Всему есть предел

Храм Друза на Воздухе выглядит не воздушно. Вырубленный в теле астероида, он смотрит на магистраль квадратным фасадом с колоссальным ордером. Взгляд его неприветлив, вид его аскетичен. Большинство паломников стремятся к знаменитой Часовне Третьих Прихожан, давятся в очереди у подъёмников, чтобы потаращиться на древних горгулий. Здесь же редко кто бывает, кроме паствы храма – «воздушников». Это работники установок, что снабжают Футфол атмосферой. Неповторимой атмосферу делают уже не они. Запах искрящей проводки и машинного масла, вонь подтухших грузов продовольствия и выжаренной на сухой сковороде подмётки, неистребимый шлейф обскуры, нотки древней канализации – всё это и многое другое – результат общих усилий. Но сам воздух обеспечивают те, кто только что разошёлся по домам после окончания мессы. Фасад насколько возможно чист, и тротуар перед ним выметен, но на столбиках ограды всё же видна пара надписей: «Не бзди! Бди!» и «мы делаем, а ты только портишь». Вторую трудолюбиво оттирает пожилой однорукий работяга. Дознаватель специально подгадал к этому времени, рассчитывая на беседу с настоятельницей. Но к его удивлению храм закрывается. Невысокая седая женщина в опрятном выходном платье командует что-то сервиторам-привратникам, разгоняет попрошаек и навешивает на дверь основательный замок. Вежливо поздоровавшись и сложив аквилу, он интересуется, не подскажет ли ему уважаемая церковная староста, где искать настоятельницу. Женщина отвечает такой же аквилой, но на местный манер, и добавляет неуклюжий книксен, отчего становится видно, что одна нога служит ей плохо. – Если вы поглядеть, господин, так я вам сама отопру. И покажу всю красоту, – предлагает она без лишнего подобострастия, но с каким-то непонятным воодушевлением. Нет, ему нужна беседа с настоятельницей. – Так она в пулошной, – сообщают ему. Понять местную версию низкого готика можно всегда, но не всегда правильно. Он не уточняет, имеется ли в виду булочная или какое другое заведение, и просит указать ему дорогу. Женщина берётся проводить со сдержанным, но очевидным энтузиазмом. По пути выясняется, что он верно опознал в ней церковную старосту. Что убранство их родного храма считает она самым красивым на Футфоле, если кто понимает. Что без доходов с паломников они тут прекрасно обойдутся, нечего им пялиться. Ездят тут всякие досужие, только ересь и грязь разносят, никакого от них уважения. Она уже не работает «на воздухе» – нога не позволяет. Но блюдёт порядок в храме и подрабатывает иногда поварихой в Амасекусе. Он подозревает, что этим и вызваны её взгляды украдкой. Спрашивает прямо: – Что вы на меня так смотрите? Вероятно, она видела его в кабаке и теперь пытается опознать в гражданском платье. – Простите, господин, что пялюсь, – непритворно смущается спутница, – Пальтецо-то у вас. Такой ладный фасон. Много бы я дала за выкройку... Ой, дурость говорю. Он замечает, что его купленный когда-то по случаю тренчкот не привлекал прежде такого внимания. Неужели здесь, на Футфоле, он настолько выделяет его из прочих? – Так это – кто понимает, – вздыхает ценительница. – Так-то пальтушка не броская у вас. Но красивая. Тут всё больше расфуфыриться норовят, цацков на себя понавешать. А это вот – ладная вещь, господин. Годная вещь. Добрая работа. Материал габардиновый. И цвет благородный, кобальтовый оттенок. Душевная вещь, господин. Глаз радует. Не пошить, так хоть поглядеть. Она и правда будто срисовывает взглядом фасон «пальтушки»: так смотрят художники, украдкой делая набросок с занятого чем-то человека. Её эстетическое удовольствие и старание подобрать слова для его передачи – почти трогательны. Он с сожалением констатирует, что никак не может помочь ей с выкройкой. – И вам к лицу, – добавляет она, спохватившись похвалить не только вещь, но и хозяина. Нет, она определённо его не узнала. Дело это, по опыту, непростое. Без мундира даже коллегам приходилось иногда вычислять его в толпе по приметам. А примет у него не то чтобы много. Информацию про «цацки», однако, стоит учесть на будущее. – Так вы, помимо прочего, и швея? – интересуется он. – Да так, немножечко, – снова смущается спутница. Всю остальное время ему рассказывают об этом «немножечко», что вмещает в себя обшивание всех церковных певчих и алтарников, пошив на заказ и даже – однажды – починку и подгонку одеяния самой настоятельницы. Список заказчиков ему тщательно не разглашают, но, по уклончивым ответам на косвенные вопросы и осторожным умолчаниям, выглядит он интересно. – Вы себе портного получше найдёте. Но вдруг если что, вы обращайтесь, господин. Я уж постараюсь угодить. Таинственная «пулошная», куда его приводят, оказывается просторным помещением с невысоким потолком. В мягком приглушённом свете хорошо виден второй выход в дальнем конце зала. Судя по расположению, ведёт он если не в придел храма, то очень близко к нему. Найти настоятельницу среди собравшихся персон не трудно. Половина из них – в красных рясах различных оттенков. Это не удивляет. Здесь исторически сложился некий то ли паритет, то ли симбиоз. О духах машин заботятся техножрецы, о душах работников – Адептус Министорум. Прочие здесь – нарядные прихожане, прямиком со службы. Профессиональные вокс-аугменты – «матюгальники» – есть на лицах у нескольких, но женщина среди них ровно одна. Она не в облачении священника, а в добротном рабочем комбинезоне и тяжёлых башмаках. Один из башмаков как раз воздет к потолку на отведённой назад для равновесия ноге, сама же его хозяйка лежит грудью на столе и целится концом палки в лежащий на поверхности шар. Таких столов здесь дюжина, совершенно идентичных: чуть больше двух футов высотой и футов девять в длину. Каждый покрыт зелёным сукном и снабжён бортиками. Здесь не шумно: только негромкие голоса, костяной перестук и звук шагов. В воздухе витает дух азарта, сильного, но сдержанного. Незнакомая дознавателю игра с шарами и палками требует сосредоточенности, верной руки и хорошего глазомера. Все движутся неспешно, выражаются корректно, не мешают друг другу. Темпераментнее всего ведут себя разноцветные шары на столах, направляемые точными ударами. Его, пришлого чужака, замечает большинство гостей «пулошной», но реагировать не спешит никто. – Партия! Конец палки ударил по шару, тот покатился, стукнул другой и загнал его в отверстие на углу бортика. Ботинок почтенной настоятельницы возвращается на пол, слегка притопнув. Для здешней чинной атмосферы это равнозначно победному воплю и лихому танцу. Длинный сутулый техножрец изрекает что-то на бинарном, она торжествующе усмехается и трижды щёлкает слугу Омниссии по металлическому лбу. Вряд ли он был её противником в этой игре, скорее имело место дружеское пари по безобидной таксе «на три щелбана». Настоятельница набрасывает сутану поверх комбинезона и подходит к нему. Она хорошо идёт, эта маленькая пожилая женщина – не отклоняясь и никого не задевая, будто раздвигая людей на пути. Встаёт перед ним, смотрит снизу вверх: – Кого-то ищете, сын мой? – Вас, ваша святость, – склоняет он голову. – Хейнрикс ван Каллокс, дознаватель Ордо Ксенос. Нужно ли мне предъявлять розетту? – Да Трон с вами, сын мой. – Утверждение истинно, – техножрец, что получил щелбаны, уже возник за её плечом. – Идентификация произведена. Имя и статус подтверждены. Протокол молчаливого присутствия включён. Возражения отклонены. – С моей стороны возражений не будет, почтенный логис, – кланяется дознаватель, – Вероятности были ко мне благосклонны, раз я могу побеседовать с вами обоими сразу. Никем иным, как смотрителем установок логисом Фабием-760 этот категоричный тип быть не может. – Вероятности благоволят рассудительным, – роняет техножрец, накрывая всех троих пологом тишины. Вокс-аугмент занимает всю нижнюю часть лица настоятельницы, но взгляд у неё очень выразительный. – Всегда хотела спросить, – говорит она, – Вы же санкционированный псайкер. Правда, что во время ритуала вы видели самого Императора? Она прекрасно знает ответ. Ей нужна реакция. – Нет. Это досужие сказки, ваша святость. Я тоже