Дом скорби

      Аркхэм — гнойник в теле города. На картах он значился как психиатрическая клиника строгого режима, но те, кто хоть раз был внутри, не называли его клиникой. Аркхэм не лечит. Он не стремится к исцелению. Аркхэм был местом, куда сбрасывали то, что не вписывалось в городской ритм, в порядок улиц, в образ цивилизованного социума. Тех, кто не подходил. Иногда казалось, что само здание больно. Слишком влажный воздух, вечно мутные окна, плесень, которая появлялась даже на недавно покрашенных стенах. Всё это не поддавалось объяснению.       Днём в Аркхэме царила обманчивая тишина. Не та, что приносит покой, а густая, вязкая, тревожная — словно перед надвигающимся штормом. Казалось, само здание затаилось, прислушиваясь к каждому шагу, к каждому вдоху внутри своих коридоров. Но стоило наступить ночи — и всё менялось. С приходом темноты лечебница оживала. Из узких коридоров доносились крики: сначала короткие, резкие, затем — всё более протяжные, хриплые, полные боли и ярости. Они отзывались друг другу, сливались в одну общую какофонию. Кто-то смеялся — долгим, рвущим горло смехом, кто-то шептал что-то себе под нос, иногда на неразборчивом языке. Были те, кто пел, те, кто бился головой о стены, те, кто пытался царапать их ногтями, пока пальцы не начинали кровоточить. Персонал сначала пытался справляться с этим. Ставили охрану у особо буйных камер, усиливали снотворное, вызывали психиатров. Но вскоре каждый начал искать способ отстраниться. Медсёстры проходили мимо камер, не глядя по сторонам. Охранники включали музыку в наушниках, чтобы заглушить звуки. Врачи уходили в кабинеты, где загораживали окна бумагами, стараясь не смотреть на снующих пациентов за окнами. Некоторые говорили себе, что всё под контролем, а у самих появлялась бессонница, головная боль, которая не проходила неделями. Многие начинали принимать успокоительные. Постепенно всё меньше сотрудников могли вспомнить, когда в последний раз видели улицу или солнце. Здание засасывало. И если кто-то начинал терять связь с реальностью, его просто «переводили» в другое крыло, к «менее стрессовым обязанностям». Часто это значило одно: человек становился пациентом. И Аркхэм ждал, пока и ты ослабнешь. Он тянулся к твоей душе.       Анна работала здесь седьмой месяц. Каждое её утро начиналось одинаково — с того, что она молча смотрела на своё лицо в зеркале ванной, прикрывая тёмные круги под глазами дешёвым тональным кремом. Глаз было не узнать. Они перестали блестеть ещё в первую неделю работы в Аркхэме. Сначала она думала, что просто устала. Что стресс пройдёт. Что ко всему можно привыкнуть. Но она ошибалась.       Анне было тридцать три. Медсестра с младшей квалификацией, окончившая курсы заочно, между сменами в приёмном покое и ночами с ребёнком на руках. Она жила в старой квартирке на окраине Готэма, где в подъезде всегда пахло плесенью и кошачьим кормом. Квартира была тесной, угловой, стены отсыревали весной. Окна почти не открывались. Но это было их гнездо. Старший сын учился в младшей школе, а младший болел хронической астмой, почти каждый месяц они проходили курс ингаляций. Аптечка в ванной всегда была полна, а кошелёк — пуст. Муж ушёл два года назад. Сказал, что "не тянет такую жизнь". Сначала обещал помогать, а потом перестал отвечать на сообщения. Алиментов она не видела ни разу. Анна не жаловалась. Она просто жила — по расписанию, на автомате, склеивая свою реальность из чека в аптеке, списков в дневнике и старых игрушек, которые чинила по ночам нитками, потому что купить новые было не на что. Когда она увидела вакансию в Аркхэме, внутри всё сжалось. Её предупредили: "Это не просто психиатрия. Это — Аркхэм! Там… другие правила". Но никто не сказал прямо, насколько другие. Она подписала бумаги с сухим лицом, держась спокойно. Ей нужно было платить за квартиру. Ей нужно было покупать младшему сыну лекарства. Ей нужно было, чтобы старший мог хотя бы раз в месяц пойти в кино, как все дети.       