Доверие – штука хрупкая

Сакура знает, что доверие – штука чертовски хрупкая и ломается она до непозволения быстро и просто. Ему известно, что так быть не должно, что это неправильно, да только поделать что-то с тем, что испытывает прямо сейчас, ничего не может. И это ужасно. Это отвратительно! И это больно. Хочется закричать, психануть, да хоть ногой топнуть, как маленький ребёнок, чтобы его только заметили, услышали и поняли, но ничего из этого не происходит. Во рту пересыхает быстро, а губы, сжатые в тонкую линию даже не могут не то, чтобы разомкнуться, а просто искривиться в оскале. Да, именно в оскале – гримаса, что отчего-то давалась всю жизнь проще всего. Гораздо выгоднее походить внешним видом на дикое животное, когда тебя таковым большинство и считают, он это быстро уяснил. Только вот ему казалось, что те времена прошли, остались где-то позади за вереницей событий, драк, праздников, разговоров по душам и перепалок. Харука позволил себе поверить, что теперь-то жизнью можно насладиться, провести её с кем-то кроме глухого одиночества, разьедающего изнутри, а не прожить существуя, в попытках доказать, что ты не пустое место. Но… Кажется он ошибся, ведь так? Быть бельмом в чужом глазу, особенно в том, в котором ты хочешь быть чем-то значимом – ужасно. Быть пустым местом – попросту невыносимо. Разница принципиальная и, для Харуки, как оказалось, очень ощутимая. Ему не раз и не два, и не три доказывали что он значимый, что он нужен, что не пустое место. Ему позволили переживать за кого-то, заботиться о других людях, пускай он отрицает это внешне – скорее из привычки, нежели хоть как-то по настоящему. Он поддался этому искушению. Сакура Харука, спустя непомерное для него количество времени, позволил позаботиться о себе в ответ. Это было страшно, очень страшно. Это пугало и причиняло дискомфорт. Хотелось убежать от чужого внимания и искреннего беспокойства, лишь бы перестать ощущать что-то доселе неведомое, такое тёплое и расположенное за грудной клеткой. Только ему сбежать никто не позволял. Это время, похожее на самый яркий, самый насыщенный и красочный сон, так похожий на жизнь был долгим. И, как кажется, слишком долгим для Сакуры. Видя чужой, непривычно холодный взгляд, парню кажется, что он проспал непозволительно долго, гораздо больше, чем заслуживал того. Возможно – Харука отчаянно пытается вдолбить это в свой непокорнный мозг – это всё надумано его не лучшим воображением и голубые аквамариновые глаза не взирают на него с презрительным холодом, пробирающим до самого нутра. Всё, через что они вместе прошли до этого… Всё через что прошла вся Фуурин! Всё обязано твердить, что всё надуманно и это лишь какое-то недопонимание, да и глупое, к тому же! Только вот, мозгом-то первогодка всё понимает, а поверить в это даже со всей своей непоколебимой силой воли, не получается, как ни старайся. А поверить в нелепость своих мыслей хочется, до скрежета зубов, и вдавленной кожи до красных лунок на ладонях от ногтей. То был лишь взгляд, мимолётный такой, незначащий казалось бы ничего. Слова были обыденными – пускай упрёк, но зато по делу. Сакура и впрямь накосячил, признаться не по-детски так в чужих глазах. Но ведь никто и не пострадал! Он постарался решить всё сам, не втягивая остальных в заварушку. И дело даже не в том, что Сакура не может положиться на товарищей – с этой своей непрезентабельной чертой характера он при помощи товарищей разобраться смог, по крайней мере он так думал ранее – а в том, что необходимости в этом не было. Зачем кого-то дёргать и отвлекать от выходного дня, когда можно и самому отметелить парочку уродов, устраивающих беспредел на улице? Ну может не парочку… Ну было их не мало, а что тут такого?! Будто-то первогодка ни разу не был в такой ситуации! Он всегда справлялся, так чем же эта ситуация отличалась от других? Вот именно, что ничем! Ничего, абсолютно ничего нового не произошло! И Умэмия ничего, из ряда вон выходящего, не сказал, лишь поворчал, по своему обычаю, обзывая Сакуру невдуплёнышем безрассудным да щёлкнул пальцем по лбу младшего и всё на этом. И это Сакура головой тоже всё прекрасно понимает! Да только дело