Замигает свет

      Заходил в падик с породнившимся ощущением, будто тащу на спине мешок с мокрым песком. Ноги наизусть знали каждый провал ступенек, каждый скол плитки. Фонарь на площадке давно сдох, но сегодня снова засветил — с перебоями, на последнем издыхании, как и подобает ожившему мертвецу. Весь такой переполненный смыслом и символичностью, которую смог бы описать только кто-то поэтичный. Я бы слушать не стал.       Дым в подъезде стоял густой, удушливый — не просто сигаретный, а с примесью дешёвого кальяна и помутившегося сознания. Из квартиры на третьем этаже давил бас музыки, доносился приглушённый гул голосов и прорывался пьяный смех. Дверь была отчего-то распахнута настежь, и сквозь клубящийся пар я разглядел силуэты: пацаны с пивными банками окружили типа в кепке, который закатывал олимпийку, демонстрируя плотно забитую руку. Приближаться к этой толпе мне не хотелось, но лестница была одна.       Я уже проходил мимо, стараясь не цеплять взглядом никого на всякий, как из глубины квартиры кто-то вынырнул.       Молодой и неместный, видно.       Чистые, ещё не протёртые джинсы. Стрёмный белый или серый (при таком освещении не разберёшь) свитер. Руки засунул в карманы, точно прятал что-то или просто не знал, куда их деть. Глаза светлые, слишком прозрачные для этого подъезда. Смотрел своими большими от темноты зрачками на меня не с вызовом, любопытством или хотя бы оценивая, а скорее… никак. Просто увидел. Зафиксировал факт моего существования.       — Чё уставился?       Я буркнул первое, что пришло в голову, но голос прозвучал хриплее, чем ожидалось. Не понравилась мне эта отчуждённость во взгляде, который пацан не отводил от меня.       — Ты тут живёшь? — тон что-то между ленивым безразличием и уже синим предложением перепихнуться прям здесь.       — Какое тебе дело?       Он улыбнулся опущенными вниз уголками губ, типа, наоборот, расстроился.       — Я в соседнем доме. Рома.       Я замолчал секунд на пятнадцать. Мне было плевать, как его зовут, но почему-то я не прошёл мимо.       — Артём.       Он медленно кивнул, словно это имя что-то объяснило ему. Потом взгляд стрельнул куда-то за мою спину:       — У вас фонарь внизу мигает. Как будто намекает на что-то, м?       Я фыркнул. Вот и нашёлся поэт. Или нарик, одна хуйня.       — Намекает, что ЖЭК — мрази.       Рома рассмеялся, и звук вышел неожиданно живым, словно он и правда нашёл что-то здесь смешным.       — Может, — согласился он. — Но красиво.       Я уже открыл рот, чтобы сказать что-то резкое, но в этот момент свет подмигнул нам в последний раз и — пуф… погас совсем.       Темнота оглушила.       — Теперь некрасиво, — добавил, погрустнев.       Эхом от стен отдался звук чужих шагов, меня огладил поток воздуха. Я в приличиях не был силён, но что-то мне подсказывало, что так заканчивать разговор и уходить некультурно. Даже показалось секундно, что все шумы подъезда притихли от этой выходки.       — Не люблю такое, — раздался неожиданно тихий голос Ромы у моего лица.       Я толком не видел его, но ощущал ровное ментоловое дыхание на губах.       — Ты вообще нормальный? — сплюнул я, не отодвигаясь.       Он опять неторопливо рассмеялся, чуть откинув голову, но вскоре вернул её в прежнее положение.       — Нет. А ты?       Хотелось как-то осадить за такой бредовый вопрос, но перебил вновь включившийся свет. Тускло, однако этого хватило, чтобы различить человека напротив. Он стоял в полуметре от меня, руки всё так же в карманах, а в неморгающих глазах что-то непонятное бегало.       — Тебе на четвёртый? Или на пятый? — спросил.       — Тебе-то какая разница?       — Просто.       Я вгляделся в него, в его свитер, в эти странные стеклянные радужки, и что-то внутри дёрнулось.       — На пятый.       Рома плавно кивнул.       — Я провожу.       — Зачем?       — Не хочу смотреть, как свет опять гаснет.              И он замигал. Раз. Два. Три. Я не стал спорить.       Мы поднимались молча; только топот двух пар кроссовок отскакивал от стен подъезда. На третьем этаже из квартиры всё ещё доносились голоса, но теперь они казались далёкими, будто из другого мира.       — Ты часто так… гуляешь? — спросил я на четвёртом.       — Сейчас чаще, — ответил Рома на пятом.       — И что, просто заходишь в чужие падики?       — С чего ты взял, что этот мне чужой.       Возможно, стоило как-то отреагировать, но интонация на вопросительную похожа не была, и я промолчал. В шестой раз не попав в замочную скважину, потому что наши тела загораживали свет, обернулся к ночному собеседнику.       — Ну, спасибо за… сопровождение. Теперь ты знаешь, где я живу.       Рома стоял, статично глядя на меня. Потом медленно улыбнулся.       — И что? — А это уже был вопрос, но с ответом я не нашёлся.       — И ничего.              Он развернулся и пошёл вниз. Фонарь погас. Мне не нравилось, как он перетягивает на себя одеяло и то и дело влазит в атмосферу этой ночи. Я постоял во тьме, слушая, как не мои шаги удаляются. Потом щёлкнул зажигалкой, открыл дверь и вошёл в квартиру.