Её мутило от самого воздуха в этом здании. Он был другим. Тяжёлым, гнилым, с примесью чего-то тошнотворно-химического. Сначала она думала, что привыкнет, что это просто специфичный запах старых больничных стен, но с каждым днём тошнота усиливалась. В коридорах пахло хлоркой, лекарствами, потом и железом. Он не уходил ни после смены, ни после душа. Казалось, что он въедается в кожу, волосы, в саму плоть. Анну тошнило от звуков — резких и неестественных. В коридорах постоянно кто-то стонал, иногда — срывался на крик, иногда — смеялся, прерывисто, как от задыхающейся истерики. Шёпот был повсюду. Он начинался как белый шум, едва уловимый, и превращался в едва различимые слова, будто кто-то произносил их на расстоянии сантиментра от уха. Один голос особенно прилипал — низкий, скользкий, с хрипотцой. Он повторял её имя — тихо и ласково. Анна сразу поняла, чей это голос. Ей не нужны были таблички, медицинские карты или предупреждения охраны. Он не нуждался в представлении. Его слова пахли белой краской, дымом и чужим страхом. Анна была напугана.       Всё случилось во время дневной смены. Один из старших врачей, доктор Маллер, вернулся из перерыва бледный, дрожащий, с кровавыми каплями на воротнике. Он не говорил, только просил воды и держался за лицо. Позже рассказали, что он ел в столовой. Сел, как всегда, у окна, с подносом, где лежал хлеб, яблоко и тарелка супа. Ничего необычного. Маллер был человеком привычки. Он ел в спешке, с видом человека, выжженного рутиной, почти машинально. На второй ложке он почувствовал резкую боль во рту, что-то тонкое, ломкое, но острое, как лезвие, раскололось между зубами. Он рефлекторно проглотил часть, прежде чем успел понять, что происходит. Только когда кровь потекла по языку и горлу, он вскочил, перевернув поднос, и стал выдирать из рта тонкие, почти невидимые щепки, острые, как бритва, крошечные, но достаточно длинные стёклышки. Он кашлял с хрипами, хватаясь за рот, а на полу расплывалось густое пятно крови. Пока врачи и санитары метались вокруг, пытаясь остановить кровотечение, охрана подняла тревогу. Камеры начали просматривать вручную. Через внутреннюю связь прошёл запрос на проверку источников света, и дежурный техник в диспетчерской заметил странность: датчики освещения во всех камерах сработали почти одновременно. В один и тот же момент по всей изоляционной секции начал вспыхивать свет. Яркие, стерильные, белые — они загорались по очереди и коридоры наполнялись холодным светом. Все системы отвечали, кроме одной. Только одна камера оставалась в полной темноте. Кто-то из охраны сжал рацию в руке, другой лишь посмотрел на экран, коротко и мрачно.       Анна услышала о случившемся к концу смены, когда информация уже расползлась по этажам, превратившись в удушливую сплетню. Она смотрела на поднос, который отодвинули в сторону, и не могла отвести глаз от тёмного, мутного супа, в котором всё ещё плавали крошечные осколки. Впервые за долгое время Анна почувствовала, что не выдержит ещё одну ночь в этих стенах. Что если она останется хотя бы на минуту дольше, Аркхэм сведёт её с ума. Она не попрощалась ни с кем, не дождалась конца смены. Просто сняла халат, сложила его на спинку стула, вышла из блока и быстро зашагала по коридору, не оборачиваясь. Когда закрылась последняя внутренняя дверь, она впервые за весь день вдохнула по-настоящему. Воздух снаружи был прохладным и живым. Небо над Готэмом было тускло-серым, заволоченным облаками, и от них тянуло влагой. Легкий ветерок пробегал между домами, свежий, почти прозрачный, с запахом мокрого бетона и листвы. Он коснулся её лица, и Анна на мгновение зажмурилась от облегчения, будто сама природа, хотя бы на секунду, предложила ей укрытие. Тишина улицы была другой — глухой, мирной, без звона замков, без голосов в трубах, без дрожи стен. Только редкие звуки машин вдалеке и ритмичное, настоящее дыхание