Я заслуживаю большего, чем неопределенность

В те годы, когда Ричи был ещё мальчиком, с лицом, что обещало буйные шутки, а взглядом огонь беспокойной энергии, он был истинным порождением своего времени, с его безудержной игривостью и дерзкой, сквозь всё пронизывающей улыбкой. Мальчик с лицом, поросшим лёгкими начёсанными волосами, вечно непокорных, как сама его натура, уже в том возрасте по-своему понял, что мир вокруг не совсем таков, каким его рисуют взрослые. Он всё время был на грани. На грани осмысленного молчания и словесной бурь, которых он не в силах был бы усмирить, хотя и пытался. Буря в душе его волновала, как-то «невидимое море», которое где-то глубоко в сердце человека бушует вечно. Он не мог остановить своего внутреннего потока, а потому и не мог остановить поток слов, вырывающихся из его уст. Бывает, что человек с гиперактивностью не просто не удерживает языка за зубами, а, напротив, он стремится (неведомо зачем) наполнить всё вокруг звуками, пусть даже самыми бессмысленными, дабы справиться с той внутренней тяжестью, что всё время давит на грудь. Вот Ричи, кажется, и был таким ребёнком. Не по году, не по своему возрасту, он жил, и это главное, в своём выдуманном, нескончаемом мире. У него было что-то своё, личное, особенное. Он обожал шутить, при этом искусно подражая различным голосам и персонажам, что заставляло его друзей смеяться, а порой — вонзаться в смех с неистовой искренностью. В его репертуаре были самые неожиданные создания, образы, чудовищные и забавные одновременно. Он мог воссоздать голос старого ирландского копа, на котором и, казалось бы, смех был бы неуместен, ибо сам голос был напряжённый, грубый, хриплый, но Ричи всегда превращал его в нечто обескураживающее и почти безумно весёлое. Однако, как и следовало ожидать, его друзья, хотя и любили его, были вынуждены в какой-то момент даже осуждать его за бессмысленность этих голосовых преображений. Ведь все они звучали одинаково. И с каждым новым воплощением они словно несли на себе тяжёлое бремя повторяющегося заблуждения. Впрочем, трудно было винить Ричи. Его жизнь была всегда как буря, как стремительный поток, и сдерживать это стало бы истинным безумием. Не помогала, конечно, и его непоседливость, от которой ему никогда не удавалось избавиться. Синдром дефицита внимания и гиперактивности ставил его в тупик. В моменты, когда взгляд его был пуст, а глаза искали что-то за горизонтом, когда его мысли просто утекали, как вода в реке, он порой сам терял контроль над тем, что говорил, и это не могло не разжигать в его друзьях особое недоумение. Иногда, когда слова Ричи становились несвязными, слишком быстрыми и хаотичными, кто-то из клуба неустанно повторял шутливую фразу: «Бип-Бип, Ричи!» Дабы как-то остановить этот словесный водоворот. Звучало это всегда как некая ловушка для мальчика, хоть и с улыбкой, но с явным оттенком заботы о его психическом спокойствии. Ричи прекрасно знал, что это не было унижением, а скорее знаком дружбы, неформальной связи, которая связывала их все, а клуб-то, что они называли «Клубом Неудачников», был тем местом, где каждый мог быть собой, не опасаясь, что его осудят и в этом обществе Ричи был не просто другом, а настоящим источником света, шума, веселья и непредсказуемых взрывов смеха. Билл, Стэн, Бев, Эдди, Бен и Майк — они были все там, в тени его безумного веселья, его верными спутниками, поддерживающими его и защищающими, несмотря на его не всегда сдержанную речь и слова, что стремились вырваться на свет. Таков был Ричи, мальчишка с лицом, скрывающим глубокие раздумья, но с душой, что искала выхода и не могла его найти, пока не превращала всё вокруг в бурю смеха, а для него, возможно, это и было тем спасением, тем, что позволяло выжить в этом мире, который не всегда давал ему место под солнцем. И всё же, как часто Ричи чувствовал за грудиной тот знакомый холодок, что ни с чем уже не спутать: не мороз