I know everything.

Если так подумать, то впервые они заговорили на новогодней школьной дискотеке, в десятом классе. Казалось бы, спортзал должен был вместить в себя простую солянку из двух классов. Администрация школы рассчитывала, что от общей суммы буйных подростков, насчитывающих в своем составе около сорока пяти человек, на дискотеку придет едва ли половина. Потом молодые люди полчаса покачаются под попсовую музыку, спокойно поболтают со сверстниками, а затем разбредутся кто куда. Никаких закусок, никакого алкоголя. Два учителя-дежурных у спортзала. Именно так за всю историю обычной МБОУ СОШ проходили какие-либо школьные вечеринки. Уныло, скучно — сказал бы любой старшеклассник. Безопасно, здраво — сказал бы Федор, что и ходил на подобные мероприятия только из-за своих крайне настойчивых знакомых. — Хуета! — В сердцах крикнул Коля и вдарил кулаками по первой парте первого ряда, как только Гончаров закончил вялые пояснения к предстоящей вечеринке. Учебники и канцелярия подпрыгнули от силы удара. Отличница, окупировавшая эту парту еще десять лет назад, казалось, испустила дух. — А знаете что? — Вдруг весело, с икрами в глазах заулыбался Коля. Он задорно оглядел обступивших его одноклассников. Каким-то образом Гоголь притягивал внимание, как магнит. Даже та самая отличница с интересом приоткрыла рот, рассматривая Колю. Да что там, даже Федя, холодной статуей гордо и одиноко восседающий на привычной последней парте, — да, с раздражением! — но искоса наблюдал за мелькающей впереди белой макушкой, задумчиво шмыгая носом. И это при том, что Достоевский обычно упорно игнорирует всех вокруг. А тут, вот, даже взглянул. — Дайте мне неделю, я сам вам такую тусу забабахаю! И кирдык вашему ебучему унынию! Достоевский с тяжелым вздохом закрыл лицо ладонями, внутреннее сгорая от стыда со словарного запаса новенького. Да, кстати. Коля перевелся к ним в середине года, за полторы недели до Нового года. Свалился на головы, как снег в августе. И, никому ничего не объяснив, оглушил всех своим заразительным хохотом и харизмой. Спустя всего урок нашел себе товарищей. Те рассказали ему про вечеринку. Ну, а дальше вы знаете. В тот же день, сразу же после той самой перемены, Коля испарился. Федя поразился сначала беспечности Гоголя, а потом — своему небезразличию на этот счет. И, впрочем, сразу же забыл. Все мысли были только об экзаменах в следующем году. Откуда там взяться шумному новенькому? Тридцататого декабря всё должно было пройти по обыденному, привычному сценарию. Да вот только всё пошло наперекосяк, как только порог школы переступил веселый, что-то напевающий себе под нос Коля, одновременно резво щебечущий с сопровождаемыми его товарищами. У каждого за спиной было по рюкзаку, в которых задорно постукивали друг о друга бутылки с сомнительным содержимым. Федя был в культурном шоке, когда те самые, дежуршие у спортзала учительницы, добродушно хихикая, удалились куда-то прочь под громкие благодарности Коли. Каким образом Гоголю удалось уговорить двух сварливых старух, — физичку и химичку специально просили следить за подобного рода мероприятиями из-за крайне строгого, не дающего спуску, нрава — Достоевский даже не догадывался. Парни из "Б" класса откуда-то притащили стол. Присмотревшись повнимательнее к потертой скатерти и кривоватым дубовым ножкам, Федя догадался, что старшеклассники притащили стол из столовой этажом выше. Девчата, отвечающие за музыку, радостно захихикали и одновременно налетели на, едва устоявшего на ногах, все того же Колю, что секундой назад отдал им флешку. Пушкин с ещё несколькими одноклассниками предвкушающе накрывали стол, с особым довольством расставляя на него различного рода алкоголь, выпечку и салаты. Федя сидел в самом дальнем углу, на скамейке. В руках он сжимал потрепанную "Исповедь неполноценного человека" полюбившегося не так давно писателя. Однако перечитать произведение в относительно спокойной обстановке, как Достоевский и планировал, не получилось. Парень даже не открыл книгу. Всё отрешенно наблюдал за буйным, то и дело бегающим туда-сюда, новеньким. В этот раз пришло гораздо, гораздо больше людей. Мало того что явились все ученики двух десятых классов без исключения, так еще и половина привела с собой минимум одного человека. Биты безвкусной, но уже не попсовой и — Федя, закатив глаза, признавался — не такой отвратительной музыки, оглушали чувствительные уши. Толпа разгоряченных, от чего-то радостных тел постоянно двигалась и издавала то возбужденные возгласы, то просто пронзительный крики без надобности. И в без того душном помещении, в котором от всеобщего нахождения и напряжения стали потеть окна, какие-то индивидуумы додумались курить. Белесый дым с фруктовым запахом тут же смешивался с дымом от терпких сигарет, в причудливом танце переплетаясь и уходя вверх, под потолок. Вот и Достоевский, которому и до этого дышать было нечем — с его-то заложенным носом — ушел, не намереваясь более терпеть этот беспредел. Знакомые, чуть ли не на коленях умоляющие Федю пойти с ними на вечеринку — как это обычно и было — испарились в той самой толпе, забыв про приятеля. Достоевский никогда не понимал единого намерения знакомых сдружить его с ненавистным обществом, путем подобных сборищ. Он всегда соглашался на их условия только потому, что люди порой бывают ну слишком надоедливыми и прилипчивыми. А оставаться в пустом доме напару с вечно недовольной всем матерью или провести свободное время вне ее компании — выбор очевиден. Федор шел по коридору, и его шаги гулко разносились по всему первому этажу. За окном непроглядная тьма, разрезающая лишь редкими, слабыми и мигающими фонарями, но это не беда. Закажет такси. Осталось только дойти до гардероба и взять куртку. Достоевский щедро набирает в грудь воздуха и раздражённо выдыхает, плавно останавливаясь. Позади слышится торопливый, уже знакомый, топот. Догнавший его Гоголь едва вовремя затормозил, скрипнув потертой подошвой кед. Он устало схватился за плечо Федора и, чуть навалившись, пытался перевести сбившееся дыхание. Достоевский с презрением хмурит темные брови и скидывает его руку с себя, сразу же создавая дистанцию размеров в пару метров. — Ты куда? — Как ни в чем не бывало, совершенно обыденно спрашивает Коля, наконец выпрямляя спину. Его блондинистые, практически белые волосы, заплетенные в длинную косу, разлохматились. Появилось ненавязчивое желание дернуть за эту самую косу, да посильнее, чтобы ее обладатель болезненно зашипел. Глаза, завораживающие кого угодно, — но не Достоевского — своей гетерохромией, непонимающе и откровенно глупо хлопали ресницами. Коля, будто не мог спокойно постоять на месте хотя бы секунду, перекатывался с пятки на носок белых конверсов. От такого движения свободные серые джинсы, на карманах которых были яркими нитками вышиты разноцветные звезды, колыхались из стороны в сторону, будто от сильного ветра. Руки Гоголя беспокойно теребили рукава красной олимпийки. Детя. Или придурок. — Домой, — коротко ответил Федя, стараясь в это слово уместить весь холод, призывающий Колю отвалить. Достоевский развернулся и намеревался продолжить путь к гардеробной, дверь в которую была соблазняюще открытой. Всего десять шагов. — Да подожди, куда же ты? — Резко подался вперед Коля и, оббежав Федю, встал прямо перед ним и раскинул руки в стороны, мешая пройти. Гоголь почти жалобно стал уговаривать его. — Ну ты чего? Я так старался, организовывал это всё! Я не хочу, чтобы народ так быстро расходился! Останься еще хотя бы на чуть-чуть, пожалуйста...