Рация

Салли ворочается в постели, по ощущениям, уже больше получаса: бессонница вновь взялась за него, не давая нормально отдохнуть и расслабиться. Сна не было ни в одном, — точнее, единственном, — глазу, и это начинало раздражать, ведь он никак не мог повлиять на это. Таблетки почти не помогали, а повышать дозу он не рисковал, надеясь на то, что сон когда-нибудь нормализуется сам, а до этого времени нужно просто потерпеть. Он тяжело вздыхает, снова переворачивается, а через несколько минут слышит шуршание в рации, лежащей на прикроватной тумбочке. Парень заинтересованно поднимает голову и ждёт, скажет ли ему что-то он. — Чувак, спишь? — шёпотом раздаётся из рации: ждать пришлось недолго, и Сал, незаметно даже для себя, улыбается. Парни договорились никогда их не отключать, чтобы иметь возможность в любой момент связаться друг с другом. Даже ночью, как сейчас. Всё же, выручать друг друга из какой-то задницы вошло в привычку, поэтому нужно всегда быть наготове. — Нет, что такое, Ларри? Ты что, опять рисуешь? — Фишер приподнимается и кладёт рацию рядом с подушкой, а затем переводит взгляд на будильник: время — половина второго ночи. Обычно парень засиживается допоздна только в том случае, если его посетило вдохновение на создание картин. Кошмары же ему почти не снились, из-за чего Салли ему иногда даже завидовал, но быстро прогонял эти мысли из головы. У каждого были свои проблемы. Джонсон молчит пару секунд, а потом медленно, даже несколько неуверенно, что было для него несвойственно, произносит: — Не, не в этом дело, — и снова затихает. Сал заинтригован. Перевернувшись на спину и забравшись повыше на подушку, он ненавязчиво пытается разговорить парня, наклонив голову набок: — Что тогда? Соскучился по мне? — со смешком выдает он, желая разрядить обстановку: он нутром чуял, что Ларри сейчас почему-то напряжён, ведь обычно ему не нужно было вытягивать из него каждое слово, как сейчас. По ту сторону раздаётся тихий выдох, вышедший из рации с небольшим шуршанием, и голос Джонсона немного смягчается. — Вообще-то... Да. — кажется, он смущён? Брови Фишера приподнимаются, а на губах расползается взволнованная улыбка. — Я думал о тебе. — и снова затишье. Они начали встречаться около двух месяцев назад: кажется, уже все жильцы Аппартаментов Эддисона думали, что всё к этому и идёт, и развитие их отношений — лишь вопрос времени. Сами парни тоже давно заметили, что их чувства точно выходят за рамки дружеских, но всё боялись признаться друг другу, ведь ни один из них не был уверен на сто процентов в том, как отреагирует на чёткое, однозначное признание в романтических чувствах другой. Но спустя какое-то время это произошло само собой, и вот, они уже вместе. Не то чтобы их взаимоотношения поменялись как-то радикально: они всё также засиживались друг у друга допоздна, играли вместе в приставку, Ларри успокаивал парня после кошмаров; изменилось лишь то, что слова «я тебя люблю, чувак» стали произноситься чаще, — и уже оба не сомневались, в каком именно смысле, — парни теперь почти всегда держались за руки, влюблённо переглядываясь, и начали целоваться, когда уходили из поля зрения взрослых. Но знать, что самый дорогой тебе человек — теперь твой, действительно волшебно и так волнующе... Именно это и было в новинку. — О-о... Рад слышать. — Сал с улыбкой прячет лицо в сгибе руки и смотрит на рацию, представляя, как Ларри точно так же краснеет где-то в своём подвале. Хоть он на первый взгляд и выглядит холодным и недоступным, это вовсе не так. Салли всегда восторженно улыбался, подмечая почти незаметный румянец на щеках своего парня, когда они держались за руки, или же когда один из них хотел поцеловать другого. Такие маленькие детали только сильнее разжигали его влюблённость, и