Мне не встать без твоей руки

Кёниг сидел, привалившись спиной к холодной стене напротив кровати, крепко сжимая в руках пистолет. Ствол был направлен прямо в лоб Иман — в ту точку, где мягко ложились тонкие, слегка непослушные пряди её тёмных волос. Они падали на лицо беспорядочно, будто и сами не знали, где им быть. Ему до боли хотелось их поправить, вернуть на место — туда, где им и положено лежать. Но он смотрел на неё сквозь прицел, не мигая. Мушка блуждала по её лицу: от глаз к губам и снова к глазам. Палец уже давно лежал на спусковом крючке. Одно движение. Одно усилие — и всё закончится. Больше не будет этих мучительных ночей, когда она смотрит так пристально, будто видит его насквозь. Не будет боли, вспыхивающей в висках каждый раз, когда она молчит, а ему чудится, что вот-вот скажет что-то важное. Не будет желания… желания подойти и прикоснуться. Запустить пальцы в эти тёмные волны. Провести костяшками по щеке. Увидеть, как дрогнут её губы от удивления. Кёниг стиснул зубы. «Сентиментальность» — выругался про себя. Глупость. Слабость. Что с ним не так? Он знал, как легко сломать человека. Видел, как быстро срываются крики с губ. Как угасает свет в глазах. Он видел это десятки раз. Иман не была исключением. Она тоже могла умереть — быстро, тихо, без слов. Она ведь даже не закричала бы. Она просто… посмотрела бы. Последний раз. Так, как умеет только она — спокойно, без осуждения. И это был бы худший удар. Палец чуть дрогнул. Напряжение в сухожилиях стало почти невыносимым, но он не нажал. Почему не мог? Почему даже сама мысль о выстреле вдруг показалась ему отвратительной? Он медленно опустил пистолет, позволив дулу скользнуть вниз, а голова обессиленно повисла. Тишина вокруг звенела. Даже его дыхание казалось слишком громким. Губы сжались в тонкую, злую линию, челюсти свело. Что-то внутри сопротивлялось, скреблось, выло, как раненый зверь, умоляло не трогать её и одновременно жаждало прикоснуться. Он снова поднял пистолет и навел мушку прицела прямо в лоб. Как если бы он охотился на оленя. Не враг. Не угроза. Но страх всё равно сидел в нём, вязкий и липкий.   Рука, сжимавшая оружие, начала мелко дрожать. Напряжение нарастало. Он дышал тяжело, как буйвол, готовящийся к броску. Он так отчаянно заставлял себя выстрелить, что глаза заслезились от того, что он слишком долго не моргал. И вдруг — пение самых ранних птиц. Чистое, хрупкое, неподходящее этому месту. Оно вырвало его из странного, почти гипнотического оцепенения. Здесь задерживаться было нельзя — слишком опасно. Кёниг резко выдохнул, загоняя вглубь всё, что только что поднялось в нём. Действовать. Нужно действовать. Он встал, почти не издавая звуков, и начал торопливо собирать вещи — патроны, аптечку, сухпай, карту. Металлические застёжки и цоканье пустых гильз о пол звучали в тишине слишком громко, но Иман никак не реагировала. Она спала. Слишком крепко для сложившейся ситуации. Лицо её было обращено к нему, тёмные волосы беспорядочно рассыпались по подушке, и тонкая прядь слегка подрагивала от её дыхания. Он задержался взглядом. Что-то внутри кольнуло — тёплое, странное. Руки предательски заныли от желания коснуться её щеки, провести пальцами по этим мягким, тёплым волосам. Он сжал кулаки. Хватит.  