Paragon

К сожалению, вера людей не могла изменить его чувства. И не могла исправить для него Луну. Как только гаснут прожекторы, а СМИ расходится, её нежный образ затмевает скверный характер. Луна не идеальна. Она не выдерживает давления, кричит и требует свободы. Найс молчит. Он выполняет свою работу безупречно. Сквозь зубы улыбается Луне. Обнимает и целует её на камеру. Шепчет ей незначащие сладкие речи, от которых лицо Луны чуть ли не трескается от злости. И презирает её за слабость. Его лицо — на баннерах. Его имя — во всех рекламах. Его костюм — лимитированная коллекция. Найс больше не спасает — он продаёт. Надежду. Веру. Иллюзию безопасности. И себя. Он стал продуктом. Отполированным. Упакованным. С чётко прописанной ролью: безупречный кумир, который не имеет права на несовершенство. Включая его девушку. Он поправлял её одежду, контролировал рацион, пресекал любое излишнее проявление эмоций. Луна ненавидела его перфекционизм. Она недотягивала до идеала, и даже в глазах фанатов шла как его скромное дополнение, что злило её ещё больше. Впрочем, перфекционизм перерос в ОКР очень быстро. Найс не стал считать количество шагов, а начал с брошенных улыбок, лживых слов и ошибок. Ошибками же он называл проявления собственного несовершенства. Каждое из которых он бережно записывал в блокнот, а затем вырывал, разрывал в крошку и выбрасывал. Настоящий Ад начался, когда они с Луной съехались. Из-за частых переездов герои редко обустраивают свои гнездышка, но этаж Найса был особенно минималистичным, вернее сказать, пустым. Так ему было удобнее поддерживать чистоту и правильное расположение вещей. Луне такой порядок не нравился. Она была человеком творческим, как минимум, в беспорядке. Забыть зубную щётку в украшениях, раскидать блестки по комнате – ничего из этого не могло удивить Найса. Ему приходилось каждый день ждать, когда эта бестия наконец уснёт, чтобы собрать весь её хлам и разложить по полкам, по цвету и обязательно этикеткой вперёд. Без этого Найс банально не мог спокойно закрыть глаза. Затем, каждую ночь он 3 раза обходил весь этаж, чтобы убедиться, что всё лежит на своих местах. Если что-то было не так, он добавлял себе штрафной круг. И всегда было что-то не так. Где-то ручка кружки отклонена не на 45 градусов, а на 42. Где-то лишняя пылинка. Где-то картина висит недостаточно ровно. Найс прекрасно понимал, что это ненормально. Но ему было проще всё это сделать и лечь к трем часам ночи, чем страдать от мыслей, что что-то в его жизни неправильно, и не спать всю ночь. Днём Найс постоянно наблюдал за изменением количества веры, приписывая малейшие её колебания своим действиям. Нервно обновлял страничку в weibo, в поисках новых комментариев и слухов о его личности. Просил Мисс J упоминать о любых изменениях. И первый срывался сражаться со злодеями. Он всегда знал, что рожден для большего. С самого начала, с первого десятка верующих, с первого восторженного возгласа, он понял: он – шедевр. Живое доказательство того, насколько прекрасным может быть этот мир. Ему нравилось внимание. Нравилось, как люди тянутся к нему, как в их глазах загораются искорки надежды, когда его силуэт появляется в небе. Он искренне верил, что может изменить мир – добрым словом, спасёнными жизнями, улыбкой, которая, казалось, способна осветить даже самые тёмные переулки этого города. Но мир изменил его первым. Фанаты любили не его, а идею него — ту, что годами вытачивали пиарщики. И чем больше Найс старался ей соответствовать, тем меньше в нём оставалось того самого парня, который когда-то просто хотел, чтобы люди улыбались. Найс не помнил, когда в последний раз делал что-то просто так — без мыслей о том, как это выглядит со стороны. Без подсчёта, сколько веры прибавит его поступок. Раньше он ловил на себе восторженные взгляды и наслаждался ими. Теперь же даже спасение людей превратилось в рутину. Выверенный угол атаки. Идеальная посадка. Улыбка перед камерами. Ему нельзя сомневаться. Нельзя показывать ни малейшего признака слабости. Нельзя быть неидеальным. Пролетая над городом, он всё чаще задумывался – какого это, упасть? Люди не могли повлиять на чувства, но могли на рассудок. Могли бы они заодно помолиться за его крепкую психику? В очередной раз Луна спорит с менеджером о предстоящих парных съемках. Найс тяжело вздыхает. И не выдерживает. Кричит о её непрофессионализме, эгоизме и неидеальности. Луна усмехается и добавляет одно: – А сам? Найс молча захлопывает дверь.