он чувствовал, что хочет узнать о Джонсоне всё. — И что же ты думал? Мы же виделись не так давно. — даже несмотря на этот аргумент, Фишер всё равно понимает Ларри: он тоже успел соскучиться по нему всего за несколько часов. Если бы Лиза не приболела, парни бы всё ещё сидели в комнате Джонсона, но им пришлось разойтись пораньше, чтобы она смогла выспаться, да и отец Сала сказал сегодня ночевать в 402-ой — из-за его ночёвок в подвале он почти не видел сына уже несколько дней. Это всё не было проблемой, просто одному, в темноте, было довольно одиноко и грустно. С Ларри было лучше. Теплее. — Я вспоминал, как мы познакомились... — в его мечтательном голосе была слышна улыбка, а после из рации несколько секунд слышалось шуршание, наверное, он перевернулся. — Да и просто думал о нас. Салли, чувствуя, как его распирает влюблённость, притянул к себе ближайшую подушку и обнял её как можно сильнее, невольно представляя на её месте Ларри. Он лёг на бок, обвивая подушку всеми конечностями, и придвинул рацию поближе к себе; тем временем Джонсон продолжал: — А помнишь, как однажды ты так яростно тряс башкой под «Смысловую Фальсификацию», что твой протез прилетел мне прямо в нос? — он тихо, хрипловато засмеялся, и по телу Сала пробежали мурашки. Его голос всегда будил в нем что-то... Необъяснимое. Он поёрзал, вслушиваясь в чужой рассказ и тоже предаваясь воспоминаниям о том дне, и усмехнулся. — Ты так распереживался за меня, даже не заметил, что на тебе нет протеза. — Я думал, что сломал тебе нос, чувак! — Фишер прикрыл лицо рукой, слегка хихикая, вспоминая, как испугался за лучшего друга в тот день. — А знаешь, о чём тогда думал я, Сал? — выждав встречного вопроса «и о чём же?», он незамедлительно ответил, — О том, какой ты красивый... Повисло молчание. Не неловкое, скорее больше смущённое, заставляющее покрыться румянцем, а сердце — глупо забиться чаще. Он сжал подушку сильнее, вдобавок зарывшись в неё нижней частью лица, ничего не сумев сделать со своей стеснительностью. Салли всё ещё слишком ярко реагирует на комплименты парня: всё-таки, он единственный человек, который не скупится перед ним на приятные слова, и это действительно трогало его и заставляло прятать красное от румянца лицо. — Ну ты чего, Ларри... — приглушённо протянул он с явно довольной интонацией. Он слышал эти слова от него не впервые, но каждый раз они касались его сердца, заставляя его ожить, затрепетать. — Я тебя люблю, Салли-кромсали. И для меня ты самый красивый человек. Зуб даю. — в голове Фишера почему-то сразу предстала отчётливая картина того, как Джонсон сейчас развалился на своём диване, положив руки под голову, и улыбался, обнажив свою обворожительную щель между верхними зубами. Она часто приковывала взгляд Сала, но не потому, что он считал её несуразной; как раз наоборот: он думает, что она делает Ларри ещё более милым, как и родинка под глазом. — Я тебя тоже, Ларри. — шепчет он рядом с рацией, так, что бы тот точно услышал, и снова устраивается удобнее на подушке, не прекращая улыбаться. Кажется, у него начинает сводить щёки, но это не столь важно. Важнее то, как на душе потеплело от, казалось бы, такого незначительного разговора. Они лежат в тишине около минуты, и никому не хочется её прерывать: она уютная, ненапрягающая, и каждый из парней знает, что другой сейчас улыбается, вспоминая все прожитые вместе счастливые моменты. Взгляд Салли опускается вниз, и он видит на футболке логотип «SF». Не раздумывая, он сразу говорит, просто как факт: — Кстати, я... Я сейчас в твоей футболке. До него доходит, что он сказал, только спустя несколько секунд. Это ведь не прозвучало как-то странно?.. Чёрт. Да, Джонсон сам её подарил, — ведь у него была не одна футболка с этим логотипом, — когда Сал