мира, который жил по своим законам. Она шла по тротуару, чувствуя, как с каждым шагом холодный воздух очищает встревоженную душу, будто вымывает остатки того, что прилипло за день. Анна старалась думать только о простом. О том, как она войдёт, поставит сумку у двери и услышит, как по полу торопливо бегут босые ноги. Как старший что-то спросит из комнаты, а младший подбежит, уткнётся лбом в её живот и прижмётся, как всегда. Она представила, как разогревает еду, наливает тёплое молоко, слушает вполуха рассказ о школьных пустяках, кивает, улыбается — и на мгновение всё покажется нормальным. Может, она даже успеет прочитать сказку или хотя бы просто посидеть рядом, пока они засыпают, чувствуя их лёгкое дыхание. Может, если удастся просто побыть рядом, обнять, сказать: «Я дома», — может, всё это пройдёт. Исчезнет Аркхэм, исчезнет страшный голос в темноте. Она так хотела в это верить. В то, что достаточно одной ночи дома, в комнате с тёплым светом, где пахнет одеялами и мылом, чтобы всё улеглось. Чтобы страх отступил. Но ничего не исчезло просто так.        На следующее утро, когда Анна пришла в медчасть с чашкой крепкого чая, всё уже было по-другому. Атмосфера в корпусе была напряженной. Взгляды были короткими, беспокойными. У некоторых руки дрожали, даже у охраны. Объявление пришло через внутреннюю систему оповещения. Голос был формально спокойным, выверенным, но в нём звенело нечто, чего не должно было быть в охраняемом учреждении — паника: "В шестом изоляционном блоке зафиксирован побег пациента". Пока охрана сбивалась с ног, поднимая протоколы, пока старшие врачи спорили о точках входа и выхода, Аркхэм начал меняться. Сначала — неощутимо: замерло электричество на долю секунды. Потом — пошёл сбой в замках: двери то не закрывались, то отказывались открываться, сигнализация выла без причины, а мониторы наблюдения стали запаздывать. Сигнальные лампы мигали в коридорах, водопроводная система захрипела. Лифты останавливались на несуществующих этажах.       Анна стояла у поста вестибюля второго крыла, сжимая в руках медицинскую карту, но не могла вспомнить, чьё там имя. В ушах стучала кровь. В помещении пахло металлом, потом и смертью. Один из санитаров попытался крикнуть, преградить путь — и получил в лицо что-то тяжёлое. Возможно, поднос. Он упал, вскрикнул, но никто даже не обернулся. Те, кто вышел из камер, проходили, наступая на его тело. Кто-то из пациентов схватил старшую медсестру за волосы и потащил в техническое помещение. Кто-то запер в душевой двух санитаров. Один взял скальпель и направился в сторону процедурного кабинета, откуда вскоре раздался сдавленный, животный вопль.       Анна застыла. Ноги не двигались, грудь поднималась резко, прерывисто. В голове был только один звук — собственное сердце, стучащее за рёбрами. Она знала, что должна бежать, но куда? Все выходы были заперты! Рядом был Билл, охранник, дежуривший с ней последние три месяца. Мужик лет сорока, с медленным голосом и добрыми глазами. Он держал дубинку крепко, хоть и руки дрожали, сделал шаг вперёд, крикнул: — Всем стоять! Назад! Кто-то из толпы, не разобрать кто, ответил выстрелом. Глухой, точный хлопок. Пистолет, украденный или пронесённый — теперь это уже не имело значения. Пуля попала в шею, Билл издал странный, хриплый звук, как будто пытался окликнуть её, но голос оборвался на полпути. Он рухнул рядом с Анной, и горячая кровь хлестнула ей на халат, на лицо. Она не закричала — только отшатнулась, вдавилась в стену, как будто хотела в ней исчезнуть, и смотрела, как Билл захлёбывается, как его глаза уже не видят её. Они были открыты — серые, расширенные, почти детские, будто не до конца поняли, что произошло. Анна сделала шаг назад, а потом ещё один. Не думала — просто неслась по коридору, мимо разбитого кулера, мимо дверей, в которых отражались искажённые лица. Её халат был в крови, к ботинкам что-то прилипло, и каждый шаг отдавался в теле тупой болью. Она