всегда хотел спросить: как принимают пищу люди с такой аугметикой, как у вас? Представьте, ни разу не доводилось видеть. Он видел неоднократно. Но третью догму механическую следует почтить. – Я не ем. Только пью через трубочку, – взмахивает она коротенькими ресницами. – Кровь, разумеется. Я ждала тебя раньше, ищейка. – «Зануда», с вашего позволения. Мои скромные попытки обезопасить Футфол от ереси местные жители оценили именно так. – Будешь требовать списки прихожан и доступ к исповедям? – Попрошу, – он обводит взглядом зал и решает, что так будет лучше всего. – Научите меня этой игре. Выглядит занятно. Угадал. Не откажут. Обещавший молчать логис немедленно проверяет его знание трёх извечных догм механических, кои прославляет эта игра. Настоятельница выдаёт краткую проповедь о должной мере в увлечениях. И они втроём занимают позицию у стола. Вблизи заметно, что стол чуть больше, а отверстия на бортиках, куда нужно закатить шары – чуть уже, чем на других столах. Сами шары - крупные, исключительно белые. Чему только не научишься на службе Золотому Трону. Ему доводилось свежевать гроксов, обжигать керамику, вести караван через пустошь, расшифровывать клинопись и пробивать перфокарты. К тому времени, когда он уже сносно попадает по шару, беседа перетекает на жизнь, протоколы обслуживания и меры безопасности, принятые у «воздушников». Сами собой из настоятельницы начинают сыпаться жалобы и недовольства. Если выслушать всё, не деля на десять, выйдет, что Футфол дышит лишь чудом. Логис не менее критичен, но оценки его заметно оптимистичнее. В целом всё, сказанное ими, совпадает с предварительными выводами. Но возникают любопытные частности, вроде «крыши самоубийц». Логис равнодушен к печатям чистоты, обязательно налагаемым на оборудование, но замечает, что привычка это делать дисциплинирует рабочих и облегчает контроль. – А ваши гимны, – язвительно ворчит настоятельница, – просто создают акустический резонанс... – Гимны славят Омниссию и укрощают машинных духов! – возмущается логис. Дознаватель закатывает шар в лузу, сам удивляясь, как это у него вышло, принимает сдержанную похвалу и показывает им листок с рисунком. Настоятельница видит в штрихах «какой-то чертёж». Логис заинтересован: для него изображение похоже на план храма Омниссии. Какого именно, он затрудняется определить, но это точно не на Футфоле. В ходе дальнейшей игры дознаватель и настоятельница не без удовольствия прокручивают на словах несколько сценариев из разряда «а что будет если злоумышленники проникнут в пятый узел, что у дворца наместника, и откроют там баллон с ипритом». Когда слов не хватает, игра останавливается, и шары изображают узлы систем и здания. Логис молчит. Познаний настоятельницы достаточно, чтобы убедить Инквизицию, что воздух Футфола неплохо защищён от злодеев и дураков. – Поиск по базам произведён, – сообщает логис на четвёртом сценарии злодейства. – Предъявленное изображение соответствует виду сверху на электродинамическую обитель, система Райкад, планета Райкад Минорис. Дознаватель промахивается по шару и сердечно благодарит слугу Омниссии. Разговор переходит на прихожан храма и посетителей «пулошной». Посторонние, подозрительные, необычные, что-то новенькое в поведении давно знакомых – опрос под стук шаров по стандартному протоколу. – Я пришлю вам список того, на что стоит обратить внимание, – говорит дознаватель. – Буду признательна, – отзывается настоятельница, играя шар от трёх бортов. Разговор осторожно переходит на персоналии. Экклезиархия будет защищать свою паству, это закономерно. После всего, что он слышал и видел, он даже не станет настаивать на проверках и немедленном доступе к исповедям. Для ереси, как для плесени, требуются условия, которых в общине практически нет. Когда беседа касается завсегдатаев «пулошной» и того, может ли хотя бы теоретически человек обыграть слугу Омниссии, логис сдержанно информирует, что прецеденты были. – Это ты про тот случай, когда Хейдари обставила адепта шестого вентиля? – смеётся