может в голосе главы? Или в том, очень просто уставшем разочарованном вздохе, что последовал сразу после холодного взгляда, прежде чем Хадзимэ отвернулся? Пускай первогодка трезвой головой всё понимает, а вот в душе что-то трещит по швам. Что-то, что склеивали и сшивали по мелким кусочкам долгое время и большими стараниями многих людей, к которым Умэмия имеет непосредственное отношение и, к слову, далеко не последнее. И потому Харука не понимает! Абсолютно не понимает самого себя... Губы всё таки удаётся разомкнуть, но слов с них так и не слетает. Ком, стоящий посреди горла не позволяет вымолвить ни единого внятного слова. Наверное, даже если бы Сакура и мог говорить сейчас, то всё равно ничего путного бы не вышло, ибо голова была такой же опустошённой, как и всё внутри, где начало болезненно скручивать. Такого, признаться честно, он не испытывал ещё ни единого раза в своей жизни. На ум, как на зло, пришла лишь одна единственная фраза, которую однажды за перекусом во время патрулирования улиц обронил Суо. «Порой, лучше не иметь чего-то вообще, чем это потерять» – кажется звучало как-то так. Сакура не помнит точно и уточнять не собирается. Ему и без этого сейчас феерически паршиво. Хуже будет только если Умэмия развернётся и увидит что-нибудь не то. Под «не то» Сакура имеет в виду своё лицо, выражение которого сейчас он не представляет и не контролирует, не имея ни малейшего понятия, как оно может выглядеть, зная только, что с ним определенно что-то не так. Сакура Харука никогда любимцем судьбы не был и не набивался в число обладателей её благосклонности. Может именно поэтому, прямо сейчас, эта чертовка решила услышать его тихие мольбы и сделать всё с точностью наоборот? В глазах парня всё выглядело именно так и никак иначе. Умэмия всё таки разворачивается. Не вовремя... Сначала, всего на долю секунды, Хадзимэ сбивает шаг, а потом резко разворачивается на пятках. Уже как пять минут он пытался разговорить младшего, чтобы немного сгладить неясную атмосферу, а тот всё продолжал его игнорировать, тихо шагая следом. Хадзимэ имел исключительно позитивные намерения, поворачиваясь к молчаливому собеседнику, ожидая встретить привычно недовольную моську, буравящую его острым разноцветным взглядом исподлобья, но увидел что-то не то. К такому, не сказать, что прям жизнь не готовила, но вот день, уж точно. Такого выражения на лице у Сакуры парень ещё не видел ни разу за почти прошедший год и, он готов сказать с полной уверенностью, не хотел бы видеть более никогда. Слишком уж болезненным оно ему казалось. Хаджимэ знает, что всё было как обычно, что не произошло ничего из ряда вон выходящего и слова его не несли под собой ничего, кроме беспокойства и лёгкой озабоченности тем, что Сакура опять безрассудничает идя в одиночку против толпы. Так было и прежде – глава Боффурин не упустит своего шанса немного поворчать на товарищей или младшеньких, поиграв в «старшего братца». Об этом знали все до единого, в том числе и капитан первогодок, и не принимали близко к сердцу, наоборот, это всегда помогало разрядить обстановку и направить разговор куда-нибудь в новое русло. Вот только что-то на сей раз пошло не так. Умэмия не знает, что именно задело Сакуру, но зная его, готов утверждать, что тот вряд ли даст ему правильный ответ. Уж точно не прямо сейчас. Парнишку глава знает даже слишком хорошо… – Слушай, Сакура, – голос у Хадзимэ тихий, почти-что робкий, словно говорит он сейчас с перепуганным животным, а не человеком вовсе, – ты только не убегай, хорошо? О да, Сакуру он знает слишком хорошо, а потому и просит не сбегать, чтобы решить возникшее недопонимание и не усугублять ситуацию. Слова – единственное, на что сейчас способен сильнейший человек во всей Фуурин, но даже они, к несчастью, не могут гарантировать ничего. Характер у Сакуры трудный – это не для кого не секрет. Трудность эта проявляется по разному и в разных аспектах жизни, впрочем, как и у всех людей на планете, но даже среди прочего есть наиболее яркие моменты. Вот например то, что раздражает больше всего остального лично Умэ – Сакура Харука, как самый истинный непокорный бунтарь, делает «на зло». Чего