Подошёл ближе, так, что его тень полностью легла на её фигуру. Вместо прикосновения — резкий, грубый жест: он раздражённо пнул ножку кровати. — Aufstehen, подъём! — коротко бросил он. Кровать дрогнула, и Иман медленно распахнула глаза, словно издалека возвращаясь в этот холодный, серый мир. Она моргнула несколько раз, пытаясь сфокусироваться на его лице. Взгляд был сонным, чуть растерянным — но без страха. И это почему-то ещё сильнее разозлило его. — Что-то случилось? — голос её прозвучал тихо, хрипловато от сна. — Случилось — резко ответил он, подхватывая рюкзак и закидывая его на плечо. — Мы здесь засиделись. Вставай. Она медленно села на кровати, заправляя за ухо выбившуюся прядь. Движения спокойные, почти ленивые, будто они не в сердце враждебной зоны, а дома, в безопасных стенах. Кёниг почувствовал, как в груди что-то неприятно сжалось — это её странное, неподвластное обстоятельствам спокойствие действовало на него хуже любого выстрела. — Ты же сам говорил, что до рассвета можно… — начала она, но он перебил: — Передумал. Слова вышли короткими, почти отрывистыми, но в них была не только раздражённость, а и что-то ещё — глухое, скрытое. Она, не споря, поднялась и начала натягивать куртку. Кёниг стоял у двери, тяжело дыша, и вглядывался в тёмную чашу леса. Снаружи мир ещё не успел проснуться: лёгкий ветер, скрип металла где-то вдали, далёкие голоса птиц. Но под этим звуком он чувствовал другое — зыбкое, почти неуловимое ощущение, что что-то в этом утре не так. Они вышли в полумрак леса. Ветви были тяжёлыми от росы, туман стелился низко, и каждый шорох казался слишком близким. Кёниг шёл первым, держал оружие наготове, но с каждой минутой его настороженность росла. Иман, чуть позади, молчала. Только один раз он обернулся, и их взгляды встретились — в её глазах было что-то странное, будто она уже знала, что это утро изменит их обоих. Шли они молча, только хруст веток под сапогами да глухой стук сердца в висках. Кёниг постоянно сканировал взглядом пространство — редкие просветы между стволами, кустарники, движение в тумане. Он знал, что этот участок леса словно поле с минами: тихо только до первого шага не туда.   Всё произошло слишком быстро. Вскрик Иман разорвал  тишину — и из тени, словно из самой земли, вынырнул один из  выживших братьев Усамы. Он схватил её за волосы и рванул голову назад, холодный блеск лезвия лег к её горлу. То, как отчаянно она позвала его, сорвало предохранители в голове Кёнига. Он не думал. Не прицеливался. Просто выстрелил на уровне инстинктов.  Гулкий хлопок — и птицы, мирно покоившиеся на ветках, взметнулись в небо, разорвав тишину крыльями. Пуля вошла точно между глаз нападавшего, выведя его из жизни, прежде чем тот успел издать хоть звук. Из тьмы тут же вынырнула ещё одна фигура — совсем молодой парень, видно было, что неопытный: стрелял из автомата наугад, даже не глядя. Его колени дрожали так, что это можно было заметить в полумраке. Он боялся Кёнига. И боялся до смерти. Кёниг не стал тратить на него патрон. Движение было быстрым, почти бесшумным — и лезвие ножа уже разрезало его тело от паха до груди. Влажный, липкий звук, и на мох с тяжёлым чавканьем выпал тугой мешок кишок, расплескав кровь по земле. Еще одному, как настоящий мясник, он перерезал горло.  Иман сжало в груди так, что не хватало воздуха. Её внутренности свело в ледяном комке, а руки стали ватными. Она хотела закричать, но горло предательски онемело, будто кто-то накинул на него петлю. Перед глазами плыли пятна, в ушах звенело от выстрела. Сквозь этот звон до неё донёсся далекий, обрывочный гул автоматных очередей и обрывки криков на арабском. Кёниг резко подхватил её на руки, словно она ничего не весила, и рванул вперёд. Он бежал, тяжело дыша, но не сбавляя темпа — как атлет на последнем рывке, преодолевающий полосу препятствий. Иман прижалась лицом к его спине, чувствуя, как под броней двигаются натянутые мышцы, и слышала, как позади, без конца, трещат автоматы, прочёсывая лес. Кёниг бежал так долго,что солнце полностью успело взойти на небе, а его шаги со временем начали терять прежнюю упругость. Сначала едва заметно — дыхание стало глубже, тяжелее. Потом темп замедлился ещё сильнее, и только когда он почти остановился, опуская Иман на землю, она поняла, что что-то неладно. Кёниг машинально прижал ладонь к боку — и ткань перчатки моментально пропиталась тёплой, густой