Без псевдонимов

Осенний тур Томми подходил к концу. Амстердам — последний из списка. Йост пришёл без особой причины. С Томми они не были близки — пару раз пересекались на сцене, притворяясь, словно кореша. Актёры, как-никак. Шоумены. Погода подвела: холодно, мокро, но никто и не думал отменять выступление. Сцену поставили прямо на улице, толпе выдали дождевики. Люди ждали, не уходили — надеялись, что Томми всё-таки выйдет. Кто-то уже во всё горло горланил изуродованное «эспрессо маккиато» — без музыки звучало ужасно, конечно, но кого это волновало? Со сцены доносились визги девчонок, зовущих кумира по псевдониму. Йост просто стоял и молча наблюдал. Словно уже собирался уйти. Ну правда, зачем он пришёл? Музыку можно и дома послушать. А тут он выглядел как очередная фанатка с плакатом «я тебя люблю», которая в своих мыслях уже вышла замуж за Томми. Но и дома не лучше. Возвращаться не хотелось. Казалось, пол уже на сто процентов состоит из пустых бутылок и снеков. Жизнь некогда скандального, медийного участника Евровидения давно перестала казаться хоть сколько-нибудь милой. Как бы красиво он ни улыбался со сцены, в быту всё рушилось. Тревожность зашивала всё — родители, дисквалификация, развод, угасшая популярность. Всё оставалось внутри. Сигарета — попытка что-то заглушить. Йост чиркает зажигалкой прямо под дождём, среди мокрой толпы. Получилось. Тяжёлая затяжка. Выдох. Музыка начинает орать из колонок, люди прыгают, визжат — и это раздражает. Все с нетерпением ждут появления Кэша. Зависть? Возможно. Томми скакал по сцене, как будто она ему мешала. Дёрганый, острый, весь в напряжении, будто пытался разорвать воздух вокруг себя. Толпа визжала, свет бил в лицо, звук прыгал по костям. Йост стоял в тени, не пританцовывая, просто наблюдая. Лицо Томми было вспотевшим, ярким, будто вырезанным из чего-то живого. В какой-то момент он резко обернулся к залу, огонь прожектора полоснул по скулам — и Йост машинально подумал: красивый. А потом быстро отвёл взгляд, как будто поймали на чём-то неловком, хотя никто и не смотрел. Ну, он так думал. Концерт закончился. Было классно, на самом деле. Йост ещё раз про себя подтвердил: зажигать огонь в сердцах людей — это точно призвание Томаса. Такой активный, уверенный, искрящийся. Кляйн считал, что Томми можно описать лишь одним словом — протест. Переступив через невысокое ограждение, Блондин оказался на тропке, ведущей за сцену — к гримёркам, колонкам, ящикам с оборудованием и прочему хламу. Он остановился, уставившись на выход, будто чего-то ждал. Может, всё-таки надеялся перекинуться хотя бы парой слов. Прошло уже несколько лет с Евровидения 25-го года, и, было бы неплохо, просто как «коллеги по цеху» — обсудить карьеру, жизнь. Если, конечно, Томми вообще помнит некогда известного Йоста Кляйна. Они не были близки. А Томас вне сцены и вовсе оставался загадкой: один сплошной образ, маска. Певца накрыла лёгкая тревога. Но это же не мелодрама. Никто по зову сердца не выйдет — разве что охрана. Йост хмыкнул и решился. Почему бы не попытаться пробраться в гримёрку? Желание найти звезду сегодняшнего дня возросло. Неужто столь высок голод Кляйна по обычному, человеческому общению? Чувство, словно он сталкерша, наблюдающая за самым красивым мальчиком в старшей школе. Противно и неловко, но… а что терять? Трава зашуршала под неуверенными шагами. Белобрысый приблизился к шторке фургона. — Входи, чё как не родной, — донеслось изнутри. В ответ тишина. — Йост, ты ведь? — Немного с осторожностью и сомнением, произнес голос, словно боясь ошибиться в госте. Блондин робко шагнул вперед, отодвигая рукой навес.  Внутри пахло табаком, потом и расплавленным пластиком от техники — тяжёлый, тёплый воздух. Томми сидел, скинув футболку, — весь мокрый, лоб в каплях, грудь вздымалась неровно, будто тело ещё не отпустило концерт. Увидев знакомую физиономию, лицо Томми сразу растянулось в улыбке.  — Сам Йост Кляйн, какими судьбами? Как жизнь, как сам? Голландец почувствовал, как словно ветром сдуло весь его негативный настрой. Он не думал, что Томми вообще вспомнит его имя — уж точно не в таком тоне, будто они кенты. — Да так, — пожал плечами. — Мимо проходил. Жизнь, ну, по-тихоньку. Томми фыркнул с неразговорчивости гостя, взял бутылку воды, глотнул. — Ну заходи уже, чего топчешься. Не кусаюсь. Ну, пока трезв. О, го выпьем, дружище? «Дружище»? Пронеслось в голове Йоста. С каких это пор. Вот уже имея желание подушнить, и напомнить, что они просто плясали на одной сцене, и поэтому разбрасываться такими словами как минимум нелогично, но ком застрял в горле. Тревога, непонятно откуда взявшаяся злость буквально перекрыли глотку. Томми заметил, как поджимаются губы и сжимаются кулаки, в каком напряжении Йост.  — Ты какой то тусклый, без шуток, пойдем развеемся, а? Я это еще со сцены заметил. Ты мне немного другим запомнился.. Ну, когда мы записывали коллаб. — стиль и образ Кэша резко сменились с язвительного и безалаберного, на серьезного и понимающего. Йост немного отвёл взгляд. — Я всегда был тусклым, — выдал он с натянутой усмешкой, — ты просто смотрел издалека. Томми не ответил сразу, просто кивнул, будто принял. Без попыток спорить или переубедить — за это Йост внутренне благодарен. — Ну и где твой алкоголь, — вздохнул он, заходя чуть глубже. — Раз уж начал. Томми достал из-за софы что-то вроде дорожной сумки, откуда торчала бутылка бурбона. — Всегда на чёрный день держу. Или на мокрый, как сегодня. Пара пластиковых стаканов. Глоток. Пауза. — Ты реально всё это время где был? Пропал совсем, — Томми смотрел на него искоса, без нажима. — У тебя тогда хайп норм шёл, я думал, выдашь еще что то эдакое. Йост только пожал плечами. — Жизнь вытащила. Наизнанку. Он усмехнулся, но получилось горько. — А ты? До сих пор всё так же прыгаешь по сцене и раздаёшь себя? Томми фыркнул. — Ну да. А что ещё делать, если я сам себе жанр? Йост молча отпил. Алкоголь немного прожёг горло, и это ощущение казалось сейчас почти утешением. — Иногда я думаю, — выдал он, не глядя, — что зря вообще старался. Что всё, что я делал, — никому не надо. И мне самому в итоге — тоже. Томми не перебил. Не сказал «да брось», не ляпнул банальностей. Только кивнул снова, медленно, с пониманием. И в этой тишине вдруг стало чуть легче.  Глоток за глотком — и горло уже не сжимает. Йост медленно оттаивал, словно ледник: неспешно, но необратимо.  Слова полились не как исповедь, а как уставший водопад: без структуры, без фильтра: про Евровидение, которое вроде как дало шанс, а потом отняло всё, чего не было. Или все то, что он сам не смог удержать. Про одиночество. Про людей, которым он больше не нужен, и про те бутылки, которые нужны ему. Томми не вставлял ни словечка. Просто смотрел. Просто был. Присутствовал, наблюдал, понимал и принимал тот шквал эмоций и чувств.  Иногда подливал. Иногда кивал. Как психотерапевт, но без блокнота. Только с глазами, которые не отводил. Казалось, даже не моргал. — Я знаю, что выгляжу, как ебаный нытик, — выдохнул Йост, уже заплетающимся голосом. — Типа, вот бедный мальчик, слава, потом провал, и теперь он плачется. Но ты не представляешь, каково это — когда никто не ждёт, никто не зовёт. Как будто тебя вообще не было. Он замолчал. Повисла тишина. Даже ветер стих, будто слушал. Томми откинулся назад, опёрся на локти. Несколько секунд молчал. Потом проговорил тихо, но отчётливо: — Знаешь, Йост… Ты можешь исчезать хоть на годы, можешь писать хуйню, можешь быть пустым, злым, грустным — а я всё равно бы пришёл на твой концерт. — Тишина, оголенный взгляд Йоста. — И почему «бы»?.. — выдал Томми почти шёпотом. — Я приходил. На все твои концерты. Ну, во все те разы, когда ты выступал в Таллине.  Это было ещё до Евровидения. И после него. 