именно таким поведением парень пытается доказать – не ясно даже ему самому, а другим тем более, но факт остаётся фактом. Харука срывается с места. Их разделяло всего-то ничего, какой-то жалкий метр, не более, но то ли Сакура оказался чересчур проворным в этот раз, то ли Умэмия замешкался дольше нужного, но капитану первогодок удаётся увеличить дистанцию непозволительно быстро. И это плохо. Очень-очень-очень плохо! Умэмия не черепаха – нормативы в школе и на редких соревнованиях, на которых бывал, сдавал только так! – но догнать Сакуру у него в первые пару минут, за которые они преодолевают расстояние в целую улицу, не выходит, а это означает, что пытаться догнать того дальше не стоит. Сакура вовсе не мелкий и не тощий, но всё равно компактный. Он гораздо ловчее и более гибок, нежели Хадзимэ, и умело этим пользуется, начиная петлять по узким закоулкам, наращивая дистанцию между ними. И Умэ приходится почти мгновенно сдаться, ибо если их «кот из Боффурин» захочет, то скроется от любой погони в мгновение ока и никто в этом с ним не сравнится. Даже Томияма проиграет в таких догонялках – они однажды проверяли, забавы ради. В груди сердце колотится быстро и достаточно сильно, чтобы это можно было считать дискомфортом. Даже не совсем ясно в чём причина – забег на полной скорости с препятствиями или волнение, готовое встать невысказанным комом ругательств в горле. Хаджимэ даже верить не смеет в первое, прекрасно зная, что виной всему второй вариант. Сакура обладает удивительным талантом заставлять переживать за него на каком-то новом, доселе невыясненном уровне. Жертвами этого таланта, разумеется, стали очень многие и винить никого нельзя, но Умэ, кажется, нащупал какую-то новую грань. А как по вашему ещё объяснить ту тревогу, что начинает нарастать за грудиной с новой силой? В голове, само собой возникают мысли о том, что зря он всё таки остановился, что стоило бежать за младшим до талого, пока не ухватит за ворот школьной формы и не встряхнёт, как кота за шкирку, чтобы вбить в чужую разноцветную головушку здравомыслие – нежно и ласково, конечно же. Только догонять Сакуру бесполезно – он упрямый, не дастся без боя, а драться Умэмия с ним не хочет, уж точно не в таком состоянии, в котором сейчас пребывает его кохай и он сам. Телефон из кармана достаётся резче необходимого, едва не выпадает из неуклюжей хватки парня, но быстрая реакция спасает экран от появления новых трещин. На автомате открывается телефонная книжка и нажимается один из контактов, что не первый год стоит в быстром доступе в самом начале списка. Трубку Хиираги поднимает моментально, пяти секунд даже не прошло, и молчит, ожидая чужих слов. Оно и не удивительно. Умэмия звонит не часто, предпочитая слать краткие, но ёмкие сообщения, а если уж соизволил лично позвонить, то это означает, что что-то стряслось. Хаджимэ вопреки своей привычке говорить громко и чётко, без всяких прелюдий сразу переходя к сути разговора, медлит, заставляет шестерёнки в голове крутиться в нужную сторону и с нужным ритмом, дабы сформулировать то, что хочет донести до другого человека. Чтобы правильно поняли. – Привет. – спустя, казалось, бесконечно долгий промежуток времени произносит главарь Фуурин. Звучит непривычно тихо и нелепо, вообще не свойственно ему. В ответ на это с другого конца трубки доносится тяжёлый нервный вздох, и Умэмии даже слегка совестно за то, что из-за него у Хиираги опять разболится желудок на нервной почве. – Слушай, тут такое дело… Поможешь найти Сакуру? Просто, сообщи ребятам, чтобы отписались мне или кому из старших, если увидят его. И... И его сейчас лучше вообще не трогать, а то он немного не в духе. – Но ты всё равно хочешь его найти… – голос Тоумы звучит с ноткой упрёка. – Боже, что ты успел натворить? Да, дружба бесследно не проходит – знают они друг друга, как облупленные, чувствуют, когда вопросы задавать не стоит, а рассказывать что-либо не имеет смысла. Заместитель вопрос задал не с целью узнать подробности, а так, для красноречия, чтобы подчеркнуть, что Умэ – проблема ходячая и за ним будет должок. Хотя, вернее будет сказать, что сейчас у Хиираги целых две проблемы ходячие, а