***

      Я шёл домой позже обычного. Хотя уже правильнее было бы говорить «как обычно». Смены в сервисе взяли в привычку затягиваться — так и сегодня мужик с раздутым от важности лицом притащил несчастную «девятку» и заявил, что обслуживание ожидает высшего класса, потому что на этом ржавом корыте ему ещё катать цып. Поначалу хотелось выдать в ответ что-нибудь крепкое, но его деньги пахли так же, как и у всех, то есть грязью, потом и дешманским одеколоном.       Вечер уже перетекал в ночь, и двор тонул в ускользающем закатном свете. Холодно. Я сел на скамейку напротив подъезда и достал «Приму». Глубоко затянулся, ощущая, как едкий дым разъедает лёгкие и прогоняет усталость, однако глаза всё-таки слипались. Я и не сопротивлялся: отвёл сигарету в сторону, откинув голову на деревянную спинку и выпустив пар в студёный, как мокрая тряпка, воздух.       За спиной тяжело хлопнула металлическая дверь, и я нахмурился, сильнее сжал веки — не оценил вмешательства в мою попытку обрести покой. Перед глазами затанцевали красные овалы, напомнившие мне узор впитавшейся в гаражный бетон крови. Затянулся и выдохнул дым сквозь зубы, когда сбоку скрипнули доски. Это явно кто-то из знакомых, потому что сел не на самый край, а поближе; достаточно близко, чтобы я уловил еле слышный ментол. Спокойный и совершенно неуместный в этом грязном дне поздней осени. Я приподнял веки. Рома сидел и глядел на уползающее за горизонт солнце, в котором его волосы казались почти белыми.       — Как можно пахнуть мятой, вылезая из того гадюшника? — Вопрос наконец сформировался в моей голове.       Пацан в ответ вытащил руку, до этого засунутую в карман, а вместе с ней помятую упаковку голубых «Эссе». Постучал ею по облупившейся краске скамейки, словно к кому-то там в гости зайти хотел, затем вытащил одну сигарету и не глядя протянул, обхватив между указательным и средним пальцами. Неплохо. Захотелось сфотографировать.       — Не. Они как зубная паста, — мотнул головой я.       Рома наклонил голову ко мне и приподнял уголки губ:       — Я не закурить предлагаю, а прошу зажигалку.       Я не понял, выкрутился это он так или сказал на серьёзе, но потянулся за жигой. Когда прокручивал колёсико, заметил татуировки на чужих костяшках — портачные, но изящные цифры: «10.03.04», «02.06.05». Я замер, а Рома в ответ выдохнул ментоловую гадость мне в рожу.       — Ты берега попутал?!. — закашлялся я, обозлённо глазея на пацана.       А тот глядел на меня, поджав губы. И дрожал почему-то, хотя был одет по погоде.       — Чё это? — Я кивнул на пальцы.       Рома проследил взглядом в указанном направлении и уставился на них, словно до этого никогда не видел.       — Календарь.       — Чего?       — Дней, когда я хотел и должен был умереть, — ответил тише, пониже натягивая рукав олимпийки.       Я вернул зажигалку в карман и снова закурил, чувствуя, как грубый табак перемешивается с мятой.       — Зачем накалывать то, от чего погано и стыдно?       Рома молчал. Потом где-то вдалеке залаяла собака, обрубив этот момент, и он сразу же начал следующий:       — Если бы тут лежали инструменты, лестница и лампочка, починил бы фонарь или поленился?       Мне не хотелось думать. Последние лучи солнца окончательно растворились в серой дымке, оставив двор в предночной синеве. Где-то за многоэтажками завыл ветер, сорвал с тополя жёлтый лист и швырнул его нам под ноги. Он упал перед моей левой кроссовкой — смятый, с обтрёпанными краями, но ещё сохранивший чёткие прожилки. Я потушил окурок о скамейку и стряхнул пепел на этот лист.       — Я бы всё спиздил.       Перевёл взгляд на Рому. Тот снова пялил на меня свои прозрачные умные глаза.       — Детдомовский? — спросил блекло.       — Это был какой-то мозгоправский тест? По ответу понял?       — Нет. Рыбак рыбака.       Я опустил голову.       — Какой детдом?       — Не прям так, поменьше рыбка. — В голос просочилась кроткая улыбка. — У нас в хуторе учили только до третьего класса. В четвёртом все немногочисленные одноклассники перешли в ближайшую среднюю школу, а меня отправили родичи подальше. Из благих побуждений. — Рома кинул забытую истлевшую сигу в пластиковое мусорное ведро. — А там был недельный интернат. И, так как все до меня друг друга знали, дедовщина. М… Я хотел сказать «мистика»: сами собой исчезали лекарства, еда, учебные принадлежности и бельё. Заклинивали сами собой двери, когда я должен был бежать на уроки, рвались домашние задания, обливалась йодом одежда, сбривались ночью волосы и появлялись гематомы. Батю и мамку не хотел лишний раз трепать, поэтому усердно учился и с удовольствием потом поступил в городское медучилище. Тут уже без пансионов.       Рома посмеялся, а мне не было смешно. Я сглотнул. Не имелось у меня к нему жалости, но что-то внутри перевернулось от понимания, что я рано прочувствовал фразу «либо ты, либо тебя» и рано выбрал первый вариант. Да, уже много лет прошло, но такие поступки перманентно въедаются в сознание, меняют изнутри.       Рома молчал. Ничего не спрашивал, однако было ясно, что решись я на ответную бесполезную искренность — выслушает.

***

      Я не знал, сколько уже стоял у этого подъезда.       Ранняя зима впивалась в кожу пока не снегом, а влажным холодом — тем, что просачивается под куртку, прилипает к костям и заставляет зубы стучать, даже если стискивать челюсти до боли. Я докуривал последнюю сигу пачки, но дым не грел, только обжигал губы. Пальцы без перчаток одеревенели, и я то и дело ронял зажигалку, проклиная всё на свете. Мог сейчас хотя бы в падике греться, но ведь я не знал, где Рома живёт. Не додумался спросить, блядь! Он сказал, что в соседнем от моего подъезде, а мой подъезд был крайним, но ведь соседний — это может быть и через один. И какого хрена он так долго прётся от своих мертвяков?!       Швырнул окурок в сугроб.       Ветер рванул снова, и я втянул голову в плечи, да и вообще сжался весь. В груди что-то скреблось и скулило, как голодный пёс, а в ушах звенело от холода. Однако знакомый звук шагов я всё же различил.       Рома шёл медленно, потупив голову в землю и спрятав руки в карманы, но я знал, что на нём перчатки. Без перчаток он с наступления зимы не выходил. Ромка был одет привычно в синюю олимпийку, а волосы, обделённые шапкой, примёрзли к его лбу. Такие красивые волосы. Когда он, подойдя, приподнял голову, меня затопило желанием заправить ему пряди за ухо, но я сдержал порыв. Я провинился, и, судя по пустому, как экран отключённого телевизора, лицу, Рома таки был обижен. Он, словно даже не скрываясь, смотрел сквозь меня; не обращал внимания и стоял только вынужденно, так как я загораживал проход.       — Ром, — позвал, потому что до сих пор не знал, с чего начать.       Его взгляд сфокусировался на мне.       — Привет. Пошли.       Голос этот был безжизненным, и мне это не нравилось. Я отошёл в сторону, но, кажется, если бы остался на том же месте, то Рома бы просто отпихнул меня.       Поднимался молча. Молча ждал, пока он искал ключи. Молча начал осматривать квартиру. Сразу в нос ударил запах дешёвого мыла и чего-то лекарственного, вроде йода. Не больничная вонь, а так… будто кто-то старательно вымыл полы и не проветрил.       Квартира оказалась крохотной: прихожая размером чуть ли не со шкаф, сразу кухня, открытая дверь спальни и закрытая — туалета. Всё потёртое, но чистое. На полу выцветший линолеум, на стене календарь с перечёркнутыми днями. Я машинально потрогал швы на куртке — пальцы ещё дрожали от мороза.       