Теперь всегда один

      Берхард мог сделать с ним всё, что угодно. Буквально. Это не было метафорой.       Когда Шпрее с воодушевлением ехал сюда, то в его голове было множество образов с жестоким содержанием, где в главной роли выступал именно де Сенье. Как он расплачивается с Пьером тем же, что и он сделал с его страной, с ним, с его народом когда-то.       В своей голове Берхард видел всё как наяву. Как бьёт ему звонкую пощёчину, оставляя красный и жгучий след на аккуратном лице Сенье. Как душит его, сжимая на первый взгляд такую хрупкую шею и слыша его кряхтения, которые не сочетались бы с таким идеальным образом Парижа. Там бы тоже остались следы после присутствия Шпрее, но не красные, а синие с примесью фиолетовых оттенков. Одним словом, синяки. Они бы красиво обрамляли гордую шею, словно дорогое ожерелье, выражая доминантность над чужим бессилием. Ему было даже интересно, услышит ли он от Пьера мольбы, молитвы или просьбы прекратить?       Но сейчас все эти размышления не имели большого значения. Это всё неважно, когда сам де Сенье сидит прямо перед ним, когда он смотрит таким безучастным взглядом даже не на Берхарда, а словно сквозь него. Увидев такой его взгляд, Шпрее понял, что Пьер так легко не сможет отделаться. Потратить столько сил и времени только ради того, чтобы просто ударить? О нет… Свою законную победу и превосходство он использует по максимум, не тратя время на что-то столь мелочное, как обычный удар.       Берхард притворно нежно берёт его за подбородок, проводя большим пальцем по мягким, но слегка потрескавшимся губам де Сенье. Пьер не реагирует. Он даже не вздрагивает. Это вызывает лишь усмешку у Берлина. Шпрее чуть приближается к его лицу, чтобы проговорить слова так сладко и медленно, словно он их смаковал, переходя на шёпот:       — Eines Tages würde ich dich schlagen… Aber jetzt ist es schade, Zeit für so eine Kleinigkeit zu verschwenden…       Он расплывается в животном оскале. Но даже после таких провокационных слов Сенье ни как не реагирует. Это уже начинало раздражать немца.       Берхард грубо сжимает его подбородок и приподнимает голову Пьера, чтобы заставить его смотреть на Шпрее. Это даже относительно получается. Он медленно переводит взгляд на немецкое воплощение, смотря вверх из-за разницы в росте. Глаза Сенье, которые теперь отливали алым цветом, а не небесно-голубым, как раньше, хоть и смотрели в глаза Берлина, но отражали полную пустоту, безэмоциональность. В них не было ничего: ни страха, ни отчаянья, ни восхищения. Во взгляде была лишь дымка, которая говорила об абсолютной покорности. Полное смирение и подчинение от Пьера де Сенье? Звучит как что-то невозможное, недосягаемое…       — Puppe, — проговорил Берхард, стараясь задеть чужое эго. Он повернул голову Сенье сначала в одну сторону, а затем в другую, рассматривая его и проверяя, насколько хватит, как он думал, терпения у Пьера. Но Париж лишь спокойно слушался руки Берлина. — Püp-p-chen, — говорил по слогам Шпрее в лицо Сенье. И также никакой реакции от французского воплощения.       Это одновременно и злило, и доставляло удовольствие Берхарду. С одной стороны, Шпрее теперь не удастся лично приструнить волевой французский характер, который был так знаменит на всю Европу и оставшийся мир. Всё-таки Берлин ждал и надеялся на хоть какое-то сопротивление от Пьера. Но если посмотреть с другой стороны, то сейчас всё сложилось даже лучше для занятой столицы Германии. Ведь ему Париж чуть ли не подарили и не подали на блюдечке с голубой каёмочкой. Теперь Шпрее мог с гордостью говорить два слова в одном предложении, а именно: «Пьер» и «покорен». Кто этого ещё мог добиться, кроме Столицы мира Германии? Для Берлина был верен только один ответ. И это был «никто».       В такое смиренное повиновение от Парижа было сложно поверить, даже когда он стоял рядом. Поэтому Шпрее решил основательно проверить, до какого момента Сенье будет ему подчиняться. Эта идея даже повеселила Берхарда, когда он немного отстранился и отпустил чужой подбородок, хмыкнув.       — Meine Puppe, ich muss überprüfen, ob deine Unterwürfigkeit und Treue mir jetzt wahr sind, — сказал Берлин, грубо хватая и сжимая плечи Пьера, чтобы развернуть его спиной к себе. После этого Берхард давит на чужую спину, чтобы Сенье не просто облокотился на дубовый стол, а лёг на него, прижимаясь ближе к дереву. — Du musst versuchen, es mir zu beweisen, — лживо-нежно и ласково говорит Шпрее, давя на чужую поясницу, чтобы Париж удобно выгнулся для него. — Du willst, dass ich glücklich bin, oder Püppchen? — его голос становится тише и опускается до хрипотцы.       Берхард спускает свои руки ниже по телу Сенье, останавливаясь на его бёдрах и чуть сжимая их, перекрывая своими ладонями. И в первый раз за всё это время Шпрее слышит тяжёлый вздох от Пьера. Берлин поднимает свой довольный взгляд и хмыкает, когда замечает, как руки де Сенье сжались, немного царапая поверхность стола. «Всё-таки всё понимаешь…» — думает Берхард, пока его ухмылка становится шире, и он грубо притягивает чужие бёдра ближе к себе.       — Ich hoffe, das wird kein Problem sein? — шёпотом говорит Шпрее, нависая над телом, которое начинало совсем легонько дрожать, и обжигая своим дыханием ухо Пьера. Пока Берлин не мог сказать точно, от чего была эта дрожь у его милого Сенье. Он видит, как Париж придвигает к своему лицу правую руку, утыкаясь в неё, и отрицательно качает головой. И Берхард расплывается в зловещей, даже жуткой улыбке. — Du bist aber wirklich nervös, was, Püppchen? — похабно продолжает Шпрее, из-за чего голос его становится еле слышимым. Париж не даёт ему чёткого ответа. Он лишь замирает.       Берлин утыкается в изгиб шеи Пьера, опаляя её своим дыханием, и несколько раз проводит своим носом по ней, прежде чем вернуть себе прежнее положение, когда он стоял прямо. Скалясь, Берхард заводит свои руки ниже плоского живота Сенье, начиная на ощупь расстёгивать чужой ремень. Он быстро и довольно ловко с этим справляется, переходя к брюкам Пьера, и совсем скоро спускает с него штаны до момента, когда они сами спадут с аккуратных ног, доходя до слуха Берлина лёгким лязганьем ремня. Шпрее также грубо спускает чужое нижнее бельё. Он болезненно сжимал и прижимал рукой поясницу Пьера, чтобы он плотнее жался к столу, пока немец беззастенчиво разглядывал ягодицы Сенье, словно оценивая. Но, заметив, что он сводит свои ноги вместе, очевидно, стараясь выглядеть не так по-блядски, как выглядел сейчас, Берхард резко бьёт его по ягодице, оставляя на ней красную отметину с очертаниями своей ладони. Он видит, как французское воплощение вздрагивает от неожиданного удара и замирает, что вызывает у Шпрее лишь большее веселье и смех.       — Wie wär's, wenn du klug bist und nur meine Anweisungen befolgst? — из уст Шпрее это звучало как утверждение, а не вопрос. Словно это было само собой разумеющееся. — Zuerst spreize deine Beine breiter aus, — властно говорил Берхард, перемещая свои руки на внутреннюю часть бёдер Пьера, нагло раздвигая его ноги шире и оставляя в таком положении. Сенье ноги вместе не сводит, хоть и видно, что они немного дрожат.       Берлин снимает со своей руки белую перчатку, откладывая её пока в сторону. Он грубо сжимает и оттягивает волосы Сенье второй рукой, на которой ещё была надета перчатка, заставляя Пьера поднять голову. Берхард нависает над безвольным воплощением и подставляет к чуть приоткрытым губам Парижа два пальца, на которые Сенье медленно переводит свой пустой взгляд.       — Püppchen, je besser du deine «Arbeit» machst, desto besser wird es für dich sein, — слегка намекает Шпрее, используя спокойный тон своего бархатного голоса, пока легонько прикасался своими пальцами к нижней губе Сенье, совсем чуть-чуть открывая его аккуратный ротик.       Пьер, уловив слова «победителя», принимается за «работу». Он берёт в свой рот первую фалангу пальцев, тщательно посасывая их. Сенье старается как можно скорее вобрать в себя пальцы полностью. Париж наглядно массирует их своим языком, двигая головой и сдерживая рвотные позывы. Это выходило у него мастерски. Накопленный за столько лет опыт говорил о себе. Превосходное умение Пьера унижаться радовало Берхарда. Ему до безумия было приятно наблюдать за этой картиной, как де Сенье старался для него, чуть ли не из кожи вон лез ради того, чтобы удовлетворить садистские нужды Берлина.       