ведь нянькой он не нанимался. Впрочем, просьбу друга он в любом случае выполнит, для всеобщего блага, так сказать. Короткое прощание с благодарностью и слышится звук сброшенного звонка. Телефон в карман не убирается, остаётся крепко сжатым в руке с заблокированном экраном, в ожидании новых сообщений. У Хаджимэ предчувствие, что новости он получит ещё не скоро, а значит времени у него полно и потратить его нужно с пользой. Он устремляется в сторону где скрылся Сакура, на сей раз неспешно петляя по закоулкам выходя к основным широким улицам. Сейчас самое время вернуться к патрулированию и отвлечься, проветрить мозги так сказать, и придумать то, что можно будет сказать Сакуре при встрече. Что же всё таки случилось он не знает, лишь смутно догадывается, опираясь на знания о капитане первогодок, но сейчас это делу не поможет. Лучше сосредоточиться не на самой проблеме, а на способах её решения. Так будет правильнее, так будет вернее и надёжнее. Солнце во второй половине дня припекает сильнее ожидаемого, напоминая, что не стоит верить всем прогнозам синоптиков. Улочки привычно оживлённые, но при этом вокруг достаточно тихо, что не может не радовать. Жители выглядят довольными своей мирной жизнью, а искренние улыбки на их лицах, появляющееся, стоит в поле их зрения появиться знакомым ребятам из Фуурин, не могут не радовать. Мир на улицах их города – следствие и неопровержимое доказательство упорного труда, вложенных сил и души. Сегодня и впрямь было тише обычного. Не так, как обычно бывает перед бурей, когда в воздухе повисает тревожная дымка, давящая на нервы, а наоборот успокаивающе. И всё же, сказать что на душе был такой же штиль, как и снаружи, было нельзя ни в коем случае. Может быть со стороны Умэмия выглядит глупо, проверяя свой телефон через каждые пять минут на наличие новых сообщений, не смотря на то, что звук включён на полную громкость и уведомления он никак не пропустит, но ему это не важно. Неспешное патрулирование длится уже, как час. За это время глава Боффурин успел встретить нескольких ребят со школы и кучу своих хороших знакомых. Несколько раз его пытались зазвать к себе хозяева лавочек, которым он периодически помогает, но он вежливо отказался. Ни времени, ни сил моральных сидеть на одном месте ровно у него нету и не будет, пока он не узнает где сейчас Сакура. Этот мелкий, по истине умеющий создавать проблемы из воздуха, паршивец и мысли о нём не давали покоя, заставляя Умэмию нервничать ещё больше. В руках Хадзимэ держать себя умеет, вроде как, но по прошествии часа с каждой минутой делать это всё труднее. Ему кажется, что на периферии зрения мелькала то тут, то там разноцветная макушка, быстро скрываясь в тени переулков или прячась за кучками людей. Сердце делало тревожное замирание каждый раз, стоило мобильнику издать трель и тут же загореться экраном от нажатия кнопки. Увы, все сообщения гласили о том, что искомого человека найти не могли, как бы не старались и как бы не искали. И вот, спустя долгие томительные минуты вынужденное ожидание увенчались успехом. Только вот сообщение, так нужное сейчас Хадзимэ, пришло оттуда, откуда он не ожидал. Томияма писал редко, предпочитая присылать голосовые – громкие эмоциональные, полные неразборчивых слов из-за быстрой речи и зажеванных звуков, да ещё и длинной минут по шесть и более, – а потому видеть текст от него было непривычно. Впрочем, сам факт, что глава Шишитоурен написал не столь важен, как само содержание коротенького сообщение. Почему информация о том, что Хадзимэ нужно было найти Сакуру устремилась настолько далеко – не ясно, и разбираться он будет с этим потом, – гораздо, гораздо позже – ибо сейчас есть дела поважнее. Сакуру видели недалеко от железных путей, сидящим на крыше. Стоило мозгу обработать полученную информацию, как ноги тут же понесли своего хозяина в нужном направлении. Не обращая более ни на кого внимания – он обязательно извинится перед всеми за такое грубое поведение, обязательно, но потом – Умэмия буквально бежал к указанному месту, надеясь, чтобы капитан первогодок не решил перепрятаться куда-нибудь ещё, так, чтобы его точно в ближайшие сутки не нашли. Хадзимэ Харуку знает слишком хорошо, больше чем следовало бы для общего блага, а потому уверен, что если понадобится, тот и домой не вернётся и в школу не придёт, если по настоящему не захочет. Умэ не хочет, чтобы так было. Дорога не близкая – минут двадцать где-то, не меньше, но стоящая того. Если верить сообщению Томиямы, которое, скорее всего, написал кто-то другой с его телефона – уж больно не свойственным для главы Шишитоурэн оно было – нужное место было найдено быстро. Здание старенькое и заброшенное, очевидно под снос. Окна и двери заколоченные, но с обратной стороны от дороги нашлась щель в стене, достаточно широкая, чтобы в неё мог пролезть человек. С трудом, но Уме тоже может в неё протиснуться, извозив свою форму в крошащейся побелке и оцарапав руку о старую погнутую сетку, торчащую из бетона. М-да, здание точно не вызывает никакого доверия, выглядя так, что по хорошему его должны были снести ещё с десяток лет назад. Кругом убогие граффити, неясные надписи мелками и классический для таких мест мусор – смятые пластиковые и железные бутылки, сырой картон и старые пыльные газеты. В общем ничего впечатляющего нет от слова совсем. Под ногами похрустывает бетонная крошка и шуршат обёртки от снеков. Сквозь дыры меж заколоченных досок пробивается солнце, что уже через пару часов будет быстро стремиться к закату и окрасит всё в оранжевые и красные тона. Само здание этажа три, может четыре, если считать чердак. Вид с его крыши наверняка будет красивый – неплохое место для разговора по душам. Только вот Хадзимэ никак не может отделаться от чувства, что этот ненадёжный дом может рухнуть в любую секунду от малейшего неосторожного движения. Первые два пролёта проходятся легко, через третий приходится старательно переступать, чтобы не провалиться на треснутых ступенях, а вот через четвёртый, что ведёт на чердак, приходится буквально прыгать – глава Боффурин от этого не в восторге, мягко говоря, но выбора, собственно, у него нет. Для себя он уже всё решил и даже придумал, что сказать. Единственное, о чем он слегка сожалеет, так это о том, что не додумался забежать в какой-нибудь магазинчик за перекусом для себя и Сакуры – беседы за едой всегда проходят лучше и эффективнее. А ещё еда – это отличный способ немного отвлечь и задобрить их шугливого «кота». Дверь, ведущая с чердака на крышу отсутствует, выглядя, как «свет в конце тоннеля», что на взгляд Уме смотрится слишком иронично, паршиво-насмешливо так. Неприятно, проще говоря. Стоит переступить последний разделяющий порог, как искомая цель обнаруживается моментом. Сакура сидит спиной к пустому пространству за пределами крыши и выглядит так, словно только и ждал, что рано или поздно его кто-нибудь найдёт. Перед собой парнишка не смотрит, упрямо уводя взгляд куда-то в сторону и буравя дырявый пол взглядом. Взглядом таким растерянным и прищуренным, словно ему физически больно находиться под чужим внимательным взором – Уме честно хотел бы не пялиться на младшего, но поделать с собой ничего не может. Харука выглядит очень знакомо – съёжившийся и ощетинившийся, как ёж или перепуганный кот, которому стоит только протянуть руку, как он тут же разорвёт её в клочья и вцепиться в лицо без намёка на жалость. Сакура конечно не кот, пускай временами на него похож больше чем на человека, и вцепляться зубами в Умэмию не станет наверное, но вот затеять драку вполне может. Ему будет плевать, что крыша не огороженная и вовсе ненадежная, как и само здание. Умэмия останавливается на расстоянии пары метров от Сакуры – очевидно расположение слишком маленькое, чтобы считаться безопасной для обеих сторон, – и садиться по-турецки, сразу давая понять, что уходить не собирается. От этого действия Сакура сжимается ещё больше, цепляясь за мятые рукава школьного пиджака пальцами и утыкаясь головой в предплечья, пряча лицо. Проходит несколько минут полных тишины. Нет ни напряжения, ни неловкости, чему Умэмия очень даже рад. Возможно за то время пока первогодку искали, тот успел привести мысли в относительный порядок, а потому и не рыпается сейчас, ожидая чужих действий. Умэмия свои мысли тоже в порядок привёл, ему времени хватило