***

Идеальный Найс не мог себе позволить влюбиться. Только не в Рика. Даже думать о таком нельзя. У них были один вуз, одна мечта и один итог. Влюбиться в лучшего друга. Избито и глупо. Найс был невыносим в отношениях и сам это хорошо понимал. А сейчас даже родинка на щеке Рика, когда-то «любимейшая точка во Вселенной», теперь раздражала, заставляла нервно дёргаться глаз. Куда уж говорить о большем? "Эх, если бы только вместо Луны…". Нет. Он ненавидел себя за эти мысли, которые крутились бесконечным роем, жужжали в ушах, непозволительные, мучительно громкие: «Ты же знаешь, почему это невозможно», «Ты разрушишь всё, что строил эти годы», «Ты украл его мечту, так что не смей от неё отказываться», «Не смей», «Не смей», «Не смей». Найс медленно проходил по его квартире, пальцы скользили по рамкам фотографий, поправляли чуть криво висящие картины. Привычными движениями приводили мир вокруг в порядок. Рик стоял в дверном проёме и с печалью наблюдал за этим. Найс почувствовал взгляд, развернулся. Улыбка. Ровная. Отполированная. С лёгким намёком на виноватость. – Прости. Автоматически. – Делай, что хочешь. Это наша квартира. – Я здесь уже 3 года как не живу. Рик видел, как с каждым годом Найс теряет краски. Как его энергичный теплый, немного нахальный образ становился холодным и пустым. Как тот огонёк, что когда-то заставлял его глаза искриться при споре, неумолимо гас. До тех пор, пока они вовсе не начали напоминать полированный лёд: красивый, идеально прозрачный и пустой. Как будто настоящего Найса кто-то медленно заменял восковой копией. И самое страшное, он, кажется, делал это сам. Добровольно. Охотно. Словно действительно стремился стать тем самым "идеалом", в который верили люди. Этот вечер притворялся одним из тех вечеров. Те же стены, пропитанные запахом алкоголя. Те же шутки, отточенные годами. Тот же смех Рика. Найс поддакивал, кивал, даже улыбался в нужных местах. Но что-то было не так. Как в плохо синхронизированной записи, где звук отстаёт от изображения. Рик жестикулировал, размахивая стаканом, и Найс вдруг осознал: Они не просто повторяли старые жесты — они пародировали самих себя. Тени людей, которые когда-то знали друг друга наизусть. Ему захотелось вырваться за рамки сценария. И механизм дал сбой. Рик помнит это, как сейчас. Найс не улыбался. Обычно его улыбка скользила по губам сама собой. Лёгкая, привычная, отточенная годами фальши. Но не тогда. Тогда его лицо было… пустым. Только взгляд. Густой. Тяжёлый. Рик не выдержал и отвел взгляд первым, покраснев, то ли от выпитого, то ли от смущающего поведения Найса. Найс взял его за подбородок, возвращая внимание к себе. – Никогда не отворачивайся от меня. Голос тихий, но жесткий. Сердце Рика билось так сильно, что казалось, его можно услышать за километры. – Найс, конечно, я всегда буду на твоей сторо- Ему не позволили закончить обещание. Найс приложил палец в жесте тишины, а затем обвел кончиком его губы. Сухие. Искусанные. Он отмечал каждую деталь. Сбившееся дыхание. Горячее, отдающее алкоголем. Легкое подрагивание век. Одна ресничка загнулась. Запах дешевого геля для душа, чуть приглушенный дымом сигарет. Рик казался живым, настоящим. Неидеальным, от того безумно раздражающим, но почему-то невыносимо желанным. Рик смотрел на него, как завороженный, не веря в происходящее. Зрачки расширенные. Темные, почти бездонные. Найс видел в них себя — искаженного, чуждого, будто их разделяли не сантиметры, а годы. Рот Рика приоткрылся. Найс знал, что сейчас последует: дурацкая шутка, или вопрос, на который нет ответа. Он не позволил ему вымолвить ни слова. Впился