Эвакуатор

      Клянусь, это была самая странная дружба, которой будто и не должно было быть, но она не просто была, но и длилась уже долгих десять лет. Мы с Маришкой были не просто из разных вселенных, наши вселенные будто создали два разных бога, впрочем, явно списывающих друг у друга, и именно поэтому в свои шестнадцать лет мы встретились за одной партой одного политеха, на курсе по специальности, которая, иронично, ни мне, ни ей не подходила. "Киса, свободно тут?" - щелкнула она жвачкой у меня над ухом, и, не дожидаясь ответа, кинула свою паленную сумку Биркин прямо на мои вещи, с громким цоканьем опускаясь рядом. - "Малыш, ты как вообще, откуда? Тоже приезжая?" Приезжей я не была, по рождению являлась коренной москвичкой, и эта новость Маришку тогда дико обрадовала. Первые пару недель (или даже пару лет), я лишь озадаченно смотрела на её длиннющие нарощенные ресницы и острые когти, вполуха слушая о том, как "Дэн вчера кого-то там напиздил, бабки, бабки, Настюха, гони нахуй! Менты!", но, справедливости ради, мои рассказы о книгах и фильмах она всегда выслушивала и участвовавала в их комментировании с той же экспрессией и вовлеченностью, что и рассказывала о своих пьяных гонках на выходных. Выяснилось даже, что когда-то мы жили буквально на соседних улицах, и тогда я в очередной раз убедилась, что эти вселенные, по всем законам жанра, должны были оставаться паралелльными друг другу до самой смерти, но, по тем же законам жанра, они пересеклись и продолжили существовать вместе. Общего у нас было немного, мы даже коренными москвичами были разнами: её предкам когда-то повезло тут зацепиться, и с того момента началась их борьба за статусность и внешний лоск - шмотки и гаджеты не по карману, показные траты на "друзей", принижение "приезжих", я же была из семьи обычных работяг, которые, по мере перестройки, кочевали от окраины к центру и обратно, но теперь уже на север, туда, где и существовали мы параллельно долгие десять лет до моего переезда в более просторное и обжитое ближайшее Подмосковье. Её родители - добродушная женщина, делающая всё для своего ребёнка, отстраненный мутный отец и старый кот, моё - благонадежная многодетная ячейка общества с добросердечным и участливым папой и такой же участливой, но уставшей и обозлённой матерью. Нам не о чем было говорить, но разнородность наших травм сблизила нас настолько, что после окончания шарашкиной конторы она внезапно стала звать меня на свои посиделки с мутными типами, от которых меня корежило, а сама она приезжала на мои скучные посиделки вдвоем (при условии отсутствия в доме всего моего семейства, ведь тогда уже корежило её). "Да Тоха заебал! - не сдерживалась она, выпуская сизый дым прямо на моей кухне, вызывая на моем лице выражения ужаса от последствий такого распутства. - Паркуется как еблан, его вчера на эвакуаторе увезли" "А я никогда не ездила на эвакуаторе, - почему-то задумчиво произнесла я, открывая все окна и заливая всё вокруг освежителем. - Я об этом, наверное, мечтаю..."       И вот, спустя десять лет таких почти тарантиновских диалогов, мы притерлись, свыклись и стали самым естественным явлением в жизни друг друга. Её тяга к понтам не исчезла, но явно поуменьшилась, отец стал ещё более фантомным персонажем, о котором она почти не говорила, потому что его и не было в её жизни, мутные компании рассосались, но я в её жизни всё равно была - с развалившейся ячейкой общества, в полной мере и на личной практике узнающая, как чувствует себя нелюбимый ребёнок нарциссичной матери. Это вызывало в Маришке почти материнское желание заботиться обо мне, и, сбрасывая с себя образ куклы с глупым взглядом за нарощенными ресницами, она абсолютно человечно и с некоторой мудростью советовала мне её игнорировать. Так мы и жили: я, Маришка, заскакивающая кабанчиком между своих деловых встреч и мой старый пёс Барбос, чьё появление она наблюдала от первого дня и до полностью седой морды со всеми сопутствующими болячками.       Вот и сейчас она заскочила ко мне, чтобы отвезти нас с Барбосом к очередному чудо-врачу на другой конец города. - Женёк, да не ссы ты прям в трусы, - пробубнила она сквозь фильтр сигареты, - там тётка супер, отзывы отличные. Барбос мне как сын приёмный, запрыгивайте!       Она пикнула пультом на ключах и тут же со стоянки фарами в ответ мигнула красивая белая БМВ. Я не спрашивала у Маришки, сколько она будет выплачивать кредит за неё, но, судя по нервозности и психам - долго. Барбос, как любой представитель своего пола, реагировал на машины с восторгом, запрыгнул сразу на своё законное место, довольно заурчал, брызгая кругом слюнями и соплями, Маришка реагировала на это всегда умиленно, останавливая мой резкий порыв вытереть всё салфетками. - Женёк, ты как мать-овуляшка, расслабься! - Перехватывает она мою руку, заставляя удобнее устроиться в кресле. - Сядь, поспи, ты не спала же!       Это было правдой. Последние несколько дней меня мучила температура и все её прелести, которые мне приходилось проживать в одиночестве: просыпаться, захлебываясь соплями, но не иметь возможности даже поднять голову, выгуливать Барбоса, теряя сознание на каждой лавочке, а потом тащить его в ванную, устраивая себе длительный бессознательный привал, уткнувшись обжигающим лбом в край ванны или унитаза. Вчера мне впервые стало лучше, но накопилось столько дел, что я так и не смогла уснуть, чуть ли не до будильника стояла над Маришкой, как тот самый ребёнок, пришедший наблевать в комнату матери. Поняв, что спать я не буду, Маришка фыркнула и вручила мне банку холодного энергетика. Это было плохим решением, сутки без сна после тяжелой болезни и без того добавляли легкое ощущение сюрреализма в мое восприятие, а энергетик добавил ещё, по видимому, и некоторый эффект глитч в окружающую среду. Я поставила энергетик в подстаканник и пристегнулась под громкий недовольный цок Маришки. Она сама ездила исключительно с заглушками, аргументируя это тем, что когда-то какому-то пацану именно отсутствие ремня спасло жизнь. На моё разумное замечание, что миллионам других спасли жизнь именно ремни, мне обычно следовало предложение завалить ебало, душнила паскудная. Но ехали мы весело, Барбос счастливый высовывался в окно, я руководила музыкой, включая, не стесняясь, самый отборный шлак на всю громкость, Маришка сосредоточенно дымила то айкосом, то сигареткой, то затягивалась из трех на выбор вейпов, один из которых великодушно вручила и мне. Всё было здорово, несмотря на пробки, по МКАДу мы ехали бодро, пока Маришка не выключила музыку (что, как мы знаем, на сто процентов улучшает зрение). - Малыш, это ты сейчас надымила? - Серьезно спросила она.       Легкое серое облачко пронеслось над капотом машины. - Вроде да, - пожала плечами я, действительно только что выпустившая пар.       Но уверенность разбилась, когда в машине завоняло чем-то жженным, а капот практически задымился. - Блядство! Да что такое! - Маришка вывернула руль, уходя в правый ряд, и начиная сосредоточенно звонить для консультации всем своим знакомым Тохам, Лёхам, Серым, Белым и далее по списку. С аварийками мы встали на какой-то обочине, по приказу Маришки я и Барбос тут же очутились на озелененном участке, пока не видя причин для паники. Маришка же сосредоточенно изучала всё под капотом, параллельно трезвоня всем подряд. Ждали мы долго, изредка останавливались другие водители, с лицами знатоков предлагая свою помощь, но тут же сбегающие, стоило Маришке озвучить причину остановки. - Это пиздец, Женёк! - Заключила она, нервно расхаживая по небольшому участку, пока мимо проносились машины. - Дозвонилась я корешу одному, ща приедет скоро эвакуатор.       На этом слове меня оглушило. ЭВАКУАТОР! Мечта моей жизни! Но ждать пришлось долго. Барбос успел поспать в машине, у машины, под машиной, на травке за ограждением, на асфальте около ограждения, Маришка нервно курила одну за одной, рассказывая и пересказывая всё случившееся соим многочисленным знакомым, накручивая себя до состояния трясучки. Где-то пронеслась машина скорой с громкой сиреной, я рефлекторно обернулась. - Мама твоя поехала! - Мрачно выплюнула Маришка.       Это было вечной локальной шуткой, матушка моя служила фельдшером вот уже двадцать лет, так что тыкнуть на любую машину скорой и сказать, что это за мной родительница приехала - было делом святым, а учитывая наши настоящие отношения, приобретало какую-то приятную мрачноватость. Солнце пекло неумолимо, но ноги в резиновых тапках почему-то ужасно мёрзли, я подливала Барбосу воды из бутылки в переносную миску, но он лишь отворачивался, продолжая греться на солнышке. Моя мечта появилась неожиданно, Маришка замахала водителю рукой, но тот не ответил, он вообще был сонным, злым и неразговорчивым. Ладно уж, вчера был выходной, может, с похмелья человек.       Как машину грузили на эвакуатор, я смотрела с детским восторгом, боясь подойти ближе. Потом мы залезли в кабину, и мой восторг стал почти осязаемым. Маришка, понятно, в уме уже считала деньги, которые придется за это вывалить, поэтому моей радости не разделяла, продолжая болтать с кем-то по телефону, снимать видео и изредка закатывая глаза на мой всплеск радости. Я узнавала многие улицы, по которым мы ехали. - О, меня тут мама везла к себе на работу! - Я указала на очередной поворот. - Угу, - Маришка кивнула, строча кому-то сообщение, наклонила голову и качнула волосами, - Как цвет тебе? Вот тут недалеко салон люксовый, я там неделю назад покрасилась.       Я улыбнулась и ткнулась носом в её каштановую макушку, пытаясь незаметно погреть ноги о такого же восторженного Барбоса. Салон, куда нас завезли, находился в самом типичном месте, тут сливались в одно и гаражный кооператив, виднеющийся неподалеку, и какая-то мутная не то общага, не то бытовка. На глаза мне попадались мужчины в синих рабочих штанах, то появляющиеся у соседних гаражей, то забегающие в такие же маленькие полулегальные автомастерские. Я поёжилась. Солнце всё ещё нещадно палило на небе, но, как часто бывает в таких местах, теперь его закрывали отдаленные небоскрёбы, а от малозаполненных мастерских тянуло холодом, света нещадно не хватало. Мы с Барбосом растерянно жались к редким участкам жухлой гнилой травы, передавленной сотней автомобильных колёс. Выпитый пару часов назад энергетик давал о себе знать, и я неловко топталась в стороне, пока Маришка срывающимся голосом объясняла каким-то своим знакомым работягам, что у неё там стряслось. Она вернулась ко мне, через плечо договаривая что-то одному из рабочих, и внезапно остановилась около меня, обдавая меня запахом миста для тела, лака для волос, тоналки и айкоса, резко, почти агрессивно, клюнула напомаженными губами в щёку. - Прости, малыш, - своим обычным спокойным голосом произнесла она, поправляя прядку волос, выбившуюся из моей прически, - сегодня уже не успеем, но ничего! Как починят, сразу рванём! Прости, Барбос.       Она опустилась на корточки, не отрывая пяток, и принялась валять его по земле. Я, воспринимающая это за прикольное путешествие, довольно топталась рядом. - Я хочу писять. - Без каких-либо стеснений сообщила я. Роль младшего ребёнка в семье дает о себе знать, мне не составляло проблемы занимать ведомую роль в межличностных отношениях и позволять чуть ли не за ручку вести меня, куда надо. - Серега! - Тут же крикнула она, протягивая рабочему собачий поводок. - подержи, ща я ребёнка своего отведу...       Она взяла меня за руку и потащила в сторону ржавой обшарпанной двери той самой не то бытовки, не то бомжацкой общаги. Внутри оказалась зябко и абсолютно темно, глаза не сразу привыкли, и я вздрогнула, когда из этой кромешной тьмы на меня выскочила опухшая и вся в синяках женщина в замызганном и потертом банном халате. На голове её я успела разглядеть полотенце, взгляд выцепил зашуганные глаза с покрасневшими белками, я было повернула голову ей в след, но она ловко и проворно взбежала по крутой лестнице из стальных прутьев и пластин. Нос уловил вполне человеческий и приятный запах шампуня и бани. Значит, она действительно тут живёт. Маришка втолкнула меня в маленькое помещение через пару метров от входа и подвела к нужной двери. - Давай, я после тебя пойду. - Сказала она и исчезла в темноте на пару секунд, пока свет с улицы не хлынул в приоткрывшуюся дверь, чтобы с глухим лязгом закрыться, снова оставляя меня в полумраке.       Слева от нужной двери было маленькое пространство с плитой, лавкой и мутным пыльным окном, выходящим, видимо, на соседнюю стену. Свет сквозь него почти не проникал, но я быстро обнаружила выключатель. Лампа вспыхнула почти оранжевым тусклым светом, которого вполне хватило, чтобы оценить весьма ухоженный и недурственный для этого места сральник. Пахло тоже неплохо, никаких зловоний, пепельница, стоящая в углу, давала объяснение сигаретному запаху, но это даже добавляло некого уюта в эту звенящую туалетную тишину, будто я снова приехала к дедушке с бабушкой и поднимаюсь на лестничную площадку, где совсем недавно покурил свою излюбленную красную Яву дед. Замок заменял загнутый гвоздь, и, судя по множеству царапин на двери, у странных жильцов этого странного места долгое время возникали разногласия по поводу места, размера и типа замка. Впрочем, опасности мне ничего не обещало, в такой тишине, мне кажется, я слышала даже шаги с улицы, поэтому, быстро справившись со своими делами, я, не обнаружив раковины и обработав руки антисептиком из рюкзака, вышла в коридор. Развернувшись, чтобы выключить свет в туалете, я запоздало вздрогнула. На единственной лавке в этой тесной минималистичной кухне, будто вжавшись в самый угол, сидел мужчина. Я не знаю, что напугало меня больше: что он был абсолютно неподвижен и незаметен, пока я не дернулась, или то, что я понятия не имела, как он мог так бесшумно туда попасть? Когда он зашевелился, мне стало ещё тревожней: стали очевидны его размеры, которые секунду назад словно уменьшались за счет его сжатой позы. По нему нельзя было сказать точно, сколько ему лет, такому может быть и сорок, и шестьдесят, обычно их возраст выдает седина, но ни единого волоса на его голове не обнаружилось, макушка была круглой, загорелой и почти блестела. Он приветливо и оживленно зажестикулировал, лицо его задвигалось, обнаруживая множество складочек и морщинок. - Ты новенькая у нас? - Бархатным, чуть подскакивающим голосом, произнес он.       Я так и стояла у коридора, сжимая руками лямку рюкзака. - Нет, я на сервис приехала. - Коротко ответила я, потихоньку пятясь назад. - Хорошего дня.       Я быстро проскочила коридор, чувствуя на себе внимательный взгляд с металлической лестницы, и выскочила на улицу. Даже прохлада улицы не пугала, тут было светло и солнечно, шумели инструменты, говорили люди, и, самое главное, слышался хрипловатый Маришкин смех вперемешку с матами. Я бросилась к ней, Барбос, сидевший у её ног, потянул поводок ко мне. - Вернулась. - Заключила она, передавая мне собаку и свою маленькую сумочку. - Я быстро. - Там мужик... - Выпалила я, испуганно глядя на неё, и растерялась. - Напугал тебя, малыш? - Тут же напомаженные прохладные губы коснулись моего лба. - Ничего, если что, я закричу, но собаке туда нельзя, они ругаются.       Она исчезла за ржавой дверью, Барбос яростно тянул за ней. - Заяц, нельзя. - Я опустилась рядом с ним, морщась от хруста в собственных коленях, и потрепала его линяющую шерсть. - Она сейчас придет.       Я поглаживала недовольного пса по шерсти, оглядывая землю и бетонное крыльцо под собой, и внезапно обнаружила, что укороченный носок с порванной резинкой совсем уж слез с ноги, заставляя её мёрзнуть ещё сильнее. Перехватив поводок, я попыталась натянуть его обратно, но потеряла равновесие и начала заваливаться. - Ноги не держат? - Длинные ногти Маришки крепко вцепились в моё запястье, удерживая. - Ничего, ща нас заберет кто-нибудь, пусть только скажут, что с машиной. Я тоже устала, малыш. Холодает, сука! А я тебе говорила теплей одеваться.       Она поёжилась и накинула капюшон белой укороченной толстовки на голову и снова за ручку повела к своим работягам. Барбос не хотел уходить от ржавой двери, видимо, тоже хотел домой. С ним такое бывало: во время затянувшейся прогулки он начинал подходить к случайным подъездам и жалобно смотрел на меня, словно спрашивая "Можно теперь тут мы будем жить?"       К обычному ознобу при нехватке сна добавился ещё и мерзкий холодный ветер. Пришлось зайти в мастерскую, хотя Барбосу явно не нравились там ни звук, ни запах. Налила ему воды, из машинных ковриков организовала лежанку, но он капризничал и от всего отказывался. Мне тоже хотелось так сделать. Время для поломки мы выбрали ужасное - раннее утро буднего дня. Все Маришкины друзья на машинах были либо уже на работах, либо отсыпались после бурных праздников, это было понятно по проскальзывающим всхлипам в почти истеричном голосе Маришки, записывающей кому-то очередное голосовое сообщение в надежде, что кто-то проснется и заберет нас. Но время, казалось, почти не двигалось. Мы с Барбосом маялись, Маришка истерила, мы пытались не попадаться ей на глаза, слоняясь по улице. Барбос навострил уши и впервые за долгое время рявкнул. Я обернулась. Блестящая лысина тут же исчезла за темнотой закрывшейся ржавой двери. Пёс начал нервно чесаться, раздирая старые болячки, и мне пришлось руками убирать его лапы. На помощь подоспела Маришка, очень вовремя, мои не по возрасту больные колени совсем затекли, а тонкие полиэстеровые шорты совсем не защищали от холодного ветра и даже не пытались греть. Кожа будто одеревенела. Я выпрямилась, разминаясь, Маришка продолжала бубнить и гладить Барбоса, белый капюшон свалился с её головы и я усмехнулась. - Ебать у тебя седина! - Я затянулась из вейпа и снова хихикнула. - Без осуждений, подруга, у самой уже лобок седой!       Я замерла и снова посмотрела вниз. Не идеально ли выкрашенные корни демонстрировала мне моя подружка по пути сюда? Маришка подняла на меня осунувшееся бледное лицо с заплаканными красными глазами. Я натянуто улыбнулась и замерзшими пальцами погладила её по волосам. - Ничего, ничего... - Пробубнила она, уворачиваясь от Барбосовых поцелуев. - Нас скоро совсем заберут. За нами приедут и заберут.       Я молча кивнула и помогла ей подняться. Она взяла поводок из моих рук. - Я пойду, попытаюсь его уложить.       Я снова молча кивнула и проводила её взглядом. Сознание от недостатка сна может выдавать и не такие приколы, но почему-то стало невозможно страшно. Я бросила взгляд на настенные часы в салоне, но они были сломаны и показывали 16:10, часы на противоположной стене были стрелочными и тоже стояли, но на 12:15. Я посмотрела на телефон. 9:39. Почему-то мне казалось, что именно столько же и было, когда я последний раз заблокировала телефон, пересаживаясь в эвакуатор. Захотелось уйти. Кто может забрать меня отсюда? У меня не было десятков знакомых с машинами, я бы даже сказала, что у меня не было даже двух. Единственная моя подруга на колесах только что увела моего единственного защитника в сумрак мастерской. Я побрела к внушающим надежду и спокойствие деревьям на въезде, они резко контрастировали с жёсткой жухлой травой тут. Явное движение привлекло мое внимание сверху, но я снова не увидела ничего, кроме мелькнувшей тени. Сразу определила, что это та женщина с полотенцем. Вот нечем же людям заняться!       Я пошагала к выходу, там было теплее, достала телефон и открыла мессенджер. Пробегая список диалогов, я то и дело игнорировала самый очевидный. Этот не поедет, эта в другой стране, у этого нет машины да и живет он за сотню километров, пешком быстрее. Скрип ржавой двери заставил меня вздрогнуть даже за несколько десятков метров. Лысый большой дядька наконец-то выбрался на свет божий, следя за мной цепким внимательным взглядом и улыбаясь, кажется, даже складками на лысой голове. Я так и замерла с телефоном в руке, пока он, держа на мне взгляд до последнего, не исчез где-то в автомастерских. Громко засмеялась Маришка, потом так же громко начала кричать, видимо, в трубку, потому что обращалась она к отцу. Я приподняла брови, плохо разбирая слова, видимо, Маришка уже отчаялась, если позвонила этому... Тряхнула головой, пытаясь унять тремор в пальцах. Не надо пить энергетики после бессонных ночей и носить одежду из полиэстера, она не греет. Но что-то всё-таки заставило открыть тот единственный верный диалог.       Екатерина Викторовна.       Издевательский официоз, скажу я вам. Даже те люди, которые должны были быть записаны по имени отчеству, никогда абсолютно так мною не записывались, всегда добавлялся легкий флёр моих симпатий: Татьяночка Васильевна, Олечка Дмитриевна. А это - словно плевок в саму суть дочерне-материнских отношений. Впрочем, мамой я не называла её давно, как и Екатерина Викторовна давно не называла меня своим ребёнком, кем угодно, любыми плохими словами, но только не так, как должно быть. Я сглотнула, пролистывая множество прочитанных, но неотвеченных сообщений. Каюсь, я чувствительный ранимый человек с семейными ценностями, даже если семьи никакой давно нет. Но зато у неё есть машина. Пишу. "Привет, сможешь забрать меня отсюда? Сломалась машина, мы не можем уехать из сервиса. Вот геометка". Отправляю без особой надежды, но сообщение сразу читается и пишется ответ: "Сейчас"       Обычно это "Сейчас" она произносила тоном, обозначающим "Ещё че сделать тебе?", но сейчас я взвизгнула от радости и даже подскочила. Затекшие замерзшие ноги заболели, но я побежала к Маришке. Поковыляла. - Маришка! Маришка! - Я едва не теряла тапки, поднимая облака бетонной пыли. - Нас сейчас заберут, я написала...       Рабочих в салоне нет, белая БМВ висит почти под крышей почему-то без одной двери и бампера. Осматриваюсь, снова привыкая к полумраку, вижу наконец-то кредитные кроссовки и белые спортивки, вытянутые из-за угла, за которым мы пытались сделать лежанку Барбосу. Пытаюсь не навернуться на шлангах и инструментах, заглядываю за угол и радостный возглас замирает на моих губах, а выражение восторга ещё какое-то время не покидает моего лица. На кучке машинных ковриков сидят одни только вытянутые ноги, а на коленях, как издевательство, лежат красный Борбосов ошейник с черным поводком, неестественно выделяющиеся на ужасном кровавом пятне такого размера, будто прямо там раздавили целую... Собаку.       Наконец сглатываю и отшатываюсь, позволяя глухому сиплому выдоху вырваться из моего горла. - Ты новенькая у нас? - Всё тем же абсолютно не изменившимся тоном произносит фигура в углу, слово просто включили запись, и сразу же становится заметной. - Меня сейчас заберут! - Кричу отчаянно, по-детски. Ужасная побочка быть младшим ребёнком в семье, признаюсь. Не я уйду, а кто-то (старше и сильнее) придет и спасет меня. - Все вы так говорите, эта вот...тоже... – Он пинает ботинок Маришки и идет ко мне, но я выбегаю на улицу.        Там совсем холодно и мрачно, лишь деревья у самого шлагбаума будто продолжают подсвечиваться солнцем. Я замираю от боли в колене на половине пути, с ужасом оборачиваюсь на лысого, но и он замирает тоже, удивленно глядя мне за спину. Поворачиваясь, вижу взгляд женщин в мутном окне, той самой с полотенцем на голове. Сейчас полотенца нет, но и, справедливости ради, той части головы, что скрывалась под ним, нет тоже. Она смотрит испуганно, но словно с какой-то надеждой. Наконец смотрю в сторону выезда. – Мама!.. – Впервые за долгое время невольно вырывается у меня это слово, выходит со вздохом облегчения и восторга.       Ноги не слушаются, но я бегу к ней навстречу, пока она идёт навстречу ко мне, хочу предупредить об опасности, спотыкаюсь, падая к ней в объятия, цепкие руки сразу же крепко обхватывают меня и тащат в сторону спасительного солнечного света. Я пытаюсь поднять на неё глазах, в горле застревает возглас страха, восторга и благодарности, вижу её острую линию челюсти, резкий профиль, на мгновение замедляюсь, теряясь в сомнениях, но она резко тащит меня дальше.              - Идём! - Слишком тонкие пальцы вцепляются в моё запястье. - Либо я, либо он.       Повинуясь слишком знакомому голосу, пусть и произнесенному словно чужим ртом, я ковыляю за ней со всей возможной скоростью. Лысый будто и не пытается догонять, лишь злобно скрипит зубами и краснеет, а женщина в мутном окне слегка машет мне подбадривающе рукой.       Екатерина Викторовна закидывает меня на пассажирское и сама прыгает за руль, давая по газам. Я, прижатая к креслу, на автомате пристегиваюсь, хватаясь за поручень над окном, но замечаю, что он другой. Оглядываюсь. Это не та машина. Тот же цвет, марка, даже брелок на зеркале заднего вида, но словно что-то изменилось, стало неправильным, угловатым и холодным. Выдыхаю и чуть расслабляюсь в кресле, смотрю на неё. Замечаю её непривычно голую шею - сколько себя помню, мама всегда накидывала на плечи большой красный платок, в который постоянно куталась. Поднимаю взгляд выше. Хищное выжидающее лицо, взгляд азартного игрока, и нос... тонкий. Костистый. Не мой. Сглатываю, цепляясь за её хитрый косой взгляд, стараюсь храбриться, перебирая ремень пальцами. - Куда ты везешь меня? - Я пыюсь выцепить знакомые пейзажи за окном, но получается не сразу. - Домой. - Сухо и пресно пожимает она плечами. - Узнаешь дорогу?       Смотрю в окно, пытаясь не выпускать её из виду. Да, узнаю. Я ехала тут однажды с мамой на работу, а вон там недалеко люксовый салон. Наконец-то появляются другие машины, но стекло кажется мутным, словно его облили водой и на него налипла грязь, хотя я готова была поклясться, что этого не было минуту назад. Мама усмехается и крепче сжимает руль длинными костистым пальцами. Мы снова выезжаем на МКАД и мчим уже по нему. Она резко маневрирует и ремень больно давит мне на шею. - Вот оно что! - усмехается она, глядя на меня с хитрым прищуром, но без угрозы.       Я снова смотрю на неё, чуть склонив голову, изучаю в ответ, держась пальцами за ремень безопасности. Знаете, когда ребёнок находится в утробе матери, он функционирует за счет её организма, её сердце гоняет их кровь, смешивая клетки, и, после рождения, где-то в теле моей матери наверняка застряли и мои клетки, которые ей, скорее, хотелось бы выцарапать из себя вилкой. Такая вот ирония самого родного человека на Земле. Но, и я готова была поклясться, моих клеток в теле этой женщины не было никогда.       Она посмотрела на меня, словно понимая, что я начинаю догадываться. Её глаза сузились и губы вытянулись в тонкую нитку ухмылки. – Чувствуешь... – Не спрашивает, утверждает. Усмехается почти грустно, поглаживая пальцами руль, перестраивается в другой ряд и притормаживает. Я дёргаюсь, опасаясь, что другие машины сейчас въедут в нас, но они каким-то чудом пролетают мимо. – Узнаешь место?       Смотрю в кристально чистые окна. Да, вижу съезд, развилка, вот тут мы и сломались. Хмурюсь, подаваясь вперед. На обочине валяется оторванный белый бампер, рядом - дверь. На асфальте и ограждении кровь - мерзкая с кусочками. Холодею, чувствую движение волос на затылке и поднимаю на неё полный отчаяния и страха взгляд. Она отводит глаза почти по-настоящему. - У них не было шансов. - Пожимает она плечами, поглаживая руль. - Когда тот лихач вылетел с дороги и вписался в ваш бок, ты единственная сидела внутри, они же стояли там. Понимаешь?       Киваю. Она морщится очень знакомо, я слегка улыбаюсь. – А я как же? – Наконец спрашиваю я. Смирившись. Почти доверительно.       Она цокает и цепляет длинным пальцем ремень безопасности на моей груди. – Дурацкая привычка... – Усмехается и качает головой, внезапно её глаза расширяются, она указывает пальцем куда-то за мою спину. – Смотри!       Рефлекторно оборачиваюсь, успеваю заметить фуру в снова мутном и грязном окне. Удар.

***

       Кричу в ужасе, пытаюсь вскочить, но меня держат. Ноги не двигаются, руки привязаны, но я с силой выдергиваю одну, готовая драться. Вслепую наношу удар и попадаю. – Блять, Екатерина! – Мужской прокуренный голос, ему явно больно, но он держится.       Дышу часто, широко открываю глаза. Салон машины скорой помощи. Сломанные ноги и тело зафиксированы. Бедный фельдшер прижимает салфетку к носу. – Ну и пациентка! – Возмущённо бубнит он, я пытаюсь извиняться. Стараюсь успокоиться.       Длинные тонкие пальцы прижимают меня обратно к носилкам, укладывают, успокаивают. Я поднимаю взгляд. Большой нос с горбинкой, тонкие брови, пронзительный усталый взгляд, но сейчас сквозит страхом и беспокойством. Дышу глубоко, приятный, знакомый с детства запах накрывает волной паники, восторга и желания разрыдаться. Свободной рукой вцепляюсь в длинную узловатую кисть, чувствую выученный до автоматизма узор выступающих синих вен. Сжимаю эти пальцы, утыкаюсь в них лбом. – Мама!.. – Шепчу пискляво, капризно, жалко. Даже не верится, что этот звук вырывается из моего горла.       Пострадавший фельдшер смотрит на меня с тихим удивлением, начинает понимать. – А это... – Наконец произносит он. – Это мой ребёнок. – Перебивает хорошо знакомый, чуть дребезжащий голос. Костистые узловатые пальцы нежно гладят моё лицо.