с лихвой. Хадзимэ решает испытать свою хвалёную удачу на практике. – Са-ку-ра~ – тянет Хадзимэ по слогам, привлекая чужое внимание и ждёт. Названный неохотно реагирует и поднимает лицо к собеседнику, пускай и не смотря на него, а уводя взгляд куда-то тому за спину. – Теперь ты ведь не сбежишь? – в голосе старшего очевидная просьба, не вопрос. Сакура согласно кивает, наконец соизволивая посмотреть на старшего, а тот, словно только этого и ждал он очень этого ждал ярко улыбается, наклоняясь чуть вперёд и подпирая подбородок рукой. Увы, в ответ на него глядят напряжённо и загнано – разноцветные глаза буквально прожигают дыры своим искренним непониманием и недоверием. А ведь Умэмия считал, что этот этап они давно преодолели. Доверять другим для Сакуры было трудно, а позволять полагаться на себя ничем не легче. Сэмпаи, друзья и одноклассники с этим очень помогли, всё было хорошо до сегодняшнего дня. – Ты же не против если я сяду поближе? А то так разговаривать немного неудобно. – Умэмия соврал. Говорить ему удобно как угодно и где угодно, главное рот дай открыть а дальше пойдёт-поедет, но вот для Сакуры всё не так. На людей смотреть тот не шибко любит, особенно в глаза, боясь увидеть то, что видел слишком часто на протяжении своей жизни – отторжение и разочарование. В глазах Умэмии ничего подобного и быть не может, но ради другого человека он всегда готов уступить. И вот, спустя минуту, они сидят бок обок, облокотившись на ржавую вентиляцию – изляпанную одежду сегодня уже ничем не спасти, так что не страшно. Хадзимэ чудом уломал младшего отсесть подальше от края крыши, от греха подальше. Он верит, что Сакура не идиот, чтобы с крыши сигать, но вот в самой крыше уверенности нет вообще. – Зачем ты пришёл? – голос у Харуки мягко говоря недовольный, – Зачем тебе вообще приходить?! Теперь-то горло не сдавливает ком неясности, не позволяющий ранее даже рта открыть, а клокочущее раздражение рвётся наружу. Именно что раздражение, а не что либо другое. Даже страх, вечно присутствующий на подкорке сознания и никогда полностью не уходящий, смиренно заткнулся и решил спрятать свою голову где-то глубоко внутри, давая волю другой эмоции. Умэ на это только тяжело вздыхает, обречённо и смиренно, и подталкивает локтём младшего в бок, тут же сбивая с него всю браваду. Действует моментально и безотказно – Сакура тут же прикусывает себя за язык, не в силах отвести разноцветных глаз от чужих. На сей раз в голубых глазах третьегодки он и близко не может увидеть того прежнего холода, что ему померещился. Лишь померещился, ведь так?.. Пользуясь моментом и чужой заминкой Хадзимэ в одно короткое движение наклоняется к Сакуре и «клюет» того в губы. Действие короткое и шустрое, чтобы среагировать не успели, заставляющее Харуку раскраснеться на манер самого спелого томата до кончиков ушей. Казалось, что волосы у подростка на голове дыбом встали от такого смущающего нарушения личное пространства. И, прежде чем Сакура попытается сбежать или втащить Умэмии за такой поступок, Хадзимэ хватает того, притягивая к себе и заставляя уткнуться куда-то в район ключицы. Хватка у него хорошая – обезоруживающе теплая и нежная, но при этом готовая вмиг стать крепче стали, если попытаться вывернуться. Сакура делает попытку извернуться ужу подобно, оттолкнуться, уперевшись руками в чужую грудь, но всё тщетно. Ему этого попросту не позволяют, ловко разворачивая спиной и прижимая ещё ближе к себе, обхватив поперёк талии и совсем обезоруживая. Харуку это не устраивает. Упрямство твердит, что сдаваться нельзя, что нужно вырваться из захвата очень крепких объятий любой ценой, даже если в процессе этого Умэмия получит с локтя по лицу. Пару минут возни и Сакура Харука всё таки сдаётся под натиском чужой силы, признавая, что глава Боффурин гораздо упрямее него самого. И, несправедливо на взгляд младшего, физически сильнее. Сакура вовсе не мелкий, просто Хадзимэ для своего возраста очень уж здоровый, чем и пользуется без зазрения совести. – Сдаёшься? – хитро спрашивает третьегодка уже заранее зная очевидный ответ. В ответ получает лишь недовольное угуканье. Хватка тут же становится слабее, но никуда