в его губы так, будто хотел этим высказать всё: скопившуюся за годы ярость, тысячи невысказанных "извини", ту единственную правду, что нельзя было произносить вслух. Рик замер на секунду — Найс почувствовал, как его тело напряглось, — а потом вдруг ответил. Мягко. Слишком мягко. Где-то в глубине сознания всплыло воспоминание. Первый их поцелуй. Пьяный, неловкий, настоящий. Тогда Найс боялся лишь одного — что Рик почувствует, как сильно бьётся его сердце. Теперь он боялся, что оно не забьётся вовсе. Найс открыл глаза. И увидел её. Эту чертову родинку. Маленькую, темную, несимметрично расположенную на скуле Рика. Она дрожала вместе с его напряженными мышцами. Неправильная. Ненужная. Раздражающая. Он прикрыл ее ладонью, словно мог стереть. Мысли набегали, как волны тошноты: «Почему он не удалил ее?», «Она портит все — линию скулы, пропорции, весь этот идиотский момент», «Я ненавижу, как она двигается, когда он улыбается». А Рик… Рик дышал часто и громко, губы влажные, слегка припухшие. Его глаза блестели. – Найс, что на тебя нашло? Найс его не слышал. Резко опустился ниже, вонзив зубы в шею Рика, чтобы не видеть этого выражения. Чтобы не думать о том, что эта родинка — часть того самого Рика, которого он… «Нет. Просто нет». Его пальцы полезли под рубашку, нащупывая ребра. «Слишком выпирают. Он плохо ест. Нужно будет…». Мысль оборвалась. Он не имел права об этом думать. – Найс, стой. Да подожди же ты! Найс не поднял головы, но остановился. – Н-найс? — Голос Рика слегка дрогнул. — Я, конечно, очень рад, что ты ответил на мои чувства… – Я не ответил. – Ладно. – Тяжело выдохнул Рик. – Тогда зачем? – Я хотел проверить, что сейчас чувствую. «Хотел понять, осталось ли во мне что-то от того человека, который…». Но он не договорил. – Зашибись проверка. Ну и? Что ты ко мне чувствуешь? – Воскликнул Рик, резко дернувшись вперёд. Его пальцы впиваются в плечи Найса — горячие, дрожащие — и тут же отпускают. – Нет. Пожалуйста, не говори. – Рик зачесал челку назад, лицо скривилось в гримасе боли. – Я не хочу знать. Давай притворимся, что этого не было. Так просто. Как будто они и правда всё те же два идиота, которые умели забывать. Найс отпрянул. Плечи расправлены. Подбородок приподнят. Привычная улыбка. Каждый мускул под контролем. Он сложил руки на колени. Пальцы ровные, без дрожи. Действительно выглядел так, как будто ничего не произошло. И в это можно было поверить. Если не компрометирующий внешний вид Рика. Рик поправил свою одежду и кашлянул. Неловко протер место на шее, где недавно были губы Найса. – Не хочешь всё же поговорить? Что-то случилось? Почему ты задумался об этом только сейчас? Найс молчал. Он отнял его место — и недоволен. Он отнял его место — и несчастен. Он отнял его место — и хочет умереть. Он оставил его одного. Как говорить о таком? Как он смеет это чувствовать? Почему он так отвратителен, когда все остальные равняются на него? – Что-то с Луной? Неужели она начала тебе нравиться? – Рик поджал губы. – Всё так же раздражает. «Так же, как и начал раздражать ты». – Слава богу. Рик фыркнул, отстранился. Он не знал, что делать. – Извини. Я тебя не понимаю. Уже не понимаю. – Я изменился. – Я знаю. – Ты ненавидишь меня? Глаза Рика — тёплые, усталые. – Никогда. И это было хуже любой ненависти.

***

К сожалению, вера людей не могла изменить его чувства. Но и не могла оставить его прежним. Он помнит, как всё начиналось. Как он мечтал о помощи людям, об известности, которой не мог достичь, занимаясь балетом. Как мечтал стать героем вместе с Риком. И как всё превратилось в это. – Я хочу уйти из героев. – Найс, ты…