Рома прошёл вперёд, снял ботинки (аккуратно, носок к носку, а пятка — к пятке) и, закинув свитер с олимпийкой на кровать, двинулся на кухню. Я проследил взглядом за полётом вещей. В спальне было почти пусто: кровать, застеленная серым одеялом; стол у окна — на нём аккуратно разложены тетради (конспекты какие-то, наверное), ручки стоят в стакане. Над кроватью полка с книгами. Не романы, а какие-то учебники с потрёпанными корешками. Учиться Ромка явно не брезговал.       Я обернулся на него.       — Ты обиделся? — спросил, чувствуя, как глупо это звучит.       Он не отвечал. Достал две кружки, насыпал заварку. Руки почти не дрожали, только мизинец подёргивался, словно кто-то упорно пытался себя контролировать. Я раньше не понимал, почему у него периодически эта тема происходит, если ему никогда не холодно, но студент мне умно заявил, что это «тремор» и он не из-за холода. Чуть позже до меня дошло, из-за чего.       — Рома, — попытался я снова обратить на себя внимание.       — Сегодня труп ребёнка видел, — сказал он резко, отвернувшись к окну.       Я выплюнул воздух из лёгких.       — У него волосы пахли мылом. Как у нормальных живых детей, — продолжил Рома, притихнув.       Чайник начал свистеть. Он выключил его, разлил кипяток по кружкам и сел за стол.       — И у меня так пахли. Мне было столько же, когда я первый раз попытался. Не вышло.       Рома работал санитаром в морге в свободное от учёбы время. Когда я ему сказал, что механик, он юморнул: «Ты с машинами, я с трупами. Романтика». Сейчас мне было не смешно.              Я сжал руки в кулаки, ощущая, как жар прожигает ладони. Лучше бы Рома кричал. Лучше бы взорвался и вывалил всё, что жрало живьём. Но он просто сидел, и от этого хотелось колотить до кровавого месива стены.       Я сделал два широких шага и рухнул перед ним на колени. Рома не отстранился, не дрогнул и никак не изменился в лице; только зрачки, слишком широкие в тусклом свете кухни, сжались, будто от внезапной вспышки. Я обхватил его щёки ладонями — грубо, по-своему, но пальцы сразу же сами разжались, стали мягкими, какими никогда, в общем-то, не были. Его кожа под моими руками оставалась холодной, как стены в ебучем морге, но живой — я чувствовал, как в висках циркулирует кровь. Прядь волос скользнула меж моих пальцев, и я осторожно заправил её за ухо.       — Ты… — начал, но голос сорвался.       Да я и не знал, что сказать.       Рома не отвечал, однако его веки дрогнули, и он наклонился — всего на сантиметров десять, но этого хватило, чтобы стукнуться лбами. От него, от этого тихого, нерешительного движения, у меня сжалось внутри всё: горло, грудь, живот — будто кто-то резко дёрнул за невидимые нитки.       Я не обнял Рому. Не умел просто. Но пальцы — мои пальцы, всегда грубые, привыкшие к машинному маслу и ссадинам — провели невесомо по скуле, смахнули невидимую пыль. Каким же измученным выглядело его прекрасное лицо. Как у…       — Я тебя не брошу, — прошептал, оборвав мысль.       И Рома закрыл глаза, упав на моё плечо.       После первой, да и после второй встречи я совсем не ждал, что мы продолжим общение, поэтому не был к этому готов и каждый раз импровизировал. Но это оказалось легко. Мы даже аськами не обменялись — просто встречались периодически на улице или в падике и разговаривали. Так я узнал, что Рома несильно младше меня, а первым делом, приехав в город, он купил себе модные джинсы. Радости были полные штаны. А как вам факт, что у него фамилия — Райский? Я прыснул со смеху, когда услышал. Ромка докапывался, чё я угораю, а я и сам не знал — наверное, просто очень говорящей фамилия показалась. Чтобы не думал, что я над ним ржу, рассказал о своей — Черёмухин. Из меня всё вытянуть пытались работницы детдома, какая моя фамилия, а я молчал как партизан. А тогда как раз черёмуха росла.       Вот так вот.       …       Я ему и про остальное рассказал…       Про то, как в перестройку маму шестнадцатилетнюю изнасиловали.       