не девается. – А вот теперь рассказывай, чего на тебя нашло? Я сделал что-то не так? – слова Хадзимэ произносит в самую макушку, ровнёхонько туда, где проходит разделение чёрных прядей от белых, и ждёт. Терпения у Умэ много, пускай оно и может временами иссякать. Сейчас же этого времени у них предостаточно, на разговор, не спешный и откровенный, точно хватит. Сакура молчит. То ли взыгравшее упрямство, то ли вновь поднявшие голову страх и недоверие, задвигают выцветшее раздражение куда подальше, заставляя молчать. Молчит, правда, Сакура не долго, сдаваясь на милость судьбе. – Не ты… – едва слышимо произносит подросток сквозь стиснутые зубы. – Это ведь я. Это я подвёл в очередной раз… Голос у Сакуры сдавленный, сиплый, и слушать такое для Хадзимэ не ново. Таким Харуку он слышал и видел не часто, ибо тот предпочитает все переживания проносить с собой в одиночку, не желая делиться этим с кем либо. С появлением друзей делить подобное становится гораздо легче – не для кого не секрет, но вот к тому, что появился кто-то ещё более близкий, чем просто друг, Харука, очевидно, не привык. Что же, Умэ в таком случае, в одной с ним. Ему тоже непривычно проявлять гораздо большущую инициативу по отношению к кому-либо, но сожалений по этому поводу у него уж точно нет. Хадзимэ выдыхает протяжно, звук похожий на смешок вырывается сам собой. – Ну ты и придурок, Харука. – фыркает старший и трётся носом. Рецепторы щекочет запах дешёвого шампуня и строительной пыли. Ему есть что сказать ещё, но его бесцеремонно прерывают. – Как ты можешь говорить так спокойно, когда я подвёл тебя? Опять подвёл! Как можно мне доверять, если я всегда подвожу?! Голос у Сакуры срывается на резкие ноты. Истерично так, панически, слуху неприятно. С такими людьми сложно общаться – ты им одно, а они тебе совсем другое. Как дисконнект между беспроводными наушниками и телефоном, которые отчего-то упорно друг друга «не видят». С такими разговор всегда короткий и, в какой-то степени, однообразный, но зато эффективный. Насилие – язык универсальный для всех народов и, к тому же, самый древний. Подняв руку, толком не глядя и не целясь, Умэмия ставит младшему щелбан, крепкий такой, звонкий, попадая куда-то в висок. Сакура охает и болезненно жмурится, покорно затыкаясь и прижимая ладонь к пострадавшему месту. Рука у Умэмии во всех смыслах тяжёлая. – Ты ведь опять накручиваешь себя, понимаешь? – Хадзимэ кладёт подбородок на чужое плечо, прижимаясь щекой к щеке. Конечно же Сакура ни черта не понял. Хрен тот поймёт что-то с первого раза, даже если эту тему, как заевшую пластинку, они прокручивают далеко не впервой. Ну ничего страшного, старший имеет большой запас терпения, гораздо больший чем боязнь Сакуры кого-либо подвести, а это значит, что всё будет хорошо. – И вовсе не накручиваю... – бубнит Харука себе под нос, более не пытаясь сбежать, смирившись, что его поймали и внутренне радуясь, что его всё таки нашли – вслух он этого конечно же никогда не скажет, даже если будут пытать. Пытать, разумеется, никто не будет, если конечно только не считать, ту щемящую нежность и бережность, заставляющую чувствовать себя в полной безопасности. Чувствовать, словно тебя понимают всецело. Для Сакуры всё это чем-то напоминает пытку, не всегда, но временами. – А вот и накручиваешь! – упрямо повторяет Хадзимэ в самое ухо, да так уверенно, что грех не поверить. Сакура верит, честно, но не до конца, оставляя где-то в потёмках этот недоверчивый клубок разрозненных мыслей – об этом Умэ знать не стоит. Хотя, если быть откровенным, тот точно знает и об этом, просто подыгрывает. Харука за это благодарен. Он вообще за очень многое благодарен главе Боффурин и остальным ребятам. Благодарен как минимум за то, что приняли, как максимум за то, что учат его, что можно жить, а не просто существовать. И Умэ в этом всём занимает далеко не последнее место, напоминая, что здесь и сейчас он вовсе не просто так. – Ты же знаешь, что я вовсе не сержусь на тебя? Я просто переживаю. – Умэмии вовсе не нужно произносить это вслух. Сакура прекрасно знает это, а потому смиренно поддакивает и, позволяет своему телу расслабиться в чужих объятиях, что