не оглядывалась. Только бежала, пока не наткнулась на кабинет заведующего, дверь которого чудом оказалась незапертой. Она захлопнула её, повернула ключ, нащупала стул, подставила под ручку. Потом остановилась, осмотрелась — и, не соображая, как, забралась под письменный стол. Как ребёнок. Как будто стол был крепостью, защитой, деревянной раковиной, в которой можно спрятаться от всего мира. Она сжалась, вдавила голову в колени, сжав в руках телефон, дрожащими пальцами нажала кнопку вызова — сыновья. Сигнала не было. Только «Сеть недоступна», «Ошибка соединения», «Повторить попытку».       Анна смотрела в экран, как будто могла силой воли пробиться сквозь стены Аркхэма, сквозь бетон и провода, сквозь этот ад, растянувшийся между этажей. Она знала, что это бессмысленно, но не могла отпустить телефон. На её глазах выступали слёзы, горькие и тяжёлые. Они текли по лицу, по щекам, смешивались с кровью Билла, оставшейся на коже, и капали на белую ткань халата. Сердце колотилось где-то в горле, как пойманная птица, а в ушах гудело — тянущее, болезненное эхо, в которое постепенно вплелся звук знакомый до тошноты. Смех волнами бил по пространству, катился по коридорам, проникал сквозь вентиляцию и щели в стенах.Становился всё выше, всё громче, всё безумнее. Он звенел, как ржавая музыкальная шкатулка. Замирал и снова взрывался истерическим, раздирающим реальность хохотом, полным чего-то неописуемого — восторга, наслаждения и боли. И между этими порывами — хрипами, взвизгами, визгами, которые распарывали воздух, как лезвие ржавого ножа по натянутой коже, — Анна услышала, как он звал его. Орал. — Бэээээтмеееен! — голос сорвался, как будто кто-то терзал его связки изнутри. — Где ты, а?! Где?! Ты же знаешь, что это для тебя! Всё это — для тебя! Его крик переходил в кашель, в сиплый хрип, и снова — в леденящий вой. — Ну же! Ну же! — заорал он где-то ближе, ударив кулаком, вероятно, по чему-то металлическому. — Ты же хочешь этого так же, как и я! Давай! ДАВАААЙ, ЧЕРТОВ ЛЕТУЧИЙ УБЛЮДОК! Я ХОЧУ ТЕБЯ ПРЯМО СЕЙЧАС!       Анна прижалась к полу, затаив дыхание. Влажная ткань халата липла к коже, пальцы цеплялись за гладкий линолеум, будто могли удержать её в реальности. Она не чувствовала ног. Грудь сжимало так, что воздух едва проходил. Она слышала, как где-то в глубине коридоров продолжался хаос — вопли, ритмичные шаги, звон чего-то упавшего. Стул, которым она подперла дверь, скользнул, заскрипел, упал — и звук его удара о пол показался ей выстрелом. Её дыхание прервалось, остановилось. Тело сжалось от ужаса, застыло в судороге, когда в следующее мгновение в кабинет влетел Джокер. Он рухнул на пол, ударился плечом о ножку стола, затылком — о пол, и в тусклом свете коридора его лицо вспыхнуло на секунду: белёсая кожа, изрисованная красными потёками, синеватые круги под глазами, и губы, растрескавшиеся, искривлённые во влюблённой полуулыбке — безумной, полной той странной, вязкой одержимости, которую он испытывал только к одному человеку. Он дышал тяжело, судорожно, но при этом иногда хрипло хихикал.       Анна, спрятавшаяся за тумбами, вжалась в пол так сильно, будто надеялась слиться с ним. Она видела его слишком близко. Его лицо оказалось всего в нескольких десятках сантиметров от её взгляда, и когда он перевернулся на бок, она увидела, как с уголка рта потянулась алая нить. — Люблю тебя, Бэтс , — прохрипел он, хрипло засмеявшись и с трудом поднявшись на локоть. Он даже не подозревал, что рядом кто-то есть. Анна сдерживала дыхание, стиснув зубы до скрежета. Её сердце готово было лопнуть, когда чёрная фигура появилась в проёме. Он вошёл медленно, шаг за шагом, без лишних движений, но от него веяло такой яростью, такой сдержанной, кипящей властью, что спёрло дух. — Вставай, — глухо бросил он. Джокер захохотал снова, переворачиваясь на спину прямо у края стола. Голова его оказалась почти под тумбой, возле которой пряталась Анна. Он не видел её — не мог видеть. Его взгляд был расфокусирован, и зрачки, расширенные, будто затянутые дымкой, устремлялись куда-то в потолок.       