кровью. Ярко-красная, она расплывалась пятном, темнея на воздухе. — Nein… — коротко, зло выдохнул он сквозь зубы, выругавшись по-немецки. — Чёрт… Взгляд его был сосредоточенным, холодным, но Иман видела — он понял, в каком они положении. Понял слишком хорошо. — Нет времени на слёзы. Надо бежать — произнёс он, почти срываясь на рык, будто этим тоном мог заставить и себя, и её поверить в спасение. Но Иман уже видела, как кровь течёт сквозь ткань, как каждый его шаг отдаётся болью в плечах и спине. Через несколько десятков метров он начал опираться на неё всё сильнее, как когда-то в бункере, пока, наконец, ноги его не подломились, и он рухнул на колени, вонзив пальцы в влажную землю, чтобы не упасть лицом вниз. Дыхание его было прерывистым, рваным, в груди слышалось хрип. Мир вокруг расплывался в тумане — и впервые за долгое время Кёнигу по настоящему стало страшно. Не за себя. За неё. — Иман… — выдохнул он, словно глоток воздуха стоил ему жизни. — Беги. В бункер. Без меня. — Нет! — голос её сорвался, и слова прозвучали почти по-детски. — Вставай! Слышишь? Вставай немедленно! Она тянула его за руку, пыхтя, капли пота стекали по её лбу, глаза блестели от слёз. Но он уже знал — идти дальше он не сможет. — Иман… я… больше не могу. — Не смей! Слышишь?! Не смей! — воскликнула она, обхватывая его плечи. — Я тебя не брошу! Он, собрав остатки сил, грубо оттолкнул её. Она упала, тут же поднялась, снова ухватила его, снова потянула. — Я тебя не брошу… слышишь? Не брошу! — повторяла она, задыхаясь, как в бреду, рыдая, словно маленькая девочка, для которой этот мир рухнет, если отпустить. — Мы пойдём вместе! Вместе! Кёниг опустился на четвереньки, но удержаться уже не смог — рухнул в прелую листву и мох, тяжело дыша, закрыв глаза. — Я устал, Иман… — выговорил он, и в этих словах была не только рана, но и вся его жизнь: усталость от беготни, от крови, от вечного ожидания конца. — Я больше не могу… — Нет! — закричала она, задыхаясь от рыданий. — Ты самый сильный… ты должен! — Пойми… максимум,что они со мной сделают— это убьют. А умирать не страшно. Но тебя… От тебя не оставят и кусочка. Ты должна бежать! Слышишь? Справа от нас горная река. Иди по течению. Дойдёшь до водопада — сворачивай направо. Не останавливайся несколько часов. Там будет бункер… Крики на арабском уже звучали ближе. В них был азарт охотника, который знает, что добыча ранена. Иман на миг обернулась — глаза широко раскрыты, как у зверька, загнанного в угол. — Ни за что  — сказала она тихо, но в этом тоне была сталь. Она подлезла под его руку, закинула её себе на плечи. Тело Кёнига было тяжёлым, как свинец, каждая клетка сопротивлялась движению. Но она шла. Шаг за шагом. Колени дрожали, перед глазами темнело, в висках гулко билось сердце. Ей казалось,что капилляры в глазах лопались, сосуды в голове взрывались от непосильной ей тяжести. По шее текли капли пота, мышцы горели от напряжения. Но она дошла. Вышла к ревущей горной реке. И, потеряв последние силы, рухнула на колени, а он всем весом навалился на неё. — Дурная… зря силы тратишь… — прошептал он, едва слышно. Она заметила у края обрыва узкий чёрный провал в скале — пещеру, почти скрытую за камнями. Тащить его туда было всё равно, что тащить мёртвый груз, но она упёрлась и, тяжело дыша, затащила его внутрь. В полумраке она усадила его, дрожащими пальцами расстегнула разгрузку и бронежилет. Под ними ткань была пропитана кровью, как губка. Рана зияла на правом боку — рваный край входного отверстия, вокруг которого уже проступили чёрно-бордовые разводы. Кровь шла густо, толчками, с каждым биением сердца. Запах железа и пороха резал нос, а тёплая влага, стекающая по её рукам, смешивалась с её потом. Она достала из аптечки бинты и, прижимая рану, пыталась остановить кровотечение, слыша, как он тяжело, сипло дышит у неё под рукой. Иман прижимала бинт к его боку, изо всех сил стараясь остановить кровь. Каждое движение отзывалось в нём болезненным вздрагиванием. Кожа вокруг раны была влажной и горячей, пульс бился бешено, как пойманная в капкан птица. — Потерпи… потерпи, — бормотала она, но руки её дрожали, бинт скользил, кровь всё равно пробивалась наружу, теплая, густая, липкая. Кёниг сдавленно застонал, когда она плеснула на рану антисептик и прижала бинт. Тело его дёрнулось, мышцы под кожей вздулись, а лицо побледнело до мертвенной серости. Он зажмурился, но губы всё же крепко сжал, не издав ни слова. — Прости… прости… прости… — почти шёпотом, но торопливо повторяла Иман, торопясь закрепить бинт. — Я знаю, как тебе больно… Он приоткрыл глаза, посмотрел прямо на неё. В его взгляде не было ни упрёка, ни злости — только холодная усталость и какая-то странная, почти непонятная мягкость. Эти глаза уже начали тускнеть от потери крови, но в их глубине всё ещё теплилось что-то живое. — Пока ты… держишь меня за руку… — он сделал паузу, набирая в грудь воздух, — у меня… ничего не болит. Её пальцы сильнее сжали его ладонь, словно боялись, что он исчезнет, если отпустит хоть на мгновение. Слёзы, уже готовые сорваться, вдруг замерли на ресницах. Иман смотрела на него, и в этот момент её страх растворился, уступив место только одному — отчаянной решимости не дать ему умереть.   Она смотрела в его потускневшие глаза своими — распухшими от слёз, красными, горящими беззвучной мольбой — и думала о том отчаянном поступке, на который была готова решиться. Времени почти не осталось. Нужно было действовать сейчас — или уже никогда. Сердце стучало так громко, что её собственные мысли тонули в этом глухом, тяжёлом биении. Страх смерти, тенью следовавший за ней все эти годы, теперь обернулся другим — страхом его смерти. Она не могла позволить Кёнигу умереть. Точно не так. Не здесь. Не в этом холодном, забытом богом месте. Её руки дрожали, слёзы продолжали катиться, и всё же, поддавшись внезапному, почти безрассудному порыву, она приподняла его маску и едва коснулась губами его губ. Это не был поцелуй — скорее, последняя искра, вырванная из сердца, жест отчаяния со вкусом солёных слёз. Мгновение — и сердце Кёнига, казалось, пропустило удар. Иман первой отстранилась, прижалась лбом к его лбу и с силой зажмурилась, потому что не знала, как теперь смотреть ему в глаза. — Не ищи меня… не возвращайся за мной… не пытайся спасти. Главное — выживи. Пусть моя жертва не будет напрасной… — её голос дрожал, но слова звучали твёрдо. Кёниг, из последних сил удерживая её взгляд, пытался понять, что она имеет в виду. Но как только их глаза встретились, он понял всё. — Нет! Ты с ума сошла! Не смей! — он попытался подняться, но тело уже не слушалось. Иман встала, отползла к выходу из узкой пещеры. Он отчаянно рванулся, пытаясь схватить её за руку, но пальцы соскользнули — силы покидали его. — Иман! — выкрикнул он, но голос его сорвался. — Прости… прости, что я не добежал до бункера… Я изо всех сил старался… — в этих словах не было оправдания, только горькое, обжигающее признание вины. Она обернулась в последний раз. В её взгляде было всё, что она когда-то хотела ему сказать, но не решалась. В его — всё, о чём он жалел. — Здесь и сейчас ты умер как солдат — тихо сказала она. — Пусть война для тебя закончится. Живи дальше как человек. Без маски. И с именем. И она выскользнула наружу, туда, где всё отчётливее слышалась арабская речь. Её голос, ровный и уверенный, донёсся до него: она твердила, что раненый Кёниг сорвался в реку, что она безоружна. Он слышал, как мужчины переговаривались, радуясь, что смогут привести её к Усаме. И последнее, что он услышал, был её вскрик, когда они схватили её. Лучше бы он умер здесь и сейчас — по-настоящему, а не только как солдат.