Каким позором это ей обернулось; об аборте речи не шло. Как она страдала, пытаясь в одиночку меня поднять. Но сдалась. Мне было пять, когда мама отвезла меня последней электричкой в приёмное отделение незнакомой больницы и сказала подождать, пока она в магаз сходит. Я не хотел ждать, рвался к ней, боялся одну отпускать и одному оставаться. Мама тогда обернулась в последний раз, повторила наказ сурово, и эта тихая слеза на истощённом лице очень больно вожглась в мою память. Когда понял, что произошло, я онемел на несколько недель: не мог садаптироваться, никому не доверял. Потом как-то приспособился. Я её не винил тогда и не виню сейчас, потому что виноват я сам. В том, что она ради меня жизнь испоганила, и в том, что всегда был и буду для неё безмолвным напоминанием о пережитом унижении.       Тогда Рома тоже со мной сидел, гладил по голове, шее, спине и час кряду нёс какую-то нежную, бабскую и уже несвязную даже хуетень. Клялся, что я не виноват. Помогло. Но я его всё равно не смог в ответ обнять.       Блядь. Два переломанных придурка.       На следующий день я набухался в хлам, что аж еле ноги волочил. А Рома очень не вовремя оказался в моём подъезде, будто специально поджидал. Довёл до квартиры, пока я молол что-то про «Чё те надо, уёбок?!», потом помогал блевать в толчок под «Не лезь в мою жизнь, пидор ебучий!». А что я говорил дальше, мне вспоминать гадко, да и не очень получается. Утром нашёл на кухне стакан воды и две таблетки от головы. Ни записки, ни следов — только стыд, густой, как смола.       Неделю собирался с силами, чтобы извиниться. И вот — собрался…       — Ромка, ты это… Я тогда прям сильно к бутылке приложился, не соображал вообще, чё несу… Я вообще такое не думаю… Ну… Ты понял…       …Да проебался, как обычно. Вместо извинений вышли жалкие оправдания. Стало ещё поганее.       Однако Рома, сидевший напротив меня, не скривился и в целом выглядел чуть счастливее, чем час назад. Чай наш, конечно, остыл, но мы всё равно сёрпали его, переговариваясь о малозначительных вещах. До этого момента.       — Тёма, — (внутренности совершили кульбит), — я на тебя не обижен. Я больше за то, чтобы не принимать пьяный бред за чистую монету, чем за «что у трезвого на уме, то у пьяного на языке».       Поглядел на меня, приподняв уголки губ и брови заодно, а потом закинул ногу на ногу и откинулся на стену, так как спинки у табуретки не было. Рука его расслабленно лежала на столе. Я гордился тем, что Рома ещё недели две назад перестал заворачиваться в моём присутствии, как капуста, и с каждым разом удавалось увидеть всё больше открытых участков бледной кожи. Единственное, что в его теле вводило меня в ступор, — точечки на сгибах локтей, расчёсы и почти болезненно выпирающие уже вены. Я хронически хотел что-то сделать, как-то помочь, но одновременно и боялся. Мне ужасно не нравилось зависеть от чужого мнения, но нравился Рома. Поэтому терпел и ждал чего-то.       Райский сгрёб к себе кружки и поднялся, подошёл к раковине. Его движения были медленными, будто каждое действие давалось с трудом.       — Ты только чаем и сигами питаешься?       Он пожал плечами, не оборачиваясь.       — Почему же. Ещё грызу гранит науки.       — Вместо сна?       Вода зашумела. Я уже знал, что если Рома не отвечает, то это «да». Теперь сидел и смотрел, как его плечи поднимаются и опускаются в такт дыханию. Не мог не смотреть. Мне всё казалось, что он вот-вот рухнет. Я встал и подошёл к нему сзади. Не до конца ещё понимал зачем — просто резко перехотелось сидеть.       — Давай помогу, — пробормотал.       Райский замер, но не обернулся. Задумался, кажется, и пропустил момент моего перемещения в пространстве.       — Да ладно, я сам.       Я колебался несколько секунд. Потом протянул руку и осторожно прикоснулся к нему.       — Тогда… Может, массаж?       Он не ответил. Молча выключил воду и замер.       Я начал медленно разминать плечи, стараясь не давить слишком сильно. Рома выдохнул, и его голова чуть склонилась вперёд.       — Болит?       — Не то чтобы… Просто затекло.       Я кивнул, хотя он не видел, и продолжил. Чужая кожа была прохладной, а под ней чувствовались острые лопатки, напряжённые мышцы. Затем перешёл на шею, ощущая, как пацан понемногу расслабляется.       — Так норм?       — М-м.       Его голос прозвучал тихо, почти сонно. Я улыбнулся.       — Спина у тя вся в узлах. Отдыхать не умеешь?       — Не мы такие, жизнь такая.       Я спустился большими пальцами к позвоночнику, огладил, и он слегка вздрогнул.       — Щекотно?       — Не.       Чувствовал, как под моими руками Ромино тело постепенно сдаётся. Неожиданно, что оболочка такого спокойного сознания оказалась настолько напряжённой. Его дыхание стало чуть глубже, и я продолжил уже увереннее. Повёл одну ладонь вверх, зарылся в волосы, а второй прошёлся по копчику, и Райский наконец обернулся. Моргнул полуприкрытыми глазами, странно вздохнул и погладил по щеке.       — Ты чего?.. — пробормотал я.       — Проверил, реальный ли ты, — ответил он.       И улыбнулся.       Я замер.       — Реальный. К сожалению.       Стоял, впитывая это горячее дыхание на своей щеке и понимая, что к рукам поднимается дрожь. Сердце бухало, как ненормальное.       — Завязывай. Колоться.       Вышло шёпотом. Почти сипло. Лицо напротив сделалось потерянным.       — Пожалуйста…       И вжал в себя, обхватив поперёк груди и вцепившись в бедро. Веки не мог закрыть, потому смотрел на то, как впиваются в стальное покрытие не мои длинные пальцы.       — Я стараюсь… — выдавил Рома.       Теперь казалось, что я обвинил его, оттого мгновенно стало паршиво. Идиот.       Тело дрожало под тканью майки, и я запустил туда ладони, провёл по рёбрам. Рома не был задохликом, но всё равно казалось, что вечная учёба и работа высасывали из него все соки, а его это устраивало. Он вдруг развернулся и обхватил меня за шею. Чужие губы были покрыты корочкой и влажными. Когда я прикоснулся к ним, они на секунду замерли — а потом раскрылись с выдохом. Язык прошёлся по верхней кромке зубов, затем отступил тягуче, позволяя моему взять верх.       Руки Ромы не могли оставаться на одном месте, как и неделю с лишним назад: бродили от загривка до макушки, обратно. Его дрожь не унималась, но мне думалось, что теперь она другого характера. Хотя больше ни о чём подумать не смог и не захотел.       Мы двинулись в другую комнату, и идти спиной вперёд по незнакомой квартире мне не понравилось, поэтому поменялись местами. Рома сел на край кровати, запрокинул голову, когда я провёл ладонью по его шее. Я почувствовал, как горло дрогнуло под пальцами. Бля.       — Да?       Мне так резко хотелось не «молчаливого» согласия, а полноценного.       Он разлепил веки.       — Да.       Сохранять зрительный контакт с Ромой, которого держишь за шею, оказалось очень плохо и очень хорошо одновременно. Я надавил на неё, укладывая его на кровать, дал отползти чуть выше и тут же прижал тесно к матрасу. Снова заглянул в глаза. Прозрачные. Светлые. Безумно, настолько непередаваемо красивые, поэтому так хуёво стало, когда захотел это озвучить и понял, что мне абсолютно не хватает слов. Тогда я выдал честное:       — Наверное, подохну без тебя.       В ответ Райский выгнулся мне навстречу и принялся целоваться уже по-другому. Типа недоволен был сказанным и наказал за это, укусив. Я не ожидал, если честно, но быстро сориентировался — сжал чуть сильнее горло. Рома подчинился, вынужденно отстранив от меня свои губы, из которых не вышло ни звука. Я полностью контролировал себя и почти полностью — происходящее. Удовлетворение патокой растекалось по телу.       