Мысли Анны метались, паниковали, цеплялись друг за друга, как руки тонущих. Она почувствовала, как в груди рождается импульс — вырваться. Выползти из своего укрытия, выскочить наружу, сорвать с себя это безмолвие. Выбежать прямо к нему — к фигуре в тени, к этому чёрному силуэту, из которого веяло чем-то несгибаемым, почти мифическим. Если кто-то и мог вытащить её отсюда — это был Бэтмен.       Она почти уже потянулась вперёд. Почти открыла рот, чтобы хоть шёпотом позвать на помощь, но Джокер зашевелился. Просто повёл лениво пальцами по полу, ладонь почти скользнула по фасаду тумбы. Он хрипло засмеялся, как будто почувствовал её панику. Анна прикусила губу, так сильно, что почувствовала вкус крови. Она осталась под столом и боялась происходящего больше, чем когда-либо. — Не ожидал такого, да? — проскулил Джокер. — А ты всё такой же. — Вставай, — глухо ответил Бэтмен. Голос — низкий, ровный. — О, ты хочешь, чтобы я встал? — Джокер рассмеялся. — Ты же только что раздавил меня об стену, а теперь хочешь, чтобы я послушно поднялся на ноги? М-м. Уж не собираешься ли добить, а? Он отполз назад, хватая пальцами за край стола. — Хотя нет… — продолжал он тише. — Ты ведь не пришёл меня убивать.Ты пришёл, потому что соскучился. Потому что никто не смотрит на тебя так, как я. Потому что ты можешь ударить меня, швырнуть, сломать, и я всё равно буду отдаваться тебе, как никто другой.       Бэтмен не ответил, но шагнул ближе и Анна услышала, как плащ его прошелестел по полу. — Тебе это нравится, да? — прошипел Джокер. — Как я делаю это каждый раз, зная, что ты всё равно придёшь, снова, и снова, и снова... Бэтмен снова молчал, просто схватил Джокера. Повернул его за плечо, взявшись за ткань грязной, влажной от крови больничной рубашки. Джокер хрипло выдохнул, но не сопротивлялся. Наоборот — будто затих, как будто этого и ждал. — Ну наконец-то, — прошептал он, почти нежно. Бэтмен толкнул его к столу. С глухим звуком Джокер врезался в край. Пальцы расставились на деревянной поверхности, он упал грудной клеткой, вытянувшись вдоль, как марионетка, небрежно оставленная после спектакля. Бэтмен подошёл вплотную. Стал за спиной, его перчатка легла на затылок безумца, медленно, уверенно она скользнула ниже — по влажным, спутанным волосам, по грязной коже шеи, через острые, обострённо хрупкие лопатки, — и остановилась у основания позвоночника. Он дотронулся до края тонкой больничной ткани. Брюки Джокера были истончённые, почти прозрачные от носки, местами в пятнах. Когда пальцы Бэтмена нащупали пояс, ткань даже не сопротивлялась — просто соскользнула, как бы сама, обнажив исцарапанную, покрытую ранами кожу. — Ты извращённый кусок дряни... Ты сам себя режешь? — голос Бэтмена зашипел над ним. Низко, хрипло, так, будто каждое слово давалось с усилием, рвалось из самой глубины груди, где копилась тьма. Джокер чуть повернул голову, прижимаясь щекой к деревянной поверхности стола. Его губы снова растянулись в полуулыбке. — Конечно, — ответил он, выдыхая прямо на поверхность. — Боль напоминает мне, что я всё ещё чувствую, что я живу… а значит, могу быть твоей проблемой снова. Бэтмен промолчал. Он сжал пальцы, вдавил их в рану — в свежий, неровный шрам на бедре. Пальцы впились в кожу с такой яростью, что ногти прорвали верхний слой плоти. Джокер вздрогнул. Всё его тело на мгновение изогнулось. — Я тебя ненавижу, — Бэтмен наклонился ниже, голос сорвался.       Анна лежала под столом, замирая всем телом. И в тот момент, когда она думала, что дальше уже не может быть хуже, она услышала шорох. С глухим стуком чёрная кевларовая часть костюма перекатилась ближе к ножке стола. Анна смотрела, как она остановилась в полуметре от её лица, как в чёрном изгибе брони отражалась смазанная фигура. — Ты хочешь, чтобы я тебя трахнул?! — рявкнул Бэтмен. — Хочешь, чтоб я сделал это как ты любишь? Прямо тут, в этой чёртовой дыре?!       