Мне не встать без твоей руки

Иман плелась позади Усамы, цепляясь подолом за корни и сухие ветви, будто сама земля пыталась удержать её, не давая идти дальше. Каждый шаг давался с усилием, длинная юбка путалась в ногах, приходилось раз за разом резко дёргать ткань, освобождая её из ловушек кустарника. Пейзаж не менялся: всё те же щербатые камни, те же угрюмые деревья, тянущиеся в серое небо, словно чьи-то чёрные руки. Усама замедлил шаг, затем и вовсе остановился. Иман послушно сделала то же самое. — Можешь снять чадру — сказал он негромко, указав подбородком на её платок. — Здесь никого нет. Снимай. Она огляделась,вокруг действительно было пусто. Но эта ненавистная ей чадра стала для неё хоть какой-то перегородкой, последним расстоянием между её лицом и его взглядом. Снимать её не хотелось, но тон Усамы оставлял ясно понять,что это не просьба. — Тебе нужно смириться, — добавил он, закуривая сигарету и глядя куда-то в сторону. — Принять новую жизнь. Со мной, с братьями. И перестать брыкаться. Иман всё же сняла чадру. Пальцы судорожно теребили ткань. В голове не было ни одной связной мысли — только тяжёлый, мутный гул, похожий на звук далёкой бушующей реки. Но в глубине души, там, куда она сама боялась смотреть, теплилась тончайшая искорка надежды. Пусть она сама сказала Кёнигу, чтобы он не искал её. Пусть. Она всё равно ждала. Верила, что он придёт. Хотела верить. — Я рад, что ты не соврала— проговорил Усама, повернувшись к ней. Его глаза — чёрные, как обожжённые угли прожигали её насквозь. — Про своего немецкого друга. Ты сказала правду,он умер. Холодный северный ветер налетел так резко, что его длинные кудрявые пряди взметнулись в воздух, а чёрный балахон Иман затрепетал, словно птица, пойманная в силок. Что-то мягко ударилось ей в грудь, свёрток тёмной ткани. Не разворачивая, она уже знала, что это. Маска Кёнига. — Мы нашли почти полностью обглоданный труп недалеко от реки — сообщил Усама с каким-то мерзким удовлетворением, будто рассказывал о премии, которую получил заслуженно. — Не знаю, звери или ходячие его доели. Но по росту вроде бы похож. На эту фашистскую свинью. Слёзы стекали по её щекам и падали на маску. Маленькие тёмные круги расползались по ткани, будто чьи-то руки стирали последние следы того, кем он был. Иман хотелось уткнуться в неё лицом, вдохнуть этот знакомый запах металла, дыма, смерти и… тепла. Вспомнить,будто снова прикоснуться к теплой коже. Но ткань была холодной, мёртвой. И каждый разрыв её волокон,каждый кровавый развод обжигал её сердце. — Жаль — продолжал Усама, наслаждаясь собственными словами — животные так изуродовали его лицо. А я так хотел посмотреть на результат своей работы. Иман подняла на него непонимающий взгляд. — Что? Я ничего не выдумываю, — отозвался он на её немой вопрос, словно защищаясь. — Это моя работа. Пару дней в плену. Я потратил на него столько сил. Всё лицо изрезал, все ногти на руках вырвал, мочку уха отрезал… — он смаковал каждую деталь, будто вспоминал блюдо, которым был особенно доволен. — А он так и не заговорил. Конечно, вряд ли ты что-то видела, он потом натянул эту тряпку на лицо и больше не снимал,наверное даже в душ ходил в ней. Готовь поклясться после того плена,что он и в зеркало больше не смотрелся. — Последнее он сказал с улыбкой, от которой у Иман перехватило дыхание. — Меня всегда раздражала его физиономия. Словно с фашистской листовки. Боль сдавила грудь. Она слушала, как он издевался над Кёнигом, как называл его свиньёй и понимала: всё, что она сделала, всё, чем пожертвовала — могло быть напрасно. Было ли ему страшно умирать одному? Замерзал ли он там, среди камней, без неё? Думал ли, что она бросила его? Может, ей стоило остаться? Умереть рядом. Вдвоём — это не так страшно. — Почему ты так жесток? — прошептала Иман. Слова едва сорвались с губ. Усама резко вскинул голову. В глазах его сверкнуло что-то ядовитое, распаляющееся, как масло на огне. — Я жесток?! — голос его задрожал, превращаясь в хриплый рычание. — А он был милосерден, когда стрелял бронебойными пулями в голову моей Халифе, так что мозги разлетелись по стене?! Шаг вперёд. — Он был добр, когда вспорол Хусену брюхо до грудной клетки?! Ещё шаг. — Он был тихим ягнёнком, когда ломал черепа моим братьям одним ударом кулака?! С каждым словом он приближался. Словно тень, которая вдруг решила стать реальностью. Иман отступала назад, ощущая, как мир вокруг снова проваливается в ту же бездну, где нет ни света, ни выхода, ни спасения. Усама шагал на неё медленно, словно хищник, выгуливающий собственную ярость. — Ты спрашиваешь, почему я жесток? — в его голосе было уже не возмущение, а почти проповедническая страсть. — Потому что он — ваш белый пёс войны — не оставлял после себя ничего, кроме