Вынув свои пальцы изо рта Сенье, Шпрее снова обжигает чужое ухо, когда начинает говорить:       — Du bist mein kluger Mann…       Берхард целует Пьера за ушком, переводя свой взгляд ниже, на подбородок Парижа, по которому текла очень тонкая струйка слюны. Берлин перемещает свою руку в перчатке с макушки Сенье на его подбородок, придерживая его и не давая Пьеру опустить голову и «спрятаться» от Берхарда. Шпрее заводит вторую руку за спину Парижа, прикасаясь мокрыми пальцами к анальному отверстию де Сенье. Чувствуя, как Пьер напрягается и даже задерживает дыхание, Берлин грозно, словно приказ, проговаривает:       — Entspinnst.       Такой тон не успокаивал. Он загонял в ещё большую тревожность. Никаких тебе нежных поглаживаний, прикосновений, поцелуев, полных чувств, чтобы расслабится. Париж только чувствует, как Берхард сжимает руку, давя на щёки француза, пока старался протолкнуть свои пальцы глубже в Пьера. Шпрее слышит, как Сенье начинает болезненно мычать, когда в него резко загоняют пальцы до костяшек, хотя старался скрыть это: что ему безразличны действия Берлина, что ему обидно до рыданий, что больно в глубине душе за то, что бросили, за то, что происходило сейчас с ним. В голове Пьера не укладывалось, как из Великой столицы, на которую все ровнялись, он пришёл к тому, что его сейчас так мерзко и грязно использовали? Когда он свернул не туда?       Берхард чувствует, как тугие и плотные стенки Сенье сжимают его фаланги, даря тепло. Берлин начинает разрабатывать их в манере ножниц. Переведя взгляд на Пьера, он может лицезреть, как воплощение закусывает свою нижнюю губу и жмурится, очевидно, морщась от неприятных ощущений. Шпрее начинает резко двигать своей рукой, насаживая Сенье на свои пальцы. Он чувствует, как нарастающее удовлетворение происходящим окутывала его, но оно было еще недостаточно сильным, чтобы Берхард захотел прекратить. Когда он слышит от Пьера что-то похожее на слабый стон, но не от удовольствия, Шпрее отстраняется от Парижа, прекращая держать его подбородок, однако продолжая трахать Пьера пальцами.       Берлин останавливается только тогда, когда ему надоедает. Он считает, что такой подготовки будет достаточно для Сенье. Шпрее достаёт свои пальцы из нутра Пьера, слыша облегчённый выдох. Берхард брезгливо смотрит на свою ладонь, видя, как с его пальцев капает подобие смазки. Он пренебрежительно вытирает их об край рубашки, которая была на де Сенье. Сняв со своей руки оставшуюся перчатку, Берлин расстёгивает свои штаны, но не спускает их, а лишь высвобождает свой член, размеренно проходясь по нему ладонью. Шпрее придерживает одной рукой бедро Пьера, а второй направляет член в колечко мышц.       — Beuge dich, — приказывает Берхард, смотря на Сенье серьёзным, даже суровым взглядом. Без промедлений Париж подчиняется властному голосу, приподнимаясь на локтях.       Берлин, подобрав лучший угол для проникновения, входит быстро и грубо, а главное — до конца. Вся его длина находилась в де Сенье. Он чувствовал, как горячие стенки нутра давили на него, стараясь вытолкнуть его. Но теперь обе ладони Берхарда держали бёдра Пьера, прижимая лишь ближе к себе и не давая Парижу рефлекторно отстранится. Сенье «прячется» в своих руках, стараясь заглушить жалкие звуки, которые рвались из его горла. Когда Шпрее сделал первый толчок, то Пьер закатил глаза, молясь о том, чтобы это поскорее закончилось. Жгучее чувство внутри него не давало ему отвлечься. Буквально всё напоминало о том, что здесь был Берлин и что он прямо сейчас находился в Париже, во всех смыслах грязно пользуясь французской столицей.       Он знал, что Берхард жаждет услышать от него ещё хоть что-то. Это ведь покажет, что Шпрее победил в его глазах. Поэтому де Сенье терпел и глотал воздух, чтобы из него, не дай Бог, что-то ещё вылетело: колкая фраза, мольба прекратить, недовольство, стоны боли. Это всё могло лишь больше раззадорить Берлина. По этой причине он терпел все унижения и издевательства сейчас. Пьер даже позабыл уже, в чём заключался их изначальный план. Ведь с каждым толчком было сложнее сдерживаться. Берхард не был нежен, его каждый толчок был резок, что не доставляло особого удовольствия. А глаза предательски мокли, когда Сенье, стараясь отвлечься, начинал думать, что приводило к размышлениям о его никчёмности сейчас. От этого было больнее, ведь обида находилась глубоко внутри. Пьер понимал, что больше всех он обижается не на немцев, не на фашистов, не на Лондона, который бросил его, да даже не на Берлина, а на самого себя, который сделал именно те решения, которые привели к этому.       