по коже от простуды, не ужас перед пустотой экзаменационного листа, но нечто иное, живущее в сердце и притаившееся где-то между словами «боль» и «позор». Это было чувство нешуточной опасности, детской, казалось бы, но не по уровню страха, чувство, что приходит тогда, когда ты знаешь: ты не герой этой сцены. Ты в ней — мишень. Банда Бауэрса… Да, это было не просто сборище тупоголовых подростков с избытком тестостерона и отсутствием человеческой совести. Это была чума школьного дэррийского двора, тень, подстерегающая в коридорах между уроками. Во главе этой тени стоял Генри Бауэрс — отбитый хищник, лицо которого будто бы высекали из камня злобы. В нём было не столько осмысленное зло, сколько животное, выстраданное в побоях от собственного отца (как слышат сам Ричи), передающееся от поколения к поколению, как проклятие. Генри бил, потому что только в этом чувствовал себя живым. Он бил, потому что знал: слабые не ответят. Ещё был Виктор Крисс, почти человек, если можно так сказать. Было что-то в глазах Виктора, в его редких попытках пошутить не за чей-то счёт, но страх перед Бауэрсом держал его на цепи, и вся его человечность умирала каждый раз, когда он отворачивался, позволив очередному зверству случиться. Был Рыгало — прозвище, которое его самого, похоже, забавляло. Огромный, мясистый, с руками, как у борца, он смеялся первым и громче всех, чаще не понимая шутки, но чувствуя, как его сила вызывает дрожь. Он не имел злобного ума, но имел мощь, и этим был опасен, как бульдозер: слеп, но неудержим. И вот был Патрик. … Патрик. Патрик Хокстеттер не был лидером, но его не нужно было называть таковым. В нём не было желания командовать, в нём было желание мучить. Его злость не имела причин и не нуждалась в поводе. Это был тонкий, худощавый мальчик с лицом, где губы как будто не служили для слов, а только для улыбки, такой, что от неё сводило скулы. Глаза его были глубоки и пусты, как если бы в них не было души вовсе, а только зеркало, отражающее страдания других. Как-то раз Ричи видел, как Патрик открыл пенал, аккуратный, почти девичий пенал, с надписью Star Wars и показал рядом сидящей девочке его содержимое: дохлые осы, жуки, тараканы, стрекозы, будто закатанные туда с любовью. Он не сказал ни слова. Только сидел и улыбался, глядя, как девочка давится криком. — Это не шутка, — тогда сказала Бев, глядя в глаза ребятам. — Он больной. Он трогал Карен перед уроком, прямо за грудь, и… Он ещё смотрел, как будто не на неё, а на то, как мы на это реагируем. Как будто это ему важнее, не прикосновение, а ужас… — а ведь Карен самая стеснительная девочка и аккуратная в внешнем виде, милая, тихая, как-никак дочь священника. Ричи был уверен, что она даже и о поцелуях в щёчку не мечтала от мальчика, а тут такое, да и от Хокстеттера — такой себе подарочек. Беверли рассказывала, что Карен потом рыдала в кабинке туалета и школе пришлось вызвать её родителей, чтобы те приехали за ней и отвели домой. Патрику, конечно, ничего почему-то не было. Лишь оставили после уроков на «воспитательную беседу». Патрик, конечно, был выше остальных, хотя и не самый высокий в классе, но казался над ними, не в росте, а в страшной, чуждой жестокости. В нём была какая-то граница, которую он давно перешёл, в то время как другие только стояли на краю. Его длинные волосы, всегда немного влажные на концах, будто бы он только что вышел из душа или из… Чего-то худшего, падали на лоб, создавая тень над глазами. И каждый раз, когда Ричи чувствовал его взгляд, у него сжимался живот. Он не мог это объяснить, но где-то в самых потаённых уголках своего существа он понимал: Патрик не просто обидчик. Патрик — это угроза не телу, а самому понятию «безопасность». Иногда доходили слухи, что Патрик смотрит на мальчиков. Не просто смотрит, а конкретно вглядывается, изучает. Однажды Ричи столкнулся с ним в туалете, и в том взгляде не было похоти, не было влечения. Было любопытство. Холодное, бесстрастное, как у человека, наблюдающего за муравьиной фермой, решая, стоит ли вскрыть её и посмотреть, как они побегут и в этом была настоящая беда. Генри мог избить, Рыгало — удержать, Виктор — проигнорировать и, хоть и нехотя, но поддержать, но Патрик… Патрик был чем-то иным. Он был тем, что приходит в кошмары. Тем, что вызывает дрожь ещё до того, как он подошёл. Тем, от кого не убежишь, потому что даже если убежать, ты останешься с ним, внутри себя, навсегда. Да, Ричи смеялся. Он разыгрывал своих глупых персонажей, прятался за шуткой, как за щитом. Но всякий раз, проходя мимо этих четверых, особенно мимо Патрика, в его душе наступала ночь и казалось, если он хоть раз не успеет обернуться, если хоть раз останется один, всё закончится. Он был не трус, но перед лицом настоящего зла даже смех замирает. Была поздняя весна, когда воздух уже пах чем-то неуловимо летним, будто школьные стены сами начинали трескаться от предчувствия свободы. В тот день Ричи остался один, велосипед его, как назло, выкинул цепь и с глухим щелчком отозвался на неумелую попытку вернуть себе движение. Руки Ричи были в чёрной смазке. Он, конечно, выругался, он естественно злился. Он был один, и шутки, выпущенные в пустоту, разлетались, как стекло, которое никто не собрал, и тогда появилась тень. — Велосипед дохлый? Мда. — раздалось рядом, голосом хрипловатым, будто насмешка, но без нажима. Он сел рядом. Не близко, нет. Почти демонстративно в стороне, как те звери, что, подходя к воде, никогда не стоят рядом с другими. Между ними был воздух. Но и странное понимание. Он открыл свою пенальную коробку. Только в этот раз там не было ни тараканов, ни ос, ни тех мерзких, щёлкающих лапками останков. Там были бумажные обрывки, будто выдранные из жизни в порыве скуки. На них — нарисованные человечки. Все они — пародии. Чудовищно точные. Генри с крохотным мозгом, зато с огромным кулаком, подписанным как «аргумент». Виктор с глазами по швам, будто зашитый стыдом. Рыгало как громадная башка на ногах, лишённая мыслей. А вот — Ричи. — Эй, — сказал он с улыбкой. — Это что, я? Серьёзно? — — Слишком болтаешь. Пришлось это как-то нарисовать. — — Придурок… — Ричи прыснул смехом, тихо, но от смеха его плечи подрагивали. — Угу. — кивнул Патрик. И не улыбнулся. Просто смотрел. Тишина между ними была странно тёплой, как бывает между теми, кто устал от роли. И тогда Ричи впервые почувствовал, этот парень… Не чудовище. Или, вернее, чудовище, но узнаваемое. Такое, что можно почти понять. Патрик не смеялся громко, не хватал за плечо и не требовал, чтобы его принимали. Он просто был. Без фальши. И в этом, чёрт побери, было что-то притягательное. Потом они начали встречаться иногда за школой, в библиотеке, в заднем ряду кинотеатра, где фильмы становились лишь фоном для обмена карикатурами и едкими репликами, которые другим бы казались жестокими, но Ричи смеялся. По-настоящему. Он наконец-то мог отпускать самые злые, самые ядовитые шутки и не бояться ранить. Потому что Патрик смеялся в ответ и понимал, но это была тайная дружба. Ведь «Неудачники» — они были другие. Светлее. Мягче. Добрые. И в этом их сила, но и их слабость. Ричи знал: если Билл узнает, если Эдди услышит, если Беверли спросит, то он не сможет объяснить. Не потому что стыдно, потому что не поймут, а как объяснить, что тот, кто пугает всех, может быть тем, с кем тебе по-настоящему весело? Ричи прятал это. Он говорил друзьям, что уходит домой, а сам шёл в парк, где Патрик сидел на скамье, скрестив ноги и разглядывая какую-нибудь дохлую птицу, словно искал в ней что-то эстетическое и рядом с ним Ричи говорил вещи, которых бы не сказал никому. Жестокие. Точные. Не всегда справедливые и живые. Порой ему казалось, что он ведёт двойную жизнь. С днём — Неудачник, весельчак, голос без тормозов. А с вечером — тень, чей смех звучит ниже, глубже, по-настоящему. Он боялся, что это разоблачат и втайне надеялся, что никто никогда не догадается. Ведь всё, что у них было с Патриком держалось на том, что они не такие, как все. Только один из них умел это скрывать. Это было в один из тех вязких, почти медленных июньских вечеров, когда всё вокруг кажется одновременно и живым, и умирающим. Воздух дрожал от зноя, сверчки орали как сумасшедшие, а небо застыло в серо-золотом, будто выжидая чего-то нехорошего, но привычного. Они были у старого дренажного канала, за пределами тех мест, куда обычно заглядывают дети. Место было как будто забытое, покрытое мхом и обросшее камышом, тайник природы, о котором знали только вороны, змеи и… Патрик. Именно он повёл Ричи туда. — Видал? — сказал он, вытаскивая из кармана рогатку. Самодельную. Кожа тугая, резина черная, отполированная от постоянного натяжения. — Научишься и станешь «Богом» среди лягух. Гляди. — Ричи засмеялся, но немного натянуто. Он не был уверен, куда всё идёт. Но Патрик уже нагнулся, вытащил из кармана гладкий камушек, обернулся и метко ударил по сидящей у воды лягушке. Хлопок. Тело отбросило вбок. Лягушка дёрнулась разок и затихла. Не крик. Не боль. Просто конец. Ричи замер и прекратил смеяться. — Ты… Убил её. — Ричи нахмурился, но не отшатнулся. — Убил? — Патрик усмехнулся, будто это слово было слишком большим для такой ерунды. — Да их тут сотни. Тысячи. Под каждым камнем, в каждой луже. На одну больше, на одну меньше, им же пофиг. Это ты просто придаёшь значение. — он говорил спокойно, без вызова, без привычной маниакальной усмешки. В его голосе звучала почти философская нота, как у старика, прожившего слишком много и Ричи вдруг понял: Патрик действительно верит в то, что говорит. Не потому, что злой. А потому, что так видит мир, так устроен его мозг. — Попробуй. — — Я не… — — Это не жестоко, если ты не боишься. Лягушки не друзья или типо того, понимаешь? Это просто биомасса. — и Ричи потянулся к рогатке. Он промахнулся в первый раз и во второй, но на третий — попал. Маленькое тельце подпрыгнуло и исчезло в траве. И в ту же секунду он почувствовал укол, не в сердце, а где-то глубже. Что-то тёплое, неудобное и вместе с этим странное облегчение. Будто что-то внутри него тоже хлопнуло и замолчало. Не боль, не вина, а пустота, лёгкая, как после смеха. Патрик похлопал его по плечу. — Видишь? Ты думал, будет хуже. Таков мир, Ричи, он не добрый. Он логичный. — они сидели у воды, кидая камешки и молча смотря, как кружатся в иле остатки природы и Ричи, несмотря на внутреннюю дрожь, чувствовал не страх. Он чувствовал, что рядом с ним кто-то, кто не врёт. Кто не притворяется хорошим. Кто говорит вещи, от которых внутри скребётся, но которые нельзя выкинуть. Патрик был другим. Совсем другим. Его понимание мира было кривым, но в этой кривизне было что-то, от чего невозможно было отвести взгляд. Как на трещину в зеркале, отражение остаётся, но ты больше не уверен, где конец, а где начало и вот тогда, в свете уходящего солнца и между прыжками комаров, Ричи впервые подумал: может, быть хорошим, это не всегда быть правильным. Всё началось не вдруг, не вспышкой, а тянущимся ощущением. В жизни Ричи Тозиера, вечного балагура, комика, переборщика и голосового иллюзиониста, всё происходило именно так, смешно, неуклюже, с задержкой на понимание. Он всё чаще придумывал оправдания. «Извини, Билл, мама заставила на чердак вещи перебирать.» «Эдди, я бы пришёл, но дед опять при смерти. Ну и что, что третий раз за месяц?» «Стэн, я забыл. Забыл вообще, что сегодня пятница.» А сам уходил туда, где его никто не искал. В разваленные строения за кладбищем, в старый насосный дом, в гараж заброшенного грузового терминала. Там, где пахло ржавчиной, болотом, гниющим деревом. И сигаретами Патрика. Патрик, как ни странно, не задавал лишних вопросов. Он просто ждал. Ждал его, Ричи. Иногда уже с рогаткой, иногда с банками газировки (Ричи на самом деле не часто пил что-то сладкое и всегда отказывался, если кто-то предлагал, но из рук Патрика всегда принимал), иногда просто с пустыми глазами и полными карманами шершавых рисунков. Они говорили, сидели, молчали. Но однажды… Ричи обнял его. Сначала неуверенно, почти как шутку. Протянул руки, хлопнул по спине. Патрик замер, как зверь, на которого надели ошейник. Не отшатнулся, но и не ответил. Просто стоял. — Это… Чё это было? — спросил он, искоса глядя. — Объятие. — — Странно. Тебе чего, плохо? Или что? — но потом, в следующий раз, Патрик обнял в ответ. Неловко, одноруко, с секундной задержкой. Как будто касался огня, но остался и с тех пор они обнимались. Только в тени. Только там, где ни один глаз не подглядывал. Потому что в Дэрри парни не обнимаются. Это «по-гейски», это опасно, это чревато шепотом, насмешками, толчками в коридоре, но Ричи и Патрик, они были за пределом этих слов. Их дружба, если это можно было назвать дружбой, не имела названия. Она была как трещина в стене: никто её не клал, никто не просил, но она была и в ней собирался ветер, и Ричи чувствовал себя… Иначе. Рядом с Патриком он не был клоуном. Не был «голосом Ирландского копа», не был болтуном, которого нужно останавливать фразой «Бип-бип, Ричи». Он был тише. Глубже. Почти настоящим. Не нужно было играть, Патрик всё равно видел сквозь игру, как сквозь грязное стекло. Он вспоминал, как раньше с Эдди сидел плечом к плечу, делился шуточками, ловил взгляды. Конечно, с Эдди было тепло, легко, безопасно, но теперь рядом с Эдди стало как в старом свитере: уютно, но тесно, как будто вырос. Он всё ещё был ему дорог, но не так глубоко. С Патриком было иначе. Не тепло, а жарко, как от сигареты, поднесённой к губам. Не легко, а на грани, как будто каждый раз приближаешься к черте, но в этом была какая-то истина, первобытная и настоящая. В объятиях, где пахло потом, куревом и чем-то неуловимо опасным, Ричи вдруг находил покой. Странный, извращённый покой, но такой, которого не давал никто другой и однажды, задыхаясь в душной тени между двумя бетонными плитами, Патрик прижал его к себе сильнее, чем обычно. Без слов. Просто сжал, как будто что-то внутри него лопнуло. Ричи не пошутил. Не хихикнул. Только прошептал: — Да, вот так… — Ричи долго не мог понять, что с ним происходит. Всё было слишком тихо. Слишком не на него похоже. Он привык, что чувства это буря, вспышка, рёв, смех, слёзы, словесный понос, если уж честно. Он привык жить быстро, оглушительно, не оставляя пустоты между репликами, но с тех пор, как Патрик стал его постоянной тайной, что-то изменилось. Он стал замолкать. Замолкать внутри. Не всегда снаружи, шутки всё ещё летели, особенно в компании «Неудачников», но теперь он отслеживал паузы. Начал замечать, как сердце сжимается, когда Патрик смотрит не на него. Или когда улыбается слишком небрежно или когда вовсе не приходит. Это была влюблённость, но грязная, мокрая, как асфальт, по которому волокут босиком. Патрик никогда не говорил слов, которые хотелось услышать. Он был рядом, он принимал прикосновения, позволял держать себя за локоть, позволял шептать в ухо ерунду. Но ни разу не сказал: «Мне хорошо с тобой», или хоть «Ты мне нравишься». Ричи терпел. Неделями. Пока однажды, на том самом пустыре, где они вечно торчали, на закате, когда всё краснеет без спроса, он не выдержал. — Эй, Пат, а ты… Ты меня любишь? — Патрик сидел, грызя соломинку, и в его лице не изменилось почти ничего. Он пожал плечами. — Думаю, да. Наверное. Ты… Прикольный. Не как все. — Ричи выдохнул, не зная, это боль или облегчение. Потому что хотелось признания, слова, которые ударят в грудь, как ток. А получил, как всегда с Патриком, что-то среднее, плавающее, неуверенное, будто он признаётся не в чувствах, а в том, что иногда не моет руки после туалета или какая-то такая хрень. — Можно я тебя тогда поцелую? — выпалило из него. Не по сценарию. Совсем не как герой кино, а как мальчишка, который знает, что если не скажет сейчас, не скажет никогда. Патрик снова пожал плечами, отводя взгляд. — Делай чё хочешь. — и Ричи, дрожа, наклонился. Он хотел быть смелым, хотел прямо в губы, но в последний момент свернул. Коснулся щекой к щеке, оставив поцелуй, робкий, горячий, дрожащий в мягкой коже под скулой. Патрик вздрогнул, потом фыркнул. — Это бред, а не поцелуй, бездарь. — он повернулся, лицо его оставалось как всегда спокойным, но в глазах, мелькнуло что-то. Не страх. Даже не стыд, а смущение. Настоящее. Человеческое. — Раз уж ты сказал, что любишь, — пробормотал он, глядя в землю. — И я вроде как… Тоже… Тогда целуй нормально, в губы, или зассал? — Ричи не ответил. Только посмотрел. Сердце билось в горле. И в этот раз он поцеловал по-настоящему. Не киношно, не идеально, но честно, с губами, немного солёными. С руками, сжавшими рукав Патрика так, будто тот мог исчезнуть в любую секунду. Это был первый поцелуй Ричи Тозиера. В тринадцать лет. С самым странным, самым страшным, самым непонятным мальчиком в Дэрри и это был единственный момент в его жизни, о котором он не хотел шутить. Они всегда останавливались. На поцелуях. На объятиях. На той границе, где дыхание становится горячее слов, где пальцы сжимаются в ладонях, но не двигаются дальше и это не было страхом, не было запретом — это была тихая договорённость, заключённая без слов, как перемирие двух диких существ, которые боятся разрушить то немногое, что у них есть. Патрик никогда сам не тянулся к Ричи. Он отвечал, принимал, позволял, но не инициировал. Он не держал за руку в коридоре, не касался колена под партой, не писал сердец в учебнике. Он просто, был рядом. Лишь единожды поцеловал в шею, но это было так неожиданно, что Ричи съёжился, закрыл шею руками и рассмеялся, говоря, что «щекотно». И всё же, в этих сдержанных, почти болезненно сухих касаниях скрывалось больше искренности, чем в тысяче театральных признаний. Со временем, почти незаметно, Патрик изменился. Он перестал хватать одноклассниц за плечи или тянуться к их волосам. Перестал смеяться своим маниакальным смешком, если кто-то вскрикивал от страха или злости. Больше не открывал пенал, полный мёртвых насекомых, будто сам почувствовал, что это стало… Бессмысленно. Вместо этого, он стал кидать Ричи записки. Они летели ему на парту, тихо, будто мусор, скомканные и без подписи. На одних были карикатуры, Ричи с огромными зубами и подписью «Мистер Радио». На других — криво-косо нарисованные сердечки черной ручкой, причём так Патрик всегда так нажимал на ручку, что чернила просачивались сквозь бумагу и портили парту, но когда кто-то из «Неудачников» спрашивал: — Что это за хрень, Рич? — он только пожимал плечами, морщась театрально: — Да черт его знает, Хоксеттер снова с ума сходит…— и всё. Больше ни слова, но внутри он знал. Знал, что это и были слова любви, изуродованные, искривлённые, поданные чужим языком. Знал, что Патрик не умел иначе, что в его мире любовь — это не «я скучаю» и не «ты мне нужен», а молчание в курилке, удар плечом в коридоре, грязная шутка с полусмыслом. Знал, что если бы он умер завтра, Патрик не заплакал бы, но мог бы сломать кому-то челюсть в его честь и в этом было что-то ужасающе нежное. В школе Патрик стал другим. Отрешённым. Он всё так же сидел на последней парте, всё так же пялился в окно, но глаза его были… Пустыми. Как будто что-то внутри него начало оттаивать и он сам не знал, рад ли этому. Его банда по-прежнему была при нём, но теперь он говорил меньше и всё чаще, когда Ричи проходил мимо, Патрик просто поднимал глаза и смотрел долго и молча. Без улыбки и в эти мгновения Ричи чувствовал: он не один и, может, это было не счастье, но это была связь, неровная, шальная, странная, но настоящая. Как если бы две погнутые вилки всё же смогли сцепиться зубьями и держались крепче, чем идеальные Возможно, это и есть та любовь, которую мог дать Патрик и та любовь, которую Ричи с удовольствием принимал.