До хайпа. 

И после.

Я ведь правда всегда любил то, что ты делал. И, возможно, когда я пытался собрать из себя хоть что-то — внутри уже было немного тебя. И как бы по-пидорски это ни звучало, конечно… но я тобой всегда восхищался и пытался быть похожим, стоять с самим Кляйном на одной сцене. И, может быть.. да что уж, скрывать не буду, я бы хотел иметь полное право называть тебя «дружище». Ну, ты понял. Но это так… мысли между строк. Забудь. — Томми усмехнулся, покачал головой, будто снова хотел что-то ляпнуть, но передумал. Опустил взгляд. Они молчали. Пару секунд. Минуту? Хрен знает. Но за это время успели допить всё, что осталось и даже что-то разбить. Все уже шло по наклонной: фразы без тормозов, смех в голос, фразы через запятую, а потом — один из них (кто именно, уже и не вспомнить)  ляпнул что-то вроде: — Ну мы с тобой вообще, походу, оба травмированные долбоёбы. — Но красивые.  — Да, ты красивый. — И оба рухнули в хохот, валясь на спину в мокрую от дождя траву за палаткой. И вот они лежат, два странных, уставших идиота. Под открытым небом. С перепонками, гудящими от их музыки и последней каплей алкоголя. — Ты сейчас заплачешь? — фыркает Томми, не поворачивая головы. — С тобой? Только от жалости. Пауза. Небо над ними мерцает, как экран, у которого вот-вот сядет батарея. — Дурак, — тихо говорит Томми. — Сам такой. Молчание повисло между ними. Не тяжёлое — почти уютное.

Йост краем глаза смотрит на Томми. Тот улыбается в пространство — как будто знает чуть больше, чем должен.

Все маски и роли остались где-то за сценой.

А здесь, под этим небом, были только 

Томас и Йост.