основательно подсел на «Смысловую Фальсификацию» вместе с ним. Ему даже было неважно, что Ларри уже носил её некоторое время — сам факт подарка был приятен Фишеру. Но он же не звучал сейчас, как какой-нибудь фанатик? — Она тебе нравится? — казалось, тон Джонсона почти не изменился, лишь стал заинтересованнее, значит, всё в порядке. Парень выдохнул, успокаиваясь. — Очень... — Салли утыкается носом в ворот довольно большой для него по размеру футболки и вдыхает. Запах приятный, и, принюхавшись, он различает, чем же конкретным она пахла: Ларри. Этот запах, ставший ему таким родным, окутывающим и защищающим от опасного мира, принадлежал Ларри. — Она всё ещё пахнет тобой... — он уже не так сильно боится выглядеть, точнее, звучать глупо, поэтому говорит то, о чём думает, всё же это Ларри, ему можно доверять, он не осудит. Его голос снова снижается до шёпота, но Джонсон всё прекрасно слышит, ведь не может пропустить ни единого слова, произнесённого им. — Оу... И что ты об этом думаешь? — кажется, он волнуется о том, что Фишеру досталась не новая вещь, и он теперь недоволен этим, но тот не подтверждает его мысли. — Мне нравится твой запах. Если тебе интересно, футболка пахнет сигаретами, немного по́том и этим твоим одеколоном. Мне нравится. — повторяет он искренне и снова утыкается носом в ткань. Возможно, кому-то было бы противно, но ему — нет. Этот запах был рядом с ним уже долгое время, и он действительно к нему привык, и даже наоборот, когда его не было рядом, чувствовал себя некомфортно. Сейчас же всё было на своих местах. Сал, витавший в облаках, погружённый в свои размышления и воспоминания, постепенно вновь возвращается в реальность, и первое, что он слышит, — это несдержанный, изо всех сил заглушённый, наверное, подушкой, прерывистый, совсем тихий стон и шуршание рации. Парень замирает и недоумённо смотрит на устройство, боясь предположить, что происходит по ту сторону. Он приподнимается на руках, и его брови удивлённо вскидываются. — Ты... Ты там дрочишь, что ли? — пытается пошутить он с неловким смешком, почёсывая голову. Но когда Ларри отвечает, Салли замирает в шоке, медленно покрываясь румянцем, как ему кажется, с ног до головы. — Бля, чел... Я... Бля. — слышится тяжёлый вздох, и стыдливый лепет продолжается, — Прости, Сал, просто... Если тебе противно, то я... — Подожди! — пальцы Фишера начали немного подрагивать от волнения, а голос подводил, слегка срываясь. — Ты сейчас серьёзно? — недоверчиво спрашивает он и берёт рацию в руку, сжимая её сильнее, чем нужно, чтобы хоть как-то унять дрожь. По ту сторону несколько мгновений ничего не слышно. Затем снова вздох и копошение, тихое «да», и они оба замирают. Взгляд Салли бегает по комнате, а сердце вновь учащает кровоток; он сглатывает, раздумывая над ситуацией, и прижимается спиной к стене, поджимая под себя ноги. Он долго думает над следующим вопросом, но всё-таки решается его задать, — он не даёт ему покоя. — Ты... На меня? Почему? Из рации снова слишится возня, а после голос Джонсона становится ближе, немного громче, — кажется, он поднёс устройство ещё ближе к себе, чтобы точно никто, кроме парня, не услышал те смущающие вещи, что он сейчас собирается сказать. — Я ж сказал, что думаю о тебе, чел... Именно это я и имел ввиду. Я почти пришёл в норму, пока мы болтали, но ты с этой футболкой... Бля. До Сала, наконец, доходит осознание, и его губы складываются буквой «о». То есть, Ларри... Ого. Фишер ёрзает, не зная куда себя деть от взволнованности, и начинает накручивать прядь волос на палец. Парень чувствует, как ниже живота растёт напряжение, и он притягивает колени к груди, смущённо сглатывая и покусывая губы. Разговор, да и, кажется, их отношения в целом, приобретают новые краски, и это было приятно-волнительно, до