совсем недавно перестали казаться капканом, а стали неким залогом безоговорочной безопасности. Чувство усталости, что таиться, кажется в каждой клеточке тела, в каждой кости́ и волосинке, в каждой частичке души, не ново, просто лишь с недавних пор Сакура признал его наличие у себя. Ни одна драка, ни один самый долгий забег не способны сравниться с этим чувством полной опустошённости. Раньше давать волю этому чувству не было ни желания, ни времени, ни места, а сейчас все эти условия совпадают. В последнее время они совпадают довольно-таки часто, даже чаще, чем Сакуре того бы хотелось. Но, кажется, это вполне себе нормально. Рядом с Умэ многие непривычные вещи становятся нормальными, даже если раньше такими вообще не представлялись. Для Сакуры вообще слишком многие вещи до недавнего времени не представлялись возможными. – Хорошо тут, тихо. – тему Харука вовсе не переводит, просто говорит в слух то, о чём думает и плевать, что в ответ Хадзимэ недовольно бурчит. Тот ведь сам выбрал это – быть здесь и сейчас, и разбираться с чужими головными тараканами и загонами, имея за спиной свои собственные проблемы. Теперь нет смысла отнекиваться. Сакура не заставлял, не просил, но очень признателен, кажется по самый гроб жизни обязан. Только вслух не скажет последнее – не оценят. Зачем бессмысленные слова, когда проще и понятнее объясниться делом? В слова Сакура Харука совсем уж не умеет – не привык. Доказывать свою позицию делом – вот, что ему по душе. Делом он и доказывает. Благодарит, вроде как. Надеятся, что поймут его правильно. Красный, как помидор в самом соку, когда мякоть нежная и сок сочится, стоит надрезать слегка, первогодка голову поворачивает и касается губами чужой щеки. Кожа Умэмии бледная и прохладная, в отличии от самого поалевшего до самых ключиц Сакуры. Какая на вкус не ясно – не успел попробовать, смутился и отвернулся в другую сторону, но, если честно, то хотел бы знать. Умэмия, кажется, тоже смущается, но лишь на секунду, тут же становясь абсолютно невыносимым, не имеющим понятия стыда, собой. Хадзимэ целует уверенно и напористо, проходясь теплыми губами по щеке, по линии челюсти, у самого глаза, щекочет дыханием ушную раковину. Третьегодка поведением напоминает огромного пса, обязательно белого и до кошмарного пушистого, что дорвался до лица хозяина, который вечно запрещает себя облизывать. Сакура не запрещает, просто смущается сильно и единственное, что может, так это издать невнятный сдавленный звук. Не то счастье запредельное в нём, то ли муки всея человечества – не ясно. Губы на вкус у Умэ знакомые и теплые, разгорячонные кожей первогодки, и немного отдают пылью затхлого здания, может чуть-чуть побелкой, а язык горячий и жадный. Умэмия на деле тот ещё собственник, хотя по виду и не скажешь. Вот вроде не ревнивый, а целует так, будто жизнь забрать хочет, чтобы никому более Сакура не достался, и следы оставить под одеждой может яркие, только там, где запросто так не увидишь. Харука не против до тех пор, пока может ответить тем же. Может и не умеет он нормально целоваться, может и не знает куда девать руки и себя в целом, но зато старается. А старания, как это часто бывает, награждаются с лихвой. Ему большего не нужно, он большего не попросит. Захочет рискнуть – возьмёт в наглую, забив на совесть и всё, а ему, вроде как, и не запретят. Хочется верить, что не запретят. Доверие – штука хрупкая, часто ломается неожиданно, когда этого вовсе не ждёшь. У Сакуры с доверием проблемы. Он ему научился не так давно и продолжает над ним работать, стараясь больше полагаться на других людей, но временами все усилия дают сбой. Переживания наслаиваются друг на друга, превращаясь в снежный ком, что валится на тебя без всякой жалости, и в такие моменты проще простого загнаться, накрутить себя и напридумывать чего-то не того. Очень хорошо, если рядом есть человек, способный привести в чувства, защитить лишь одним своим присутствием от мрачных мыслей и напомнить, что ты в этом мире вовсе не одинок. Умэмия Хадзимэ таких проблем с доверием не имеет. Его у него, как и огромного запаса терпения, на пару с искренним желанием помочь, хватит на двоих.