Анна вздрогнула. Воздух в комнате содрогнулся вместе с ней. Бэтмен кричал, как будто хотел вырвать себе голос вместе с лёгкими. Он вошёл в него одним резким, грубым толчком. Джокер закричал от боли. Она прошла по нему горячей волной, от копчика до затылка. Его мышцы рефлекторно сжались, дёрнулись, грудь ударилась об поверхность стола, колени дрожали. Джокер выл, срывая голос, сглатывая слюну, чувствуя, как его тело расползается под руками, как вся его изломанная психика распадается в сладкой агонии. Он не знал, где заканчивается боль и начинается удовольствие. Его член пульсировал от давления, от трения о стол, от унижения. Бэтмен трахал его так, будто искал дно. С каждым ударом шлёпался о его кожу. В комнате было жарко, липко от пота, спермы и горячего дыхания. Он был в нём глубоко, бесповоротно — и становился с каждой секундой всё жестче. В какой-то момент одна рука соскользнула с его бёдер и обхватила шею. Пальцы Бэтмена сомкнулись на его горле, сначала сдержанно, как будто пробуя силу, но хватка быстро стала стальной. Большой палец лёг на трахею, указательный — под челюсть, остальные — вгрызались с боков, как клыки. Джокер дёрнулся, но не отодвинулся. — Вот так, — выдохнул Бэтмен сквозь стиснутые зубы, продолжая вбиваться в него. — Не смей дышать без моего разрешения.       Он истекал: сперма стекала по его животу, капала на край стола. Слюна тянулась из уголка рта. Кровь — тонкая струйка — проступила из носа и смешалась со слезами, расползаясь по лицу, как краска. Его член дёргался в конвульсиях от постоянного напряжения. Он больше не говорил — он захлёбывался звуками, как будто каждый вдох был последним. И всё ещё улыбался. Его губы были приоткрыты, растрескавшиеся, искривлённые. Он наслаждался этой гибелью. Джокер задыхался от восторга, его спина выгибалась, как будто он хотел раствориться в каждом толчке. — Давай, Бэтси, — выдавил он сипло, глаза помутнели. — Убей меня... Бэтмен склонился ниже, вбился ещё раз, до конца, и сжал горло сильнее. И в этот момент Джокер дёрнулся — ему не нужно было касаться себя — его трахали, и этого было достаточно, чтобы он начал дрожать, кончая тихо, почти болезненно, с судорогой в позвоночнике, когда Бэтмен — всё ещё в нём, всё ещё сжимая шею — прошептал: — Это твой рай, да, ублюдок?.. Погибать у меня на члене, — он тоже был на грани. Его плоть сжалась, бедра дрожали, спина выгнулась, но руку не отпускал. Он держал горло сумасшедшего, пока кончал внутрь — с судорогой, с рёвом, с оголённой злобой. Его тело вздрогнуло, и лишь тогда — только тогда — он ослабил пальцы на шее. Джокер захрипел, кашляя, захватывая воздух, как утопающий, и, несмотря на всё, рассмеялся — слабым, хриплым звуком. Кровь текла из уголка рта. Он был сломан и чертовски счастлив.       Бэтмен дышал — рвано, хрипло, будто загнанный зверь. Он был только мужчиной, трахнувшим своего злейшего врага до изнеможения и почти до смерти, когда его член ещё пульсировал в разогретом, сдавленном нутре Джокера. Он не двигался. Его руки упёрлись по бокам, грудь нависла над изломанным телом, лицо скрывалось в тени. Внутри было горячо, пульсирующе, вязко — сперма текла по их плотно прижатым телам. Ему было спокойно и тепло. Потом… спустя несколько долгих, неловких, обнажённых минут — он медленно вышел. Джокер зашипел от этого движения, лёгкое пост-удовольствие прошло по нему волной. Его тело дрожало, грудь вздымалась судорожно, но он не сопротивлялся. Несколько секунд он просто лежал — грудью на столе, с раздвинутыми ногами, между которыми медленно вытекала сперма, смешанная с тонкой каплей крови. Его пальцы слегка подрагивали. Он моргнул — тяжело, медленно — и наконец… развернулся. Тело не слушалось, как после лихорадки. Он повернулся на бок, соскользнул со стола, будто вся сила в мышцах растаяла. Его бедро хлестнулось об угол, колено глухо стукнулось о пол, и он плюхнулся на бетон. Он лёг на спину, вывалив руку в сторону, раскинувшись, как тряпичная кукла. Волосы липли ко лбу. Его рот был приоткрыт, из него всё ещё шёл влажный, срывающийся смех. Он не смотрел на Бэтмена — он смотрел в потолок, будто видел звёзды, которых там не было. На груди у него остались пятна. На животе — следы. Между ног — рана. Его тело ещё дёргалось в лёгких спазмах, но лицо… лицо было удовлетворённым. Он захрипел: — Ха… ха-ха… чёрт, Бэтси… Ты меня трахнул так, что я снова родился. Серьёзно! Я сейчас заплачу!       Он всхлипнул или засмеялся. Или оба сразу. Его глаза налились слезами — то ли от боли, то ли от кислорода, хлынувшего после удушья. А где-то под столом, затаённая, в полном шоке, Анна смотрела на это. Она не моргала, не шевелилась. Её зрачки были расширены до предела, как у животного, запертого в капкане. Тело онемело, мышцы дрожали неосознанно, как при сильной гипотермии. Грудь почти не поднималась — дыхание стало поверхностным, резким, словно лёгкие больше не работали по привычке, а только по инерции. Она не могла понять, что именно шокировало её больше: То, что Бэтмен, символ силы и порядка, трахал своего заклятого врага или то, с каким удовольствием тот это принимал.       Грудь болела от сдерживаемого крика. Анна хотела…нет, молила, чтобы они не заметили её. Чтобы она могла остаться невидимкой, молекулой под этим столом, и исчезнуть. — Аркхэм… рушится, — сказал Бэтмен. Голос был севший, хриплый, почти чужой. — Да-а-а… — протянул Джокер, как будто вспоминал о чём-то совершенно постороннем. — Натворил я делов... — Останови их, Бэтс. Можешь позвать шайку Гордона. Я разрешаю, — прошептал он.       Бэтмен молчал. Несколько секунд он просто стоял. Его дыхание выравнивалось, кевлар снова лёг на обнажённое тело — тяжёлый, привычный, как кандалы. Он повернулся, сделал шаг, а потом ещё один. Медленно, молча, он пошёл к выходу, оставляя Джокера в одиночестве. Оставляя Анну, всё ещё под столом, в ужасе и онемении.       Когда шаги Бэтмена затихли, в кабинете повисла гробовая тишина. Анна затаила дыхание. Она надеялась, что Джокер потеряет сознание, что он выдохнется, заснёт, умрёт. Но вдруг… мокрое, разбитое, хриплое горло издало звук. Он запел. «Спи, мой маленький, спи… Пусть тебе приснится сад…» — произнес он хрипло, шепчущим напевом, почти интимно, как будто в комнате были только он и тот, кого он укачивал.       У Анны сердце пропустило удар. Эта песня. Это была её колыбельная. Та самая, которую она придумала сама, шептала её своим детям, когда те не могли уснуть. Её дети знали её. Больше никто: ни родные, ни соседи, ни даже её бывший муж. Это было личным, а сейчас… Джокер пел её. «Где цветы растут в небе… Где не будет больше зла…» Она замерла. Её кожа покрылась испариной. В голове закружилось. Она попыталась пошевелиться — и не смогла. А он… повернул голову. Его лицо — заляпанное кровью, перекошенное улыбкой, но странно спокойное — появилось из полумрака, как будто оживший персонаж детской страшилки. И их глаза встретились. Зелёные, стеклянные, всевидящие и испуганные карие. — Хорошая песня, — сказал он. — Лёва любит, когда ты поёшь её чуть медленнее, а Макс делает вид, что ему всё равно, но он слушает. Он всегда слушает. Анна не дышала, не могла. Внутри всё замерло. Её дети, их имена, их привычки, их лица, тёплые, домашние, невинные — теперь навсегда связаны с этим моментом. — Не бойся, Анечка, — продолжил мягко и почти ласково. — Я не причиню им вреда. Он усмехнулся, скосив взгляд, будто вдруг увидел нечто совершенно смешное в её дрожащих плечах, в прижатых к полу локтях, в широко открытых глазах. — Просто передай им привет, — добавил он, закрыл глаза и снова тихо запел: Спи, мой маленький, спи, Пусть тебе приснится сад… Где цветы растут в небе, Где не будет больше зла. Спи, мой милый, не дрожи, Я с тобой, не отпущу… Даже если в двери громко Постучат — я промолчу…