слабого тремора в потеющих ладонях, до лёгкого тумана в голове и сбивающегося с ритма сердца. В Салли происходящее только разогревает интерес, — он не чувствует страха или отвращения. Он бы не хотел, что бы Джонсон сейчас выключил рацию, боясь того, что Сал посчитает его извращенцем. Наоборот, ему интересны все подробности того, чем сейчас занят Ларри. — И... — тянет Салли, тихо выдыхая, — что же ты представлял? Ларри молчит пару секунд, кажется, пытаясь понять, задаёт Сал вопрос на полном серьёзе или стебётся. Поразмыслив, он медленно выдыхает и всё же отвечает: — Я представил, как ты лежишь голый, только в моей футболке... — голос Джонсона ниже и более хриплый, чем обычно. Пальцы на ногах Фишера поджимаются, а узел возбуждения только крепнет. С губ парня слетает прерывистый выдох. — Как ты трогаешь себя, вдыхая мой запах, и зовёшь меня... Ноги Салли слегка разъезжаются, и его рука медленно тянется к паху, чтобы осуществить озвученное. Он, задумавшись лишь на секунду, уверенно отодвигает трусы в сторону и едва касается головки пальцами, вздрагивая от чувствительности и тихо прерывисто стонет, зная точно, что его услышат на том проводе. — Ларри... — намеренно тянет он чужое имя, слыша, как от этого парень сразу же подавился воздухом, и это вызывает у него улыбку, — а до того, как ты позвонил? О чём ты думал? — Блять, Сал... — он слышит, как Джонсон втягивает воздух сквозь зубы, затем — шуршание одежды. Ларри глушит свой стон, но Фишер всё слышит. Он продолжает подрагивающим голосом, довольно тихо. — Я представлял, как я трогаю тебя... Как... Чёрт, ты правда хочешь услышать обо всём? — его голос в конце срывается на хрип, а на заднем фоне слышны тихие, но вкрадчивые хлюпанья: кажется, парень уже полностью включился в дело. Он боится лишь того, что Сал может перестать с ним общаться после такого, поэтому медлит, всё ещё неуверенный. — Да. Ларри, прошу, расскажи мне. — Салли сглатывает, сдавливает головку пальцами и закатывает глаза, чувствуя уже несколько болезненное возбуждение. Парень выдыхает и решает продолжить, вслушиваясь в чужой голос, от которого член заинтересованно дёргался, желая услышать не только простые слова, но и стоны, предназначенные только ему: — Я фантазировал, что мы с тобой остались наедине. Дольше, чем обычно, и нам бы никто не помешал... Я обнял тебя, прижал к себе, а после мы начали целоваться, — на этих словах губы Фишера приятно кольнуло, а он сам улыбнулся, вспоминая их последний на данный момент поцелуй. — Ты повалил меня на диван, а сам уселся на мои бёдра, потираясь задницей о мой член... — Джонсон прерывается, пытаясь восстановить дыхание. Около десяти секунд от него доносятся только рваные вдохи и тихие стоны вперемешку с матами: Салли кажется, что если бы в соседней комнате не было Лизы, Ларри бы стонал во весь голос, не сдерживаясь в выражениях. Хотя то, как парень сейчас очаровательно пытается сдерживаться, по-своему заводило Сала, который тоже не терял времени, уже медленно поглаживая весь ствол, еле слышно вздыхая каждый раз, когда касался головки. Ему точно нравилось то, о чём вещал парень. — Ты расстегнул мои штаны и начал мне дрочить... Твои руки бы так охеренно ощущались на мне, чува-ак... — Фишер чувствует, как горит его лицо от смущения, но сразу же с восторгом представляет эту сцену, и понимает, что точно бы хотел повторить это в реальности; перед глазами картина: в его руках член Джонсона, парень извивается под ним, стонет, толкается навстречу... Вау. — Они у тебя такие мягкие... Ты весь такой мягкий, нежный, Сал. Просто охеренный... — его голос дрожит от сдерживаемых стонов. — Я бы так хотел коснуться тебя прямо сейчас... Салли закусывает губу и откидывает голову назад, слегка ударяясь о стену. Его потряхивает