Когда его руки с простыни переместились мне на плечи, разжал пальцы, и он принялся хватать воздух. Я приник к шее, царапнул зубами, облизал, потом ещё раз, тем временем расстёгивая джинсы. Рома жался к моему рту, провоцируя на грубый, болезненный укус, но я лишь полез с поцелуями ниже, когда закончил не глядя с бельём. Потому что знал, что он привык делать со своим телом. Хватит уже.       Мне нравилось смотреть в глаза Райского, пока гладил его по внутренней стороне бедра и притирался подбородком к низу живота. Майка мешала. Тогда взял её в зубы и неторопливо потянул вверх. Рома не сопротивлялся и не помогал — только наблюдал из-под томной линии ресниц. Я провёл ощутимо по чужим бокам, поднял руки и стянул мешающий элемент одежды. Выпрямился. Он лежал подо мной, абсолютно голый, со скрещёнными над головой запястьями и очень нетерпеливый. Это было заметно и непривычно. Но пока ничего не делал, хотя с головки его члена сочилась первая капля предэякулята.       Возбуждение достигло своего пика. Я торопливо выпутался из штанов и, только скинув их на пол, застыл. Блядь, а как…       Рома вдруг заржал и приподнялся.       — У тебя такое лицо, — добил, копаясь в шкафчике стола.       Захотелось как-то отстоять свою честь, но маршрут был перестроен, когда я увидел смазку.       — Она до этого была? Или ты специально купил?       В глазах Райского что-то блеснуло, он криво ухмыльнулся…       — М…       …и прижался ко мне, выдохнув в рот:       — Мучайся теперь в неведении.       Я обескураженно смочил губы.       Блядь…       — Разворачивайся, — приказал.       Рома перевернулся на живот. Я приподнял его бёдра, притёрся к ним. Он выдохнул на грани слышимости — почувствовал, насколько я уже измучен. Очень хорошо моя рука смотрелась на этой пояснице. Ещё лучше смотрелась бы сперма.       — Расслабься… — попросил, нагревая смазку пальцами.       Он кивнул, но мышцы под моей рукой оставались напряжёнными. Тогда я нагнулся и размазал влагу по его стволу, потёр вокруг уретры, пока Ромка цеплялся руками за кровать и вдавливал лицо в подушку. Вставил первый палец. Согнул внутри, затем вытащил и снова медленно вставил.       — Молодец, — похвалил низко в самое ухо.       Он промычал тихо и будто оборвал себя сразу. Мне это не понравилось, но я был сосредоточен на другом. Разрабатывал сначала одним пальцем, потом двумя, а на трёх ощутил, как эти узкие бёдра отклоняются назад в попытке ещё немного насадиться. Всё снаружи горело от желания взять его, а всё внутри — от желания заняться с ним любовью. В пять лет я заново восстановил способность говорить, но так и не научился до конца. Меня приручили, чтобы всё сообщал действиями, а не словами. Поэтому хотелось быстрее Роме обо всём, что рвалось наружу, «рассказать»; так, как умел я. Но нельзя было доверять его подмахиваниям, распластываниям по кровати, так и кричащим: «Да, давай скорее, я хочу, я точно готов», — потому я продолжал, оттягивал ягодицу в сторону, пялясь на то, как края дырочки расходятся под моим давлением, как принимает меня Ромка…       — Пошевеливайтесь, Артемий, — отрезвительно выдал тот.       Я вскинул брови.       — А ты не попутал? Хочешь с окровавленной жопой потом ходить?       — Не льсти себе.       Перекатил пацана на спину. Подтащил к себе.       — Вот же ж сука языкастая… — выпалил в чужой ухмыляющийся рот. Только вот снова эта лыба какой-то не такой была — и вдруг я понял. Вздохнул азартно. — Ты чё, ссыкуешь?       Рома моего веселья не оценил — уголки губ тут же вниз направились, но совсем мимолётно, будто маска на секунду слетела.       — Можно без необоснованных предъяв?       