Э-э-э... Коля растерянно замолчал. Придурок даже не знал его имени. Федя усмехнулся. — Никто никуда и не расходится. — Резонно заметил он. — Только я. Причин оставаться и вправду не было. Достоевскому откровенно скучно, тошно и некомфортно. Он даже предпочел бы провести остаток вечера в одиночестве, бесцельно бродя по заснеженным улицам, нежели пытаться получать удовольствие в скоплении пьяных неадекватных малолеток. — Послушай! — Снова остановил его Коля, когда Федя попытался обойти его. — Послушай, я не хочу, чтобы ты уходил, потому что...М-м-м... Потому что... Гнев стал медленно закипать где-то внутри. Рассеянный взгляд карих, с розоватыми нотками в радужке, глаз стали постепенно затмеваться дымкой. Достоевский не понимал, что новенькому от него нужно. Он был уверен, что Гоголь был достаточно трезв, чтобы здраво излагать свои мысли, ведь от его ядерно-красной олимпийки, как минимум, не несло спиртом. Так в чем же проблема? Неужели у него настолько маленький словарный запас? Федя недовольно цыкнул и не постеснялся оттолкнуть Колю. Его посетило легкое разочарование, когда он понял, что вся приложенная сила в этом действии ушла в никуда. Гоголь издал забавный звук, схожий с кряканьем, и отстранился только из-за неожиданности и из-за того, что тычок пришелся ему в ребра. Коля куда лучше сложен, чем Федя. Если и разница в их росте была небольшой, то в массе — вполне существенной. Чего таить, за красной объемной олимпийской и выглядывающем из-под нее воротом футболки прекрасно видны рельефы мышц. В голове на секунду даже промелькнули предположения, каким именно спортом занимается Коля для таких широких плеч и крепкого на ощупь торса, однако Достоевский поспешил сосредоточиться на другом. По полу гардеробной гулял приятный холодок, а в воздухе тянулся едкий запах. Недавно здесь перекрашивали стены. Федя не очень-то понимал нужды в таком внезапном обновлении, однако ничего против не имел. — Подожди, Котик! ... Что блять. Гнетущая тишина повисает между двумя парнями, стоящими друг от друга на расстоянии вытянутой руки. Даже музыка из спортзала, доходящая до гардероба обрывистым эхом, не может спасти от чувства острой неловкости. Федя медленно моргает, обрабатывая информацию. Коля, поняв по чужой реакции, какую хрень сморозил, пристыженно молчит. Достоевский оборачивается и скрещивает руки на груди. Не то чтобы какие-то слова, а уж тем более, миленькие прозвища, могут серьёзно задеть его, но Федору вдруг стало интересно. Коля, застывший и словно уменьшившийся в несколько раз, криво улыбнулся и пожал плечом. — Значит, имени моего не знаешь, а Котиком зовешь? — Насмешливо фыркает Федя. — Потому что... Ты не сказал мне своего имени?.. — Скорее задавая вопрос, чем утверждая, неуверенно хохотнул Гоголь. Придурок начинает теребить рукав олимпийки, а Достоевский не спешит отвечать, подольше сохраняя молчание и наслаждаясь сконфуженностью собеседника. Но в конце концов щадит и оставляет без внимания, продолжая путь к заветной курточке. Коля, к слову, движется за ним. — У тебя кофточка прикольная, — Довольно мурчит он. — Чёрная такая, с горлом. Мне нравится. — Спасибо, я не слепой. Таким образом они оба натягивают на себя пуховики и движутся к выходу. Гоголь прилипает к нему, как банный лист. И всё говорит-говорит-говорит, будто и не замечая открытых и очевидных намеков заткнуться и отстать. Достоевскому никогда не нравились навязчивые люди. Его мать становилась навязчивой, когда видела какого-нибудь симпатичного мужчину и пыталась напроситься с ним на свидание. Федя, будучи еще совсем маленьким, сравнивал таких людей, как мать, со слизкими и мерзкими жуками. Коля тоже не нравился. И тоже был для Феди слизким и мерзким жуком. С противным скрипом оттолкнув от себя массивную дверь, лицо обдало ледяным ветром, впивающимся в открытое лицо мелкими иголочками. Стоило бы прикрыть нежную кожу шарфом, а то ведь есть шанс подхватить обморожение, да вот только шарфа не было. Не было ни возможности, ни желания приобрести. Да и не считал Достоевский отсутствие шарфа такой уж проблемой, раз на то пошло. Теплые ботинки, шапка и куртка есть — и ладно, шарф необязателен. Всё равно он уже привык к извечному насморку и головной боли, что неприменно являлись его спутниками при любой простуде. — Тебе точно не холодно? — Удивленно спросил Коля, беспокойно вьющийся у него под рукой. Дверь оглушающе хлопнула, отрезая двух парней от одного мира и представляя им другой — заснеженный и неразговорчивый. На фоне темно-синего, почти черного неба красиво кружились крохотные снежинки и собирались вместе в хлопья, а потом опадали на землю и наращивали новый слой снега на сугробах. Кривые фонари-отшельники грубым, рассеивающим мглу лучом желтого света врезались в тропинки. Гигантские панельки, походившие на муравейники, разнообразились случайными вкраплениями такого же желтого света в некоторых окнах. Хотя кое-где были и исключения — в ровных квадратиках мелькали разноцветные лампочки гирлянд. Новый год же скоро. Федя сделал шаг и в одно мгновение успел проклясть сразу весь мир. Подошва ботинок заскользила по каменной поверхности крыльца. Ухватиться было не за что, так что Достоевский, широко распахнув в испуге глаза и побелевший даже сильнее, чем обычно, полетел вниз мертвым грузом. Он уже приготовился встречать жесткую поверхность своей спиной, на которой, непременно, расцвели бы лиловые гематомы после такого выкрутаса. Но его лопатки встречались только с теми самыми крепкими плечами, о коих он задумывался всего пару минут назад. Резво подскочивший ему на встречу не менее испуганный