и выгибает, а заглушать стоны становится всё труднее, и с каждым мгновением парня всё меньше волнует, что если он не будет соблюдать относительную тишину, то разбудит отца. В его сознании сейчас только возбуждённый голос Ларри, в котором он улавливает небольшие нотки отчаяния оттого, что Сала нет рядом, — он его понимает, ведь чувствует то же самое. В его собственной голове тоже в самых ярких красках разыгрались все те горячие сцены, приходившие к нему не один раз, пока Фишер оставался наедине с собой и громадой чувств к своему парню, чей шёпот прямо сейчас просто плавит ему мозг. Он накладывает свои личные фантазии на то, что говорит Джонсон, и ему кажется, что в это самое мгновение он и откинется, красный, взъерошенный, с членом в руке. Он еле ворочает языком, но кое-как, не желая держать эти мысли лишь при себе, озвучивает то, что хотел сказать уже давно: — Я... Я бы хотел тебе отсосать, Лар. Ты, блять, не представляешь, какой ты сексуальный... — зажмуривается, сжимая пенис у основания; ноги дрожат во всю и безвольно разъезжаются в стороны. Кажется, Джонсон действительно негативно влияет на него: раньше услышать мат от Салли было большой редкостью, сейчас же он не по дням, а по часам становился всё более раскованным. Кто бы мог подумать, что такой, на первый взгляд, скромный паренёк способен сказать что-то настолько пошлое, да ещё и без доли стеснения? Ларри же это заводило только сильнее: до звёздочек перед глазами, впившихся в ладони ногтей и острого желания услышать всё самое грязное, что только способен сказать Сал. У Фишера кружится голова, рука наращивает темп, перед глазами всё плывёт, и он не сразу замечает, что на том конце провода резко затихли. Лишь когда он слышит следующее, он немного приходит в себя, почти сразу самодовольно ухмыляясь, чувствуя странную гордость за то, что оказался способен довести Джонсона до такого состояния: — Чувак, если ты продолжишь в таком же духе, то я кончу вот-прям-щас. — обманчиво-спокойным тоном сообщает Ларри. Салли без труда различает явное напряжение в его голосе, говорящее о крайней степени возбуждения, и довольная ухмылка сама расползается шире. — Так а что тебе мешает? Кончай... — тянет он и сползает по стене ниже, устраивается на кровати удобнее, уже более широко расставив ноги и лаская себя, уткнувшись носом в ворот футболки. Запах парня окутывает его, как ему кажется, с ног до головы, заполняя и лёгкие, и разум, и Сал тает, почти полностью отключаясь от реальности. Его ведёт сильнее, чем от первой выкуренной в жизни, с подачи Джонсона, сигареты; какое-то всепоглощающее счастье, помноженное на влюблённость, ударяет в голову и действует лучше прописанных антидепрессантов, а в голове до радостного пусто. Рядом с ним сейчас лишь запах Ларри, голос Ларри, фантазии о Ларри и любовь к Ларри, и так потрясающе Фишер не чувствовал себя давно. Ноги дрожат, одна рука сжимает простыни, словно благодаря лишь этому действию он всё ещё находится здесь, вторая — достаточно крепко сдавив член, быстро двигается от головки к основанию в хаотичном ритме, постоянно сбиваясь из-за чрезвычайного возбуждения. Дыхание загнанное, брови в напряжении нахмурены, и единственное, что Салли хочется прямо сейчас — почувствовать на своём теле ласкающие со всей любовью руки Джонсона. Ларри же, стиснув в зубах подушку, чтобы точно не издать ни звука, представляет Сала во всей красе: обнажённого, на его, Ларри, кровати, с красным от возбуждения лицом, хватающегося за его руку, чтобы переплестись пальцами, тянущего на себя, чтобы быть к парню как можно ближе, раствориться в нём, — и тоже ускоряет темп ладони. В голове на повторе — «кончай...» от Салли, такое искушающее, покруче всяких суккубов, и ему так хочется поддаться... Джонсон закусывает губу, зажмуривает глаза и чувствует, как в нём просыпается неутолимая потребность высказать всё, что вертится в его, возможно, развращённом мозге, рассказать обо всём, что думает, Фишеру, и он не может ей противиться: выпускает изо рта подушку, вновь тянется к рации и тихим, низким голосом шепчет быстро, но отчётливо: — Будь ты здесь, я бы тебя всего зацеловал. Полностью бы облизал, с ног до головы. Ты не представляешь, какие чувства во мне вызываешь... Я о тебе постоянно думаю. У меня от тебя уже зависимость, похлеще чем от сигарет этих чёртовых. Я всегда рядом с тобой буду, Сал, никогда не уйду, слышишь? Хочу тебя всего. Целиком. Люблю, блять, до сумасшествия. Я так много хочу с тобой сделать, аж стыдно за себя иногда становится... — Ларри краснеет от своей искренней исповеди, но чувствует себя свободнее, увереннее. Всё сказанное им — правда, и, подумав, он решает, что всё-таки стыдиться нечего. Точно не с Салли. Сал полностью обращается в слух, и тихо стонет от такого нежного, чувственного Джонсона; он представляет, как тот прижимается к нему, стискивая в объятьях и наваливаясь на него, зацеловывает, и почти чувствует эти прикосновения наяву. Фишер млеет, полностью растекаясь по кровати, прикрывает глаза, и движения руки становятся медленнее, осознаннее, будто сам Ларри сейчас ласкает его, сосредоточенный и откровенный, не желающий спешить, а наоборот — растянуть каждое мгновение, чтобы запомнить каждый взгляд и вздох. — Я полностью твой, Ларри. Можешь делать, что захочешь, я только за... — голос Салли сбивчивый и негромкий, но он прилагает все оставшиеся усилия, чтобы говорить чётко. Он неосознанно подкидывает бёдра вверх, навстречу движению, и тихо поскуливает. — Я... Я так хочу, чтобы ты сейчас был здесь, боже, Ларри... Если бы ты захотел меня взять, я бы отдался, не раздумывая... — парень прикрывает глаза свободной ладонью, всё же смущаясь, но желая быть до конца честным с Джонсоном, как и он сам — с ним. Он слышит, как прогибается диван, будто Ларри сел, выпрямившись, подобравшись; рация передаёт этот звук с лёгким шипением. — Я бы хотел, Сал... — торопливо и взволнованно шепчет он, будто не веря. — Бля, я был бы самым счастливым человеком. — он громко выдыхает, будто всё, что он успел придумать за эти пару секунд, действительно будет происходить прямо сейчас, и сглатывает. — Я буду максимально аккуратным с тобой... — его голос снова смягчается, и у Фишера нет ни одного основания не верить ему. Несколько мгновений они молчат, но Джонсон продолжает парад откровений, — Честно говоря, я так часто думаю о тебе, что, кажется, скоро руки сотру до мяса. — он неловко фыркает, и Салли улыбается. — Ты не один, хах. — признается парень, закусив губу и продолжая медленно поглаживать свой пенис, чувствуя, как где-то внутри, в районе солнечного сплетения, всё переворачивается. — Ты чертовски горячо выглядишь... Думаю, количество моих фантазий, связанных с тобой, уже перешло все границы. — оказывается, признаваться в чём-то столь сокровенном довольно легко, когда знаешь, что тебя точно не осудят. Наоборот, брал какой-то азарт, хотелось рассказать абсолютно всё и узнать о партнёре столько же. — Возможно, мы можем посоревноваться в этом, — он ухмыляется, и Сал слышит это по его интонации. — Чел, если серьёзно, то я никого никогда так сильно не хотел. Я дрочу на тебя почти каждый вечер, когда ты уходишь к себе. Сегодня думал отвлечься, поболтать с тобой, потому что уже ненормально так часто... И вот где мы теперь. — он тихо и хрипло смеётся, приглушая подушкой, и Фишер тоже невольно посмеивается от некой комичности ситуации, но чувствует новую волну возбуждения, пробежавшую по всему телу и разлившуюся теплом в паху; член заинтересованно дёргается. — Я... Где бы ты хотел, что бы был наш первый раз?.. — вдруг серьёзно спрашивает он, затаив дыхание, и Салли сглатывает, слегка взволнованно. Сердце бьётся ещё чаще, и резко становится жарче. Он молчит, размышляя, будто бы никогда не думал об этом раньше, но вскоре уверенно отвечает: — У тебя. Хочу, чтобы это было в твоей комнате. Там я чувствую себя как дома. Хотя, это, наверное, не из-за комнаты, а из-за тебя... — Сал выдыхает и вновь вдыхает запах Ларри, зарывшись в футболку. В голове снова приятно пустеет, и он прикрывает глаза. — Сал... — тихо выдыхает Джонсон на грани стона, и парень понимает, что сейчас они на одном уровне удовольствия, чистого кайфа, когда оба могут позволить себе расслабиться, отключить разум и просто быть обычными влюблёнными, потерявшими голову от своих чувств. Ларри тихо постанывает, еле уловимо, но так чувственно, и Фишер почти прижимает рацию к уху, чтобы не пропустить ни одного столь сладкого вздоха; его вновь выгибает от возбуждения, а по голове бегут мурашки, уносясь к позвоночнику, а от него — к конечностям. — Ларри, скажи что-нибудь ещё, пожалуйста... — умоляет он, чувствуя что уже близок, и для кульминации ему нужно совсем немного, ведь уровень возбуждения уже давно на пределе. Стоны Джонсона, конечно, потрясающие, но услышать что-нибудь грязное, пошлое от него — ещё горячее, и он не может отказать себе в этой маленькой прихоти. Ларри слышит лёгкое отчаяние в его голосе, и полностью понимает парня, — он и сам очень близок к разрядке. Мышцы живота уже напряжены, член ноет от длительного возбуждения, а кровь пульсирует в висках, но он концентрирует внимание не на этом, а лишь на Салли и его просьбе. — Представь, что я сейчас рядом. — вкрадчиво шепчет он, выдыхая и размеренно лаская себя, тоже отдаваясь во власть озвучиваемых им фантазий. — Я сзади, нависаю над тобой, придерживаю за бёдра и притираюсь к твоей заднице... Целую тебя между лопаток и начинаю входить, медленно, аккуратно... — Ларри, бля, Ларри... — прерывисто стонет Сал, уткнувшись в подушку. Его голос выше обычного на пару тонов, через рацию слышны копошения и резкие хлюпанья, несвязные слова; Джонсон вздрагивает, и ему кажется, что что-то внутри точно перевернулось, а может и вовсе взорвалось. Он сглатывает, зрачки расширяются, рука двигается быстрее, мысли ускользают, но он упёрто продолжает говорить всё, что приходит в голову. — Я, нахуй, душу продам, если ты будешь так стонать моё имя... — он сглатывает и решает ответить ему тем же приёмом, которым Фишер успешно убивал его самоконтроль. — Салли... — стонет он прямо в устройство и тут же слышит в ответ странный звук, одновременно похожий и на скулёж, и на бульканье, и на задушенный вскрик, и понимает: он, наконец, кончил. Ларри, на всякий случай всё же снова закусив подушку, чтобы не застонать во весь голос, ускоряет движение ладони, представляет, как Салли сейчас отходит от оргазма, весь раскрасневшийся, растрёпанный, думающий о нём и его словах; зажмуривается и тоже изливается, воображая, что сейчас на его члене вместо руки — Сал. Он выдыхает, подрагивая от оргазма, и обессиленно распластывается на кровати, с чувством, что произошедшее слишком хорошо, чтобы быть правдой. Хочется закурить, но вставать нет сил. Джонсон почти засыпает с широкой глупой улыбкой на лице, изнемождённый, но, пролежав в таком анабиозе пару минут, всё-таки перебарывает себя и, слегка скривившись, тянется за салфетками, оттирая следы спермы. Он вновь тянется к рации и прислушивается. На том проводе слышно лишь вялое шуршание и сопение, лёгкое бормотание. Ларри знает, что Фишер ещё не заснул, поэтому, снова улыбнувшись, мягко говорит: — Жду не дождусь утра, Сал. И слышит в ответ уставший, уже засыпающий, но определённо довольный голос: — Я приду...