Берхард, услышав всхлип, который был настолько тихим, что он едва его различил, замер, вслушиваясь в этот звук. Ему было слишком приятно это слышать, чтобы продолжить. Шпрее, наклонившись, приблизился к Пьеру, чтобы отчётливее услышать эти прекрасные для него звуки. Сенье, поняв, что Берлин затих, так ещё и остановился, тоже замер и притих, боясь пошевелится.       — Oh, du bist meine Kirsche, — тихо проговорил Берхард своим хриплым голосом в самое ухо Сенье, из-за чего Пьер вздрагивает, что веселит его. — Und wie kann ich diese Geräusche betrachten? — смеётся он, целуя чужой висок.       Внутри у Парижа всё похолодело и сжалось. Он не мог ничего ответить, но Берхарду ведать это и не нужно было. Ведь после продолжительного молчания он лишь хмыкнул и продолжил то, что делал. А именно грубые толчки, которые заставляли Сенье впиваться и царапать своими ноготками поверхность стола, на котором находился Пьер. Шпрее нагло вбивал его, пока Париж не перестал чувствовать свои ноги. Они подкашивались, и стоять на них становилось невозможно. Но Пьер держался.       Он старался выгнуться так, чтобы боль не отдавала таким жжением. «Может, смогу найти угол, чтобы было приятней?» — думал Сенье. Но боль никуда не уходила, а лишь с каждым толчком усиливалась. Совсем тошно стало, когда Париж почувствовал, как по внутренней стороне бедра что-то горячее медленно текло. Осознание того, что это могла быть его кровь, даже заглушило пульсацию в ушах. Пьер не сразу заметил, когда Берхард сильнее сжал до боли его бёдра, притягивая к себе. Завершая последний толчок. Он тяжело выдохнул, изливаясь в чужое нутро. Приятная лёгкая дрожь проходила по телу Берлина, который выждал несколько минут, перед тем, как покинуть нутро Сенье.       Он придерживал одной рукой чужую поясницу, разглядывая свою «работу». Удовлетворение окутало Берхарда, и он расплылся в улыбке. Убрав руки от расслабленного тельца, которое ещё слабо дрожало, и спрятав свой член, Шпрее начал приводить себя в порядок: поправлять одежду, надевать отложенные перчатки. Бросив взгляд на всё ещё не двигающегося Пьера, он хмыкает и спрашивает:       — Was, du willst dich nicht würdevoll von mir verabschieden, Püppchen?       Не получив никакой ответной реакции, Берхард внимательно рассматривает макушку де Сенье перед тем, как подойти ближе.       — Kannst du dich nicht selbst in Ordnung bringen? — произносит Шпрее, зарываясь пальцами в волнистые и шёлковые волосы Парижа. — Oder willst du, dass jemand anderes außer mir dich in diesem Zustand sieht? — шепчет он в чувствительное ухо, сжимая свою руку, которая была в волосах, и оттягивая голову Пьера назад.       Берхард отпускает Сенье только тогда, когда он осторожно приподнимается и встаёт, дрожа и опираясь на стол. Берлин наблюдает за Парижем, как он опускает свой взгляд на свои ноги, по котором текла сперма, смешанная с кровью, и аккуратно нагибается, чтобы надеть на себя упавшее бельё и брюки. Делал он это всё медленно, очевидно, ощущая боль после произошедшего. Это было настолько жалко, что Берхард не выдержал и сам подошёл к Парижу, чтобы быстро натянуть на Пьера низ. Де Сенье вздрагивает, испугавшись, когда руки Шпрее вновь оказались на нём. После, когда Берлин отошёл от него, Париж кивает ему и тихо проговаривает, отводя взгляд:       — Merci…       Берхард улыбается, трепя волосы французского воплощения, которое не поднимало на него свой взгляд.       — Das nächste Mal wage es nur, etwas auf Französisch zu sagen, — предупреждает его Шпрее перед тем, как переместить руку на подбородок Пьера. Он приподнимает его, заставляя посмотреть на себя, чтобы рассмотреть чужие глаза. Берлин задумчиво смотрит в них, что-то выглядывая. — Deine blauen Augen haben mir immer noch mehr gefallen. Sie standen dir, — презрительно говорит Берхард перед тем, как отпустить подбородок Сенье и уйти, оставляя Пьера наедине с собой. Одного.       Париж окончательно расслабляется, когда дверь закрывается и за ней исчезает Шпрее. Он падает на пол, закрывая лицо руками, тяжело и часто дыша. Он не замечает горьких слёз, которые текли по его щекам, оставляя мокрые следы.