Можно. Можно вытащить, наконец, член, размазать по нему естественную и не очень смазку, потом замереть, приставив головку ко входу. Нужно окинуть взглядом всё, что так нравится в его лице, теле, в нём, как будто мы куда-то торопимся, а не выкинуты в вечность бескрайнего океана жизни, от которого даже кто-то там свыше давно отвернулся. Так и Рома отвернулся, дрожа, пока входил в него. Голову терял с рассудком вместе, прячась от меня в подушке, и я таки вцепился в кожу около ключицы. Почти услышал гортанное урчание, но его подавили в зародыше. Очень плохо. Тогда приблизился к открытому уху и на первом толчке застонал. Рома закаменел весь, но спустя несколько движений растёкся по кровати, уронив на неё руки. Затем вжал мне их в спину, провёл с силой по коже, однако ногти оказались слишком короткими. Его член тоже тёк подо мной. Зажатый между голым животом и тканью кофты, он то и дело тёрся о меня, и это было ахуенно. А я не переставал стонать, но перешёл на рык, когда в какой-то момент Рома позволил сорваться с разжатых губ сладкому хрипу. Оч-ч-чень хорошо…       — Если необоснованные, тогда чё тебя тюлюпает так?       Ещё толчок. Судорожное дыхание.       — Всё ещё дрейфишь?       Толчок.       — Я не!.. — начал Райский агрессивно, но эта аномальная (для него) эмоция разлетелась на куски, когда я отклонился и до упора вогнал внутрь член.       Он выгнулся струной, а потом словно лопнул, схватился за меня, и сквозь заполошное дыхание я не расслышал ничего. Заглянул ему в глаза, попытался что-то понять и сквозь смесь шока и освобождения не понял ничего. Лицо Ромы всё было мокрым. Когда он принялся кусать губы изнутри, прижался к его лбу.       — Ромка.       Я не хотел и не звал его — просто с губ сорвалось что-то, — но он, моргнув, взглянул на меня. Побегав от одного глаза к другому, остановился на левом, вжал в меня ногти на несколько долгих секунд, а затем медленно упал на кровать. Я нехотя отлип от него, дал отлепиться от меня, раскинуть руки на постели, и позволил сердцу простучать три раза, прежде чем прильнуть снова к его солёной коже. Рома прижал меня к себе, и я не стал больше ничего говорить. Не спросил, почему он плачет. Просто чувствовал каждое движение его тела подо мной, каждое напряжение мышц, каждый вздох. Его ноги обвили мои бёдра, пятки упёрлись в поясницу, притягивая ближе, глубже. Я потерял счёт времени, пространству, всему, что не было им. Только Ромкино тепло под ладонями, только влажность между нашими телами, только звук, сорвавшийся с его губ, когда я нашёл нужный угол. Я чувствовал, как он приближается к краю, по тому, как настойчиво он прятался в моих губах, по тому, как его тело напряглось, замерло на секунду, а потом затряслось в немом крике. Он кончил между нами, горячо и обильно, и я, глядя в его затуманенные глаза, почувствовал, как что-то обрывается и внутри меня. Я отпустил всё, позволил волне накрыть нас с головой и с глухим стоном уткнулся лицом в его шею.       Мы лежали так ещё несколько минут, тяжело дыша, не разрывая объятий. Постепенно реальность начала возвращаться: холодный воздух в комнате, жёсткий край матраса, липкость между нашими животами. Я отделился от Ромы. Он больше не дрожал. Приподнялся в поисках полотенца.       — Не уйдёшь ты.       Чужие пальцы сомкнулись на моём запястье.       Окей.       За окном, по обыкновению, мигал уличный фонарь, отбрасывая на потолок прыгающие тени. Они меня раздражали, но я поймал в этом странный дзен, лежал и смотрел на узоры закрытых век, слушая, как дыхание Райского становится всё размереннее, как он посапывает носом во сне. Его рука лежала на моей, лёгкая, почти невесомая.       Я повернулся на бок, чтобы лучше видеть Ромино лицо. В полумраке его черты казались размытыми, юными и беззащитными. Шрамы были почти не видны, лишь бледные полосы на бледной коже. Я осторожно провёл пальцем по ним, чувствуя подушечками неровности. Он не проснулся, только вздохнул глубже и прижался ко мне. В момент этого движения я понял, чем были все мои попытки убежать, отгородиться, все пьяные крики и грубость.       Искусственный свет наконец погас, и до комнаты добралось мягкое свечение луны. Теперь я закрыл глаза по-другому. Понадеялся, что у Ромы выходной, ведь будить его не собирался.