трупов. Ты видела, что они делают, эти солдаты? Видела, как он работал? Ты думаешь, что он спасал тебя? Он убивал таких как мы с тобой,Иман. Убивал без капли сожаления! Он говорил всё громче, будто её молчание было вызовом, и его нужно было раздавить, как гнилой плод под ногой. — Этот твой немец… — он почти выплюнул слово — знаешь, что он сделал с Зайдом? Проломил череп камнем. Знаешь, где я нашёл Рахмана? Его зубы застряли в коре дерева, в которое он влетел после удара. Он это делал играючи. Как будто всё это просто работа, отточенная до автоматизма. Как будто смерть для него — это обычный инструмент, как мы пользуемся ножом! Иман слушала и каждое слово падало на неё грузом. Но не потому, что она верила Усаме. А потому, что он говорил о Кёниге в прошедшем времени. Умер. Один. И она тут, среди дыма, крика и нашидов — оставила его. Глаза её наполнились тяжёлой, обжигающей влагой. Мир вокруг поплыл. Становилось трудно дышать. Но Усама продолжал давить: — Ты думаешь, он любил тебя? Думаешь, он бы пришёл за тобой? — он усмехнулся, но без злорадства, без ярости — просто пусто. — Он бы оставил тебя, если б пришлось. Солдат не спасает женщин. Солдат спасает задачу. Она поняла: она не может. Ни жить с этим, ни терпеть их, ни ждать конца,ни ждать спасения, которое уже не придёт. Он умер… там, в лесу… А она — здесь. Среди тех, кто смеётся, пьёт, вдыхает дым и называет боль молитвой. Мысль пришла внезапно, как вспышка, как удар молнии. Простая, страшно простая. Её взгляд зацепился за его пистолет. Чёрная рукоять — единственное настоящее, осязаемое в этом зыбком, полуживом мире. Последний выход. Последний воздух. Последний шаг. Пальцы сами знали, что делать. Она метнулась к нему так стремительно, что Усама даже не успел понять, что именно произошло. Ткань её балахона взвилась, как чёрная птица. Рука проворно скользнула к кобуре. Металл был холодным. Она выхватила оружие. Не дрожала. Не колебалась. Один вдох. Последний. — Аллах… — только и выдохнул Усама, не успев ни поднять руку, ни шагнуть. Иман прижала ствол к виску. И нажала спуск. Щёлк. В мире наступила такая тишина, что даже птицы, казалось, перестали дышать. Всё застыло. Даже ветер. Даже Усама. Щёлкнувший пустой патронник отозвался хлестким, издевательским эхом. Усама медленно подошёл, выдернул пистолет из её пальцев, словно забирал игрушку у ребёнка. — Патронов для пистолетов нет уже больше года — произнёс он устало, даже не зло, просто с презрением к факту мира вокруг. — А те, что были для автомата, почти все мы потратили на твоего немецкого мусорщика. Он выплюнул это слово, будто оно имело вкус крови. А Иман стояла неподвижно. Не плакала. Не дрожала. Ничего. Пустая. Омертвевшая. Пожалуй, сейчас она была мертвей, чем если бы выстрел прозвучал. Усама долго смотрел на неё ,так, словно перед ним стоял не человек, а пустая тень, оболочка, в которой больше ничего не живёт. Его ярость, кипевшая ещё секунду назад, словно рассыпалась в пепел. Он наклонился, поднял с земли чёрную чадру, встряхнул от налипших сухих иголок сосны и бросил ей к ногам. — Надень — тихо, но жёстко сказал он. — И иди за мной —но Иман не пошевелилась. Усама медленно выдохнул, словно унимая что-то звериное в груди, и повторил уже твёрже: — Надень. Сейчас же. Она наклонилась. Движения её были медленными, механическими, как у человека, у которого отнимают последнюю силу и волю. Она подняла чадру, накинула на голову. Неловко, почти вслепую. Ткань задушила, опустилась на глаза, но она никак не поправила её. Пусть давит. Пусть гасит воздух. Пусть делает всё вокруг ещё темнее. Усама стоял, отвернувшись в сторону, курил, пока она закрывала своё лицо, будто не хотел видеть, что её руки дрожат. Или, может, наоборот — видел слишком хорошо. Когда она закончила, он коротко кивнул, даже не взглянув: — За мной. И повернулся, уходя тем же путём, по которому они пришли. Иман шагнула следом. Она не издавала ни звука. Ни вздоха, ни всхлипа, ни слова. Лес сразу сомкнулся вокруг них той же глухой, вязкой тишиной, в которой погибло всё её сопротивление. Ткань чадры стягивала горло, как петля. Каждый шаг тянул за собой звук сухих веток, словно треск ломаемых костей. Камни и корни цепляли подол, словно хотели остановить её — но она шла. Смотрела только вниз, чтобы не видеть ни неба, ни деревьев, ни его спины. Усама не оборачивался. А её больше не существовало. Была пустая полая фигура, идущая за мужчиной, которому она не могла ни противиться, ни подчиниться — просто двигалась, как движется всё сломанное, если толкнуть. Иман впервые поняла, что такое настоящая тишина. Тишина, которой уже ничто не нарушит. Даже собственный голос, который она отдала в лесу вместе с последней попыткой выбраться. С этого момента она не сказала ни слова.