настоятельница, – Так это, считай, легенда. Просто повезло девчонке. Дознаватель некстати вспоминает фигуру в гермокостюме, перегнувшуюся через перила, и слишком отчётливо представляет её у стола. Она должна неплохо бить резаные... Он бьёт сильнее, чем нужно, и винт не удаётся. – Так эта особа здесь бывает? – небрежно интересуется он, откладывая кий. Настоятельница иронически щурится: – Вы не первый привлекательный молодой человек, который наводит здесь справки о Джай Хейдари. Вот что я вам скажу, дознаватель. Эта девочка занимается сомнительными делами, но душа у неё чистая, и вера её в Императора не подлежит сомнению. Она очень помогает нам. – Не сомневаюсь, – кривится дознаватель, – что она вносит щедрые пожертвования... Он некстати вспоминает золотую нательную аквилу в вырезе платья. – Нет, вы не поняли, – качает головой настоятельница. – Она не откупается. Она помогает общине. – Вы хотите сказать – крышует? – усмехается он, ловя себя на раздражении. – Вы опять не поняли, дознаватель, – собеседница очень спокойна и очень настойчива, – Вы любите шпинат? – Моё детство было испорчено брокколи, ваша святость. Но шпинат я тоже не люблю. А к чему вопрос? И тогда ему объясняют про договор с кланом ассенизаторов. Про подсобное хозяйство – теплицы для шпината, где работают инвалиды и старики. Ему объясняют про присмотр за малыми детьми, который лежит на тех же стариках с инвалидами. Про то, как организовано обучение чтению и письму. Про фельдшерские пункты и медикаменты для них в обмен на ценную сытную зелень. – А ваше мнение, логис? Логис невысокого мнения о прихожанке Хейдари. Он осуждает её манеру украшать аугменты драгоценностями, её интерес к недозволенной технике, а заодно и к дозволенной. Но шпинат вызывает у него законную гордость. Сорт, выведен генеторами. Дознаватель выслушивает краткое перечисление многочисленных букв «Е» и цифр. То, что для мирянина должно звучать как «травят нашего брата химотой», для логиса – изысканное поэтическое описание. Если дознаватель верно расшифровал, питательность у этой травы выдающаяся. – Оксалаты? – уточняет он. – Меловые таблетки, – отвечают ему. Эти люди в курсе проблем и проводят профилактику мочекаменной болезни у лопающих шпинат работяг. Ему рассказывают, что подростки уходят в банды откуда угодно, но не из клана воздушников. А те немногие сорванцы, что пытаются, возвращаются быстро, с видом помятым и озадаченным. Зато к ним часто прибиваются те, кто вышел из строя и готов завязать с лихой жизнью. Их ждёт перевоспитание шпинатом и общественными работами. Ему сообщают про отряды самообороны, жизненно необходимые, когда у тебя есть теплицы (и склады с запасом прочей провизии, про которые мы умолчим – добавляет он про себя). Эти скромные фраттериас не смогут, конечно, громить полчища еретиков во славу Императора, но пару раз отбивались от очень серьёзных банд. Картинка выходит интересная. Она совпадает с донесениями его аколита и сообщениями агентов, сбирая их в единое целое. Для таких картин на аграрных планетах есть понятие «пастораль». Есть ли какое-то слово для организации жизни рабочих, при которой смертность и аварийность снижены до минимума, стариков не сбрасывают в утилизатор, а детям рассказывают сказки, он не знает. Он слушает, не перебивая. Уточняет только: при чём же здесь благочестие доброй прихожанки Хейдари? – Так это всё – она, – объясняют ему. – С какой целью? Не вижу, чтобы она получала с этого прибыль. – И даже не с целью прикрытия, – улыбаются глаза настоятельницы. – Мне не хотелось бы, но можете позвать своих молодцов и перерыть тут всё. Ни следа её товаров вы здесь не найдёте, только зря потратите время. – И как она объясняет эту свою... деятельность? – Она просто однажды сказала, что ей важно, чтобы было чем дышать. Дознаватель некстати вспоминает шейный аугмент и ключицу под ним с тонким следом старого шрама. – А кто, вы сказали, был предыдущий молодой человек, наводивший справки о госпоже Хейдари? – Я не говорила. Это был Элиас Борн. Он мне совсем не понравился.