одежды. Сползшая с плеча бретелька, растрепавшиеся темные волосы, раскрасневшееся лицо и все те же глубокие синие глаза. Такие темные в этом тусклом свете. Невыносимо синие. Она медленно провела пальцем по его щеке: прикосновение было лёгким, невесомым, как перышко. Ему хотелось большего. Кончиками пальцев она коснулась скулы, спустилась к линии челюсти, к шее. Узлы на запястьях все сильнее впивались в кожу. Он пристально наблюдал за ней, пока она осторожно раздевала его: ее движения были размеренными, словно она наслаждалась ощущением его кожи под подушечками пальцев. От уязвимости сводило низ живота. Ее рука опустилась ниже. Он подавил стон, тело напряглось от ее прикосновения. Он чувствовал, как откликается на нее, как член твердеет под её ладонью. Она была смелой, надо отдать ей должное. Она не боялась брать то, что хотела. Добиваться того, чего желала. И сейчас она желала его. - Не останавливайся, - просьба вышла едва различимой. Но она услышала. Его сердце бешено колотилось в груди, когда она опустилась на него. Она начала двигаться, покачивая бёдрами в медленном, дразнящем ритме. Ее руки обхватили его крепче прежнего, впиваясь пальцами в разгоряченную кожу. Его дыхание прерывалось, когда она ускоряла темп. Он чувствовал, как внутри него нарастает напряжение, скручиваясь, как металлическая пружина. Сделав последний толчок, он погрузился глубоко в нее. Громкий стон она попыталась загасить, вжавшись в его губы. Он прикусил ее за нижнюю губу, углубляя поцелуй. Она тяжело дышала. Прерывисто. И ему нравилось ловить ее дыхание. - А теперь развяжешь? - Я подумаю.