Коля успевает схватить одноклассника за бока и предотвратить падение. Сердце, забившееся в груди, как птица в клетке, готово остановиться и выскочить. Федя напряженно выдыхает сквозь зубы и выравнивается. Только он хотел отпихнуть от себя Колю, как тот сам предусмотрительно отступил от него на несколько шагов в сторону. Еще и убрал руки в карманы. Запомнил, что Федя такстильность не жалует. — Ты как, Птичка? — Облегченно выдохнув, интересуется Гоголь. — В норме? Федя хмыкнул и покачал головой. Нет, пора прекратить этот парад странных прозвищ, а то скоро его окресят целым зоопарком. — Меня зовут Федор. Достоевский Федор Михайлович. Коля тихо смеется, отчего из его рта вылетают густые клубы пара. — Отлично, Федор Михайлович. Позвольте тогда и мне представиться! — Гоголь весело подмигивает и прогибается в спине, совсем по-шутовски протягивая ему руку. Пушистая белая челка падает на глаза. — Гоголь Николай Васильевич к вашим услугам и... — Он приподнял голову и кокетливо сощурился, весь будто сразу заискрившсь. —... Он всегда готов поймать Вас. Клоун. Натуральный клоун. Федя косится на все те же белые кеды на ногах Коли. То ли тот не захотел переобуваться, то ли у него не было обуви. Кто кого поймал бы, повези Гоголю чуть меньше. Хотя, зная собственный характер, Достоевский с уверенностью может сказать, что никого ловить он даже не пытался бы. Федя ничего не отвечает. Спускается по скользким ступенькам крыльца (уже аккуратнее) и сует руки в карманы, в надежде поскорее отогреть занемевшие пальцы. Он всегда быстро мерз и практически не выносил холод, отчего зиму и не любил. Зимой всегда тяжелее. Зимой приходится ночевать дома и замыкаться в комнате на хлипкий шпингалет, обреченно выслушивая стоны матери и ее нового собутыльника за стенкой. Зимой приходится меньше есть и больше спать, потому что из-за непереносимости мороза Федя не мог долго раздавать листовки или расклеивать объявления и, соответственно, не мог получать деньги (приходилось искать альтернативы, одной из которых стала продажа домашнего задания или прорешанных для тех самых знакомых контрольных). Зимой приходится носить в кармане нож, потому что разгуливать в потемках в районе, в котором Федя жил, — небезопасно. Зимой всегда тяжелее. Погрузившись в мрачные мысли, Федя шел по асфальту и шмыгал носом. Очнулся лишь тогда, когда стал слышать странные звуки. — Ты глупый? — Глянув на Колю, негромко спрашивает он. Коля, впрочем, ни чуть не разделяющий его настроя, как счастливый песик высунул язык и с мычанием ловил снежинки. У него получалось. — Я интересный, — прикрыв рот, с умным видом говорит он. И тут же меняет тему. — Мне, кстати, тоже в эту сторону! Пойдем вместе? Провожу тебя! Достоевский скептически вскинул брови : — Мы уже идем вместе. Заткнись, пожалуйста, раз увязался за мной. И Гоголь правда затыкается. Ни чуть не огорченный грубостью, он возвращается к ловле ртом снежинок, будто потеряв к Достоевскому интерес. Заворачивая за угол дома, они дошли до неплохого, вполне уютного двора с новенькой детской площадкой, разукрашенной во все цвета радуги, ровными дорожками и чистыми подъездами, над каждым из которых висело по лампочке. Теперь Федор думал о Коле, а точнее — зачем тот за ним поперся. Он же, вроде как, главная звезда новогодней вечеринки, заводила и любимчик. Как ни посмотри, а причин ходить хвостиком за незнакомым одноклассником нет. Достоевского начинают терзать некоторые опасения. Естественно он понимает, что не прирежет его сейчас Гоголь, не изобьет и не обворует. Нет причин. Но паранойя, годами навязанная Феде неблагополучной обстановкой дома, призывала поскорее сбежать от одноклассника. Призывала бежать и не оглядываться. Пробуждала в нем страх. Но Федя поступил гуманнее. Он никогда не позволял себе показать окружающим хоть какие-то эмоции, кроме раздражения и сарказма. Достоевский непринуждённо подходит к одному из подъездов и останавливается у двери. Лампочка, слишком яркая, жжет непривыкшие к такому свету глаза. Но Федя терпит и натянуто-вежливо улыбается : — Спасибо, что проводил. — Выходит слишком слащаво. Да и ладно. — До квартиры дойду сам. Коля с нечитаемым лицом стоит перед ним с убранными в карманы руками. — Мгм, во-о-от как. — Странно протягивает он. — Ну заходи. Иди до квартиры. Федя не может зайти. Он не живёт здесь, у него нет ключей от подъезда и, тем более, от квартиры. Он всего лишь хочет, чтобы Коля скорее отстал от него. Федя хмурится. Коля ждет. Ждет еще долгую, напряженную минуту. Он не кривляется, не смеется и не лыбиться. Он молчит и неподвижно ждет, пока Федя откроет подъездную дверь и проскочит внутрь. Но этого не происходит. Федя чувствует, как ему хочется заерзать под этим пристальным взглядом, хочется первым нарушить резкую тишину. Чувствует себя ужом на сковородке. И каким образом у Коли получается так искусно крутить и вертеть его эмоциями, ничего при этом не делая? В конце концов Гоголь мягко усмехается и качает головой. Он подходит ближе к разом вздрогнувшему и отшатнувшемуся Достоевскому, недолго шарится в карманах, параллельно спрашивая : — Знаешь почему ты не можешь жить именно здесь? — Перестает шебуршать. Тянется подъездным ключиком к домофону. Слышится гостеприимный короткий звон. Коля распахивает дверь и перед тем, как шагнуть, сам же весело отвечает на свой вопрос. — Потому что здесь живу я! Хлопок заставляет Федю зажмуриться и сжать кулаки от нахлынувшего на него потока ветра. Он медленно раскрывает веки и со вздохом опускает плечи. В этот раз он признает свое поражение. *** Новый год отметил отвратительно. А точнее, не отметил вообще. — Убирайся вон, сученыш! В спину летят оскорбления, срывающиеся то в пьяном бубнеже, то в женском крике, какой бывает в тех самых фильмах ужасов. Федя и сам рад на находится в одной квартире с пьяной матерью, ее смутно знакомой подружки-наркоманки и парочки неадекватных "кавалеров". Сам же добровольно ушел в ту ночь греться в соседний подъезд, в который кто-то очень добрый (или очень забывчатый) не закрыл дверь. Все зимние каникулы прошли примерно также. Так что сейчас Федя сидел перед пустым листком и точно такими же пустыми глазами старался выжечь дыру в размашистых надписях "Десятое января" и "Мои зимние каникулы". Достоевский абсолютно не понимал смысла этого сочинения. Они не в пятом классе, чтобы писать рассказики о том, как классно погуляли с друзьями на выходных, а потом целыми днями играли в компьютер. Федор вообще, будь его воля, разорвал бы свою тетрадь и выбросил в окно. Их добрая и до жути наивная, бесящая и тупая — по скромному мнению Достоевского — учительница по русскому считала совсем иначе. Федя готов был биться головой о парту, когда эта лицемерная женщина вела у них уроки. Светлана Павловна стала преподавать им два месяца назад, потому что прошлая их руссичка по несчастному стечению обстоятельств сломала ногу. Теперь несчастные стечения обстоятельств были у Федора, который, казалось, единственный из класса недолюбливал Светлану Павловну. Почему-то все остальные находили ее душкой. Кабинет русского и литературы наполняли сосредоточенные мычания, вдохи и шорох ручек. На кого не посмотри — все увлечены, все заняты! Светланка, что с легкой улыбкой вглядывалась в широкий учебник литературы и изредка поправляла свои огромные очки с круглой оправой, тоже была занята. Федор стрелял в нее едкими взглядами и неуважительно морщил нос. Даже со своей последней парты он прекрасно видел, как в ее уродливых очках отражается экран телефона с какой-то онлайн игрой про ферму. Спасибо хоть, что в открытую не сидит. Никто и не обращает внимания, когда Коля внезапно пересаживается к Феде со своей соседней последней парты. Тот сделал это настолько бесшумно и быстро, что на заметил бы и сам Федя, не увидь он это. Гоголь ходил на уроки, в основном, с одной тетрадью для всех предметов и захудалой полупустой ручкой. Нагло перетаскивая свои пожитки за чужую парту, он так же не создал лишнего шума. Коля пристроился рядом, будто так и надо — с улыбкой до ушей и шелестящим шепотом. О последней их встрече не упоминал. — Капец она дура! — Громко шепнул Гоголь, удобнее разваливаясь на парте так, чтобы и отдыхать и видеть Достоевского. — Спрятала свою ферму ебаную и думает, что не видно. Федя уже даже не удивляется. И не раздражается. Почти. Но и это крохотное раздражение уходит на второй план, когда немного пригнувшись навстречу, он все же поддержал разговор. Только потому что неожиданно нашел единомышленника и хочет выведать о его позиции побольше. — Заметил из-за блеска в очках? — Не, у меня зрение не особо, тем более с последней парты. — Пожал плечами Коля. — Заметил, что она давно страницы не перелистывает. Что-то похожее на одобрение фантомной волной всплеснулось у Феди за ребрами, и он позволил себе короткую усмешку. — Еще и задала такую тупую тему, — продолжал тихо негодовать Коля. — Ее будто волнует, кто и под каким забором с похмельем валялся... Гоголь со скрипом повернул свой стул к Достоевскому, по-манерному вычурно уселся в него и схватил свою тетрадку, явно пародируя Светлану Павловну. Он вытянул губы в трубочку и сильно прищурил глаза, как иногда ни с того ни с сего делала женщина. Синхронно с ней Коля поправил кофту на плечах : у Светланки была шаль, а у него — чёрная худи. А как же похоже у него получилось повторить ее коронный скрипучий смех... Федя никогда не смеялся с кривляний. Снисходительно цыкал, когда мальчишки со двора коверкали подружек. Неодобрительно закатывал глаза, когда кривлялись его ровесники. Но в этот раз то ли на него так повлияла усталость, то ли недосып — он весело фыркнул и улыбнулся. Заметив, как просиял от его реакции Коля, Федя быстро отвернулся. Все в классе сдали объемные сочинения. Кроме Коли и Феди. Они ушли из кабинета самыми первыми, проигнорировав натянутую дружелюбную улыбку Светланы Павловны и ее быстрое "До свидания, мальчики!". *** Удивительно, как просто и легко Гоголь завоевал место рядом с Достоевским. Он подсаживался к нему на всех уроках, вежливо отказываясь от предложения одноклассников сесть с ними. Он продолжал пытаться рассмешить и заполучить расположение Феди, прямо-таки из кожи вон лез. Их одноклассники, которым очень полюбился Коля, странно посматривали на них, перешептывались и пускали слухи. Некоторые подростки многозначительно хмыкали и с уважением кивали головой. А кто-то тихо негодовал, потому что харизматичный красавчик класса совсем не обращает внимания ни на кого, кроме Достоевского. Последними, в основном, были девушки. Коле на все это было глубоко плевать. Он отмахивался от чужого мнения с завидной непринужденностью и улыбкой на губах. Федя думал, что это связано с тем, что тот просто привык игнорировать неодобрение людей из-за собственной странности. Наверняка помимо симпатии Гоголь неоднократно получал угрозы набить ему морду или издевательства по поводу внешности : все же его светлая коса и гетерохромия — это не то, что встретишь на улице в серой массе общества. Одно оставалось неизменным — Коля не оставлял равнодушным никого. Все хотели поглазеть на него, подумать о нем, поговорить с ним. И никто в последнее время не получал от него отдачи : Гоголь крутился только перед Достоевским. Кстати, с Достоевским была отнюдь другая история. Когда в разговоре приходилось обсуждать Достоевского, голоса или замолкали или понижались на пару тонов. И обязательно наполнялись возмущением, неодобрением, пренебрежением или вовсе — страхом. Угрюмый одноклассник совсем ни с кем не общался, а если и общался, то вынужденно и недолго. Кто-то шутил, что будь у них в школьной программе предмет "коммуникация" — это был бы единственный предмет, по которому Достоевский получал бы "неуд". Во всех остальных науках Федор не то что преуспевал — многие думали, что тот знает аж больше учителей. Но Федя в основном молчал на уроках, показывая свои знания только на контрольных или проверочных. По ОГЭ в прошлом году, на которое Достоевский взял литературу и общество, ему поставили твердые "пятерки". С русским и математикой ситуация была та же. И заглаза Федора называли психом. Вернее, кто как называл : кому-то по вкусу было звать психом, кому-то — психопатом. Кто-то придерживался неопределенных выражений, вроде "дрыщ" или "заучка". Но было одно прозвище, по которому Достоевского узнавали все и везде — Демон. Когда ещё на новогодней вечеринке пару сплетников просвятили Колю в такой вот лор их класса, он отреагировал весьма неопределённо, не высказывая свое полное мнение. Было непонятно : сохраняет Гоголь нейтралитет, негативно относится к Достоевскому или же проявляет к тому благосклонность. — Десятые классы, прошу минуточку внимания! От сорока человек в актовом зале было довольно душно. На руку этому сыграло и довольно жаркое начало февраля. Пару слабеньких девочек из "А" класса чуть не упали в обморок, поэтому заботливые парни из "Б" открыли окна. Федя скучающе сидел в сторонке от всех и понимал, что толку от раскрытых окон для этих девочек не было. Их причина слабости заключалась лишь в том, что те совсем плохо питаются, стараясь сбросить пару лишних килограмм в погоне за "идеальным весом". Достоевский понял это по выпадающим волосам, что девушки оплакивали в составе подружек на переменах недалеко от его парты; по темным кругам под глазами, что те пытались замазывать тоналкой; и вечному беспричинному истощению. Федя уже не удивлялся тому, как такие мелочи никто не замечает — даже близкие люди девушек! — и спокойно списывают очевидные "крики о помощи" на духоту в помещении. ... Никто не замечает, кроме, конечно же, Коли. Он всего на секунду поймал взгляд Феди, сразу понял, о чем тот думает, и задумчиво кивнул ему головой. Наблюдательный. — В честь пятидесятилетия нашей прекрасной школы... — Воодушевленно говорила завуч, стоя на невысокой сцене зала. —... вы, как старшие, представите на празднике небольшую комедийную постановку! Актовый зал зашумел протестующими стонами, восторженными восклицаниями и обреченными вздохами. По рядам прошлись тихие переговоры и возбуждённое бормотание. У Феди заболела голова. Коля засмеялся. — А че это мы, как "старшие"? — Вдруг запротестовал Пушкин. — Есть одиннадцатые классы! — Одиннадцатые классы должны сосредоточиться на экзаменах, Саша. — Строго осадила его завуч, скрестив руки на груди. — О, о! А можно вопрос! — По-ученически преувеличенно вытянул руку Гоголь, подперев ту другой рукой. — Кто именно будет участвовать в постановке? Не все ж сорок человек, Наталья Александровна? Конечно не все! Эту необычную привычку самому же отвечать на свой вопрос Достоевский заметил еще давно. Для других эта особенность была той из немногих черт, которые раздражали и отталкивали от Коли. Однако самого Федю это не очень-то смущало, уже с горем пополам привык к светлой косичке под боком. Он считал, что задумываться о том, какая из всех частей характера Гоголя бесит его больше всего — бессмысленно. Он бесит целиком и полностью, пусть уже и не так сильно, как в конце декабря. — Будут участвовать все, кто захочет, — умиленно склонила голову набок Наталья. Она была одной из тех, кому странности Коли наоборот нравилось. — Но обязательно останутся те, кого я сейчас назову! — С нажимом сказала она, когда больше половины подростков живо закопошились в сторону выхода. Федя не сдвинулся с места. Он предсказал такой вариант развития событий и примерно мог сказать, кто останется для участия. Карие глаза меланхолично пробежались по присутствующим, которых Достоевский пусть и знал только по имени и фамилии, но мог кое-что сказать о их личности и отношениях с завучем по некоторым незначительным деталям. Владимир Маяковский. Остроумный шутник, вокруг которого постоянно собирается своеобразная "аудитория". Наталья точно возьмёт его в постановку, Вова сможет привлечь к себе внимание зрителей. Сергей Есенин. Озорной парнишка с интуитивной тягой к прекрасному. Его бы взять в более глубокую, драматичную постановку, раз на то пошло. Наталья относится к ученику с непонятным трепетом, так что она явно будет настаивать на его участии. Николай Гоголь. Естественно Наталья позовет и его, тут даже говорить нечего. Завуч зачитывала список имен, заранее напечатанный на чуть помятом листочке А4. С каждым произнесенным именем все догадки Федора сбывались. Он даже расслабился, прикрыл глаза и откинулся на спинку стула. Сейчас подождет немного, его отпустят, и он пойдёт домой... Сейчас... Осталось подождать чуть-чуть... — Достоевский Федор. Всего два слова способны заставить его подобраться и удивленно посмотреть на Наталью, что дочитывала последние имена. Коля, устроившийся у Феди под боком, довольно захихикал. — Это я ей посоветовал тебя добавить, — дернув за рукав, громко шепнул он. — Я не буду участвовать. — Отрезал Федя. Когда Гоголь успел посоветовать ей? Точно не сейчас, Достоевский услышал бы. Значит, посоветовал до встречи. Значит, знал про постановку заранее... Федя пристально смотрел Коле в глаза, мысленно пытаясь придушить его. А тот, будто ни в чем не виноват, невинно хлопал глазками. Несмотря на то, что они итак сидели в стороне от других учеников, Гоголь все равно настороженно глянул в их сторону и придвинулся ближе, заговорив еще тише, чем до этого. Его настрой сменился на серьёзный, а взбудораженные действия — щелчки, хлопки, постукивания — исчезли совсем. — Если будешь ходить на репетиции, то будешь проводить меньше времени на улице. — Федя затаил дыхание. Коля, пока никто не обращал на них внимания, склонился еще ближе и ноготком многозначительно подцепил высокий, но тонкий воротник рубашки Достоевского. Радужки двух разных глаз будто потемнели на пару тонов, а их зрачки немного расширились. — Меня злит твоя халатность по поводу здоровья. Если ты не начнешь носить шарф, я повяжу тебе свой, да так крепко, что начнешь хрипеть. Сердце забилось быстрее. — Тогда я просто буду сидеть дома. — Не показывая ошеломленности, прошипел Федя. И взгляд Коли стал таким, каким был тогда, у подъезда. — Не держи меня за дебила, пожалуйста, — уголок его губ дернулся вверх. — Тебе не захочется сидеть дома. Вот оно. Коля вовсе не был дураком. Он был притворщиком, способным нацепить любую маску. Способным скрывать очень, очень многое. И скрывающим. Федя не собирается подчиняться его чарам. Он собирается сдернуть эту обаятельную маску с его лица, с хрустом сломать на две части и взглянуть в лицо настоящему Коле, каким бы тот ни был. — Всем спасибо! Всем до свидания! Жду вас на первую репетицию! Одновременно они отскочили друг от друга. Все стали расходиться. *** Федя быстро пожалел, что не пришел к завучу в тот проклятый день и не потребовал исключить его из списка актеров. Не сделал он это только потому что решил дать зарождающемуся актерскому коллективу шанс (ну, а еще Достоевскому и вправду нужно было где-то убивать время по будням, желательно в тепле) Второсортные шутки и курьёзные школьные ситуации — всё... Более ничего в постановке не было. Натуральный стэндап. Цирк, в котором Федя — клоун с красным носом. Достоевский с кислой миной отсиживался за кулисами и сжимал в холодных пальцах листочек со своими репликами. Он запомнил их со второго раза, потому что в первый раз чуть не умер от стыда. Федя со вздохом прислушивался к говорящему на сцене Вове. За тонкой темно-зеленой тканью занавеса прекрасно слышались его тяжелые шаги и не менее тяжелые вздохи. Сережа, сидящий через один стул от Феди, успел задремать : его плечи плавно вздымались и опускались, а рот комично был приоткрыт. Еще пару актеров, занявших место прямо в актовом зале, оценивающе пялились на сцену с Вовой и вяло переговаривались между собой и потускневшей от общей тоски Натальей Александровной. Общую депрессивную картину дополняла пасмурная погода за окном и перегоревшая лампочка актового зала, из-за которой решили не включать основной желтоватый свет. Пока Маяковский сокрушенно распинался на сцене, даже не пытаясь разбавить пресные сценарные шутки хотя бы своими собственными, каждый из присутствующих был погружен в вязкую дремоту. Все думали о личных заморочках и никто не был по-настоящему заинтересован в постановке. Даже сникшая Наталья, что медленно понимала провальность своей идеи. Звенящая безмолвность обрушилась на головы. Маяковский замолчал и нахмурил брови, выжидая, пока к нему по сценарию выйдет второй актёр, бессовестно отсыпающийся за кулисами. — Есенин! — Буркнул Вова. В ответ послышался храп. Наталья с расстроенным вздохом разгладила складки на своей юбке и покачала головой. Одна из девушек постаралась приободрить коллектив своей улыбкой, но та вышла слишком уж кривой и неуверенной. Федя оставался безучастным зрителем. Он не испытывал разочарования, злости или испуга. Ему было все равно, провалиться постановка или нет. — Дорогие мои, — поднимаясь с насиженного места, прискорбно начала Наталья, обеспокоенно сложив руки на талии. Она с сожалением оглядела учеников. — Так ничего не получится. Понимаете ли, это же всё должно исходить от души!... Никто не откликнулся. Достоевский пожал плечами, Маяковский отвернулся. Есенин наконец проснулся, протяжно зевнув. — В общем, — откашлявшись, продолжила завуч. — Думаю, нам нужно придумать что-то другое... Вдруг дверь актового зала с грохотом распахивается, впуская в помещение легкий свежий ветерок. Коля, напевающий под нос какую-то песенку, слегка пританцовывая прошелся от конца зала к сцене, как по подиуму. Под удивленные взгляды он с широкой ухмылкой запрыгнул на платформу, да так, что Вове пришлось в недоумении отскочить в сторону, дабы Гоголь не задел его. Коля встал ровно посередине сцены, снова привлекая к себе внимание всех и каждого. — Доброго времени суток, господа и дамы! — Громко воскликнул он, с горящими глазами оглядев каждого актёра. Гоголь глубоко поклонился, отчего его коса на секунду подмела пол, резко выпрямился и с довольным видом по-лисьи сощурился. — Прошу прощения за мое приличное опоздание на первую репетицию, но я правда-правда был очень занят! Сейчас у вас даже есть шанс угадать чем же! Дава-а-айте, не стесняйтесь делать предположения! Наталья Александровна, Вы тоже в игре! С приходом Коли актовый зал будто оживился и стал на пару оттенков насыщеннее. Казалось, будто за окном даже вышло пару солнечных лучей. В руках Гоголь держал целую стопку разноцветных папок, щедро забитых свежими листками. — Ты просто прогуливал, — отмахнулся Вова. Был недоволен тем, что его согнали со сцены. — Эм... Ты забыл придти вовремя? — Предположила Наталья. — Не знаю даже, — отозвалась одна из девушек. Коля самодовольно хихикнул и показательно поднял стопку папок над головой. — Друзья, ну что вы! Я был занят печатаньем нашего нового сценария! Как только закончил — сразу прибежал к вам. Гоголь спрыгнул со сцены и стал подходить ко всем актерам по очереди, всучивая им по папке. Все, кто получил, сразу же открывали их и с интересом вчитывались в листки. Очередь дошла и до Федора, ему досталась фиолетовая папка. Не ожидая ничего стоящего, Достоевский неторопливо открыл ее. Пробегаясь глазами по напечатанному, с каждой новой сценой его брови позли вверх. — Вау! — Спустя какое-то время первой поделилась эмоциями Наталья Александровна. Она с восхищением глянула на ученика. — Коленька, но что это за произведение? Кто автор? — Кто автор? — Переспросил он. — Да неважно, кто автор... Дайте уже разбирать роли, м? — Придется набрать еще людей, всемером мы не справимся, — с легкой улыбкой подметил Сережа. — Придется немного сократить произведение, чтобы сильно не затягивать выступление... — У меня есть знакомая, которая может пошить нам костюмы!.. Помещение наполнилось обсуждением, в центре которого был Гоголь. Сейчас привычная бушующая и тревожная энергия, обыденно исходившая от него, сменилась на более трепетную, воодушевленную и скромную. Достоевский сидел в сторонке и задумчиво разглядывал его. На душе от чего-то стало так спокойно, что вечно чуть нахмуренные брови опустились, а складка меж ними разгладилась. Федя мягко усмехнулся и еще раз перечитал приклеенную на скотч надпись на корешке папки. "Ревизор". *** ... Судя по аплодирующей публике, наполнившей весь зал восхищенными свистами, выступление можно было считать успешным. Все актеры, коих за полтора месяца репетиций стало в разы больше, стояли на сцене и держались за руки, с горящими глазками бегая от одного зрителя к другому. Негласная благодарность теплым невидимым дымом обволакивала всех присутствующих, дарила довольные улыбки и приятное чувство счастья. Коля, разодетый в костюм Хлестакова, стоял в центре и тихо посмеивался. Он идеально отыграл характер им же написанного персонажа, приложив к этому образу кучу усилий. Другие справились не хуже : каждый вошел в роль и с вовлеченностью настоящего человека искусства предстал перед зрителями совершенно иной личностью, героем, написанным в сценарии. Достоевский стоял на самом краю сцены, держал за руку едва знакомого парня из параллельного класса, задумчиво смотрел на сияющего Гоголя и пытался разобраться с тем, что он о нем думает. Момент не самый подходящий : по-хорошему ему бы насладиться лучами славы, что он заполучил совместно с коллективом, да вот только сам Федя не считал, что сделал достаточно для этого. Достоевский сыграл настоящего ревизора, появившись в совсем небольшой сценке перед немой концовкой. По мнению самого Феди, его вклад был настолько мал, что совсем не имел смысла, так что и купаться во внимании публики он не считал правильным. Весь актерский состав еще раз поклонился и плавно ушел за кулисы, под все те же бурные аплодисменты. Как только подростки оказались вне зоны зрителя, они взволнованно и радостно завизжали, закричали и запрыгали. Эмоции били через край, каждому хотелось друг с другом поделиться. — Федь, ну ты и с важной мордой вышел! — Дружелюбно хлопнул его по плечу парень, чьего имени Достоевский никогда даже не пытался запомнить. От неожиданного жеста он отшатнулся больше, чем задумывалось. Быстро выпрямившись, Федя придал себе безразличный вид и обернулся на одноклассника. — Я чуть не расхохотался на месте, хорошо хоть, что сдержался! В душной коморке возле гардероба, великодушно одолженной им вахтершей и которую дружно теперь называли "гримеркой" зашумели чехлы от костюмов, зашуршали ткани вычурных блузок, и стала поскрипывать обувь. Девушки покинули помещение, дав парням возможность переодеться первыми, так как сами будут переодеваться явно дольше. Федор хотел поскорее снять с себя ревизорскую одежду и уйти. Он вежливо кивнул собеседнику и уже взял свою сумку, как его снова отвлекли : — А еще, кажется, кто-то ошибся на самой первой реплике в предпредпоследней сцене... Достоевский скрыл свое раздражение за упавшей на глаза длинной челкой. За проведенное вместе время абсолютно разные, на первый взгляд, подростки неплохо поладили друг с другом, считая теперь себя кентами и с Федором тоже. Его стали обступать. — Твоё появление и вправду было эффектным, даже лучше, чем на репетициях, Федь! Становилось душно. Голоса стали сливаться в один. — Ты так круто прошелся, с такой грацией... Достоевский с нескрываемым презрением и мелькнувшем во взгляде страхом оглядел хваливших его парней. Он сделал шаг назад, но уперся в стенку. Никто из группы не понимал и не видел его дерганных действий, бегающих глаз и поджатых белых губ. — Ой, Федька, у тебя какая-то нитка на рубашке, дай уберу... Чья-то широкая ладонь резко двинулась в его сторону, вызывая дрожь по всему телу и панику. На секунду показалось, что у этой ладони длинный красный маникюр и несколько мозолей. Несуществующий запах алкоголя жестким шлейфом ударил в забитый нос, вызывая новую волну испуга. Феде показалось, что рука тянется, чтобы вдруг впиться в его волосы, сгрести их в один безобразный клок и расцарапать чувствительную кожу головы своими красными ногтями. Показалось, что это рука матери. Достоевский действовал скорее рефлекторно, испуганно ударяя по руке парня. Тот в шоке отскочил от него, прижал ладонь к груди и с выражением посмотрел на Федю. Все разговоры стихли. — Ты че это? — Сначала негромко спросил тот парень. А потом нахмурился и повысил тон, делая его грубее и злее. — Ты нормальный вообще?! Достоевский плотно сжал челюсти и прикрыл веки. — Так-так-так, Миш, ты че кричишь? — Послышался голос Гоголя, видимо, только что прискокавшего на "самое интересное". — Что-то случилось, а? Федя не хотел ничего слвшать. Ему разом стало так плохо, что ноги чуть не подкосились, уронив бы его слабое тело на грязный пол. — Да Демон ударил его ни за что! — Возмущенно кто-то выкрикнул из парней. Достоевскому просто хочется тишины. — Но, я ему ваще ниче не хотел сделать! И, возможно, немного поспать. Коля, уже давно переодетый в излюбленную красную олимпийку и джинсы, стоял в самой гуще событий и нечитаемым взглядом обводил то одного, то другого говорившего. На его лице больше не было улыбки, а в позе снова чувствовалась нагруженность, тяжесть. С незаметным беспокойством Гоголь смотрел только на сжавшегося в углу Достоевского, так и одетого в белоснежную рубашку, что почти сливалась с цветом его кожи, и в темные брюки. Мундир тот успел таки снять и куда-то убрать, как и галстук. Что-то внутри Коли треснуло и пошло трещинами, заставив с сожалением сжать кулаки, чьи ногти тут же впились в кожу, принося легкую боль. Причиной этому стал жест, что отчего-то горячо восклицающие одноклассники не заметили. Федя уявзленно приобнимал себя руками, скрыв лицо от всех упавшими на лицо темными прядями. Гоголь еще не видел Достоевского таким подавленным за все время их знакомства. Вернее, не видел настолько подавленным. Федя всегда держался холодной неприступной стеной, цепляющей именно что своей загадочностью и недоступностью. То, каким загруженным тот казался теперь, вызывало острое желание лично заткнуть каждого говорившего и увести Достоевского подальше от этого шума. Впрочем, Гоголь так и поступает. — Господа, мне абсолютно поебать, — лаконично пожимает плечами Коля, ловя на себе взгляды замолчавших парней. — Миша, ты сам виноват в том, что Федя ударил тебя. Он бы никогда не поступил так без причины. — Алё, ты в себе вообще, Коль? — Недовольно, но уже не так громко, пыхтит Миша. — Ты же наш друг, почему ты не на нашу сторону встаёшь? — Потому что ведете вы себя, как бабы. — Резонно хмыкает Коля, высокомерно оглядывая всех присутствующих, кроме Феди. — Разнылись от одного тычка, смотреть противно. Не обращая более ни на кого внимания, Гоголь с лёгкостью зацепил Достоевского за рукав рубашки и повёл несопротивляющегося парня за собой, в сторону двери. — Ну и идите нахуй, пидоры! — В след кричит кто-то, кому Коля обязательно врежет чуть позже, после того, как позаботится о Феде. Не хлопает назло дверью тоже только из-за Феди. Не кричит оскорбления в ответ тоже из-за Феди. Какое-то время они молча идут по пустому школьному коридору : все сидят на уроках. Они все дальше от гардеробной и гримерки, но осторожная хватка на рукаве отрешенно шагающего рядом Достоевского не ослабевает. И Федя не спрашивает, зачем Коля привел его в мужской туалет на втором этаже. С началом весны в этом туалете сделали ремонт. Потрескавшуюся плитку на полу заменили новой, целой и светлой. Стены перекрасили, теперь вместо серо-синего оттенка их украшал кремово-бежевый. Здесь прибрались и отмыли почти все нелестные надписи на кабинках кабинок, а возле раковины наконец-то поставили жидкое мыло, чей яблочный запах нравился Коле. Но самое главное, почему Гоголь привел Достоевского именно сюда — тишина и широкий подоконник, на котором можно было здорово расположиться и открыть форточку. Тишина объяснялась тем, что пару кабинетов, расположенных недалеко от туалета, сейчас не использовались — оба принадлежали двум англичанкам, ушедшим в декрет. Поэтому во время уроков здесь не было слышно приглушенных лекций учителей, замечаний или шума учеников. Подоконник нравился Коле за то, что на нем могли полу-лечь сразу двое и вполне комфортно уместиться из-за его ширины. Сейчас, когда на улице немного потеплело, больше не страшно было заболеть, раскрывая на всю форточку. Свежий воздух, смешанный с ароматом почек и едва зеленеющей травой, стал заполнять помещение, когда Гоголь щёлкнул небольшим шпингалетом на окне. — Присядь сюда, подыши, — Подозвал его Коля. — Давай-давай, тебе нужно отдохнуть. Федя все же смирился с тем, что ему и вправду придется следовать чужим указаниям, чтобы скорее успокоиться. Иррациональная тревога все еще кусала его изнутри, пока он удобнее усаживался на подоконник и поджимал к себе колени. Гоголь расположился напротив него. — Вот, накинь, пожалуйста, — Попросил он, стянув с себя олимпийку и протянув ему. Достоевский принял, но надевать не стал. — Тебе что-нибудь нужно? Могу дать воды или даже сгонять в магазин через дорогу, но придётся подождать. Федя рассеянно сжимал и разжимал красную ткань в руках и молчал. Олимпийка смотрелась с ним до смешного странно : она совсем не вязалась с образом бесстрастного бледного парня с черными, как смоль, волосами; в этой старомодной рубашке и стеклянными карими глазами. Коля залюбовался им, пока ждал ответа. Все смотрел на него, всматривался в черты лица, в длинные пальцы и чуть отогнутый воротник, открывающий вид на изящную шею. Несмотря на общий болезненный вид, что особенно хорошо подчеркивался при свете от окна, завороженный Гоголь с затаенным дыханием неприменно ответил бы, спроси у него про внешний вид Достоевского : — Ангел. Федя стрельнул в него непонимающим взглядом. А Коля и не сразу понял, что сказал что-то вслух. Но когда понял, выкручиваться было поздно. — Я? Ангел? — С сомнением спросил его Достоевский. Он усмехнулся и качнул головой. — Надо же, даже в этом аспекте ты сумел поразить меня, Николай. Все называли Достоевского Демоном, когда тот переставал им нравиться. Гоголь называл Достоевского Ангелом, когда тот... Просто заставлял его сердце биться чуточку чаще. — Мфе, не называй меня так, — ухватившись за подброшенную тему, как за спасательный круг, отмахнулся Коля. — Николай, Николай... Официально слишком. Называй меня как-нибудь по-другому. Неожиданный поток ветра проник в туалет настойчивым толчком, вынуждая Федю все же накинуть на себя предложенную олимпийку. Но сначала он оценивающе оглядел Колю, что от порыва ветра даже не шевельнулся, хотя сидел в одной лишь футболке. Ну и ладно. — Например? — Выдохнул Достоевский, разглаживая на одежде складки. Олимпийка приятно отдавала ароматом нероли. — Ну, мама называет меня Никошей, — Пожав плечом, ответил Гоголь. — Никоша... — Федя фыркнул. — Интересно. — Ой, а я теперь тоже хочу тебе кличку придумать! — Заулыбался Коля. От той тихой истерики, накрывшей Достоевского пару минут назад, словно не осталось и следа. Федя и сам не заметил, как за разговором он оттаял и постепенно пришел в себя. Когда он понял это, он зацепился за одну деталь : Коля не жалел его, ни о чем не расспрашивал и не злился не него. Только выразил заботу и отвлек от мрачных мыслей. Будто почувствовал, что Достоевский не оценит его расспросов. Еще и осадил своих, вроде как, приятелей. Хотя по логике все должно было быть наоборот. — Я не собака, чтоб мне клички придумывать, — Сонно склонив голову набок, поправил Федя. — Прозвище. Уменьшительно-ласкательная или иная форма имени — это прозвище. — Ха, ну прозвище так прозвище. Дай-ка подумать... — Гоголь забавно надул щеки и постучал пальцем по подбородку. — Федька, Феденька, Федуся... Пф, Федуся-бабуся... Феня... Хм... Достоевский успел задремать, когда Гоголя вдруг осенило. Тот подпрыгнул на месте и хлопнул в ладоши, привлекая внимание Феди. — Фенька! Достоевский цыкнул и закатил глаза, но только для вида : настоящего раздражения он в компании Гоголя больше не испытывал. — И это самое умное, что ты смог придумать? — Ну Фе-е-енька... — Обиженно протянул Коля и отвернулся. — Ты вообще уже готовый вариант взял. — Ладно-ладно, это правда. Хорошо, — Федя хмыкнул, возвращая собеседнику его же манеру речи. — Фенька так Фенька. Гоголь хихикнул и подмигнул ему : — Ну всё, теперь мы с тобой точно лучшие подружки. Будем обсуждать мальчиков и устраивать ночёвки? Или, может, будем красить друг другу ногти или... Ой, стой-стой-стой! А может мы... Достоевский с легкой улыбкой слушал всю сбивчивую, нескончаемую речь Гоголя. Тот активно жестикулировал руками, что-то долго рассказывал-рассказывал-рассказывал. А Федя кивал головой, посильнее кутался в олимпийку и вдыхал свежий воздух с улицы, смешивающийся с ароматом нероли. Извечный насморк ни сколько не мешал ему не потому что был слабым, а потому... Что его попросту не было. В феврале Гоголь-таки повязал на него свой шарф. А когда Достоевский попытался вернуть, уперто отказался принимать. Кто они друг другу? Ответ очевиден и для одного и для другого. Поэтому сам вопрос никто и не задает. У Феди никогда не было друзей. Но сегодня появился один друг — первый и единственный, кто смог подобраться к нему, громкий и наглый. Но от того не менее чуткий и заботливый, внимательный и понимающий. За сломанной маской скрывается ранимый и умный человек, в лицо которому Федя все же взглянул. — Кстати... — Вдруг прервался Коля. — Фень, я же знаю, что ты знаешь. — Что ты знаешь, что я знаю? — С хитрой ухмылкой и закрытыми глазами спросил Федя. — Что я знаю, что ты знаешь, что я знаю... Ай, всё короче, — Будто разгоняя тучи на головой, замахал рукой Гоголь. — Ты знаешь, что "Ревизора" написал я. — Ну вот теперь знаю. — Будничным тоном отозвался Достоевский, открывая глаза. — А раньше лишь догадывался. С поверженным стоном Коля уронил голову на свои колени, понимая, что только сам себя и сдал. Федя по-лисьи прищурился, с удовольствием наблюдая за невсерьез корящим себя другом. *** Апрель беспощадно мучил десятиклассников извечными контрольными и проверочными работами. Подростки страдальчески вздыхали каждый раз, когда слышали что-то хоть отдаленно похожее на "постаем двойные листочки" от учителей, а также излюбленное "сдаем телефоны". Достоевскому бояться-то было нечего. Он прекрасно разбирался во всех предметах без исключений и мог написать любой тест на отличную оценку, толком и не готовясь. Заканчивать очередную четверть он мог с чистой совестью. Ровный ряд "пятерок" не портил даже урок физкультуры — по нему у Феди освобождение, ввиду плохого здоровья. Кабинет физики буквально излучал ауру отчаяния. Далеко не все в десятом "А" могли похвастаться богатыми знаниями по этому предмету. В этих обшарпанных голубых стенах кабинета каждый выкручивался как мог : запасной телефон, шпаргалки, натыренные у параллели ответы... Стойкий шепот и записки не переставали прыгать от парты к парте. Анастасия Геннадьевна уже порядком устала делать замечания и выставлять "двойки" за каждого пойманного неуча. — Фенька... Достоевский даже не открыл глаз. Всё мирно посапывал на своей последней парте, подперев щеку ладонью. Сегодня ночью он спал куда хуже — к привычным орам матери подключились говорливые соседи за стенкой. Так что в течении дня он невольно засыпал где только получится, так как держаться бодрячком не выходило совершенно. Да, было неудобно, — удобного места пока так и не удавалось найти в стенах школы — но что поделать? — Ну Фень... Тихие просьбы Гоголя граничили с настоящей мольбой. Федя продолжал дремать, совершенно не откликаясь на свое прозвище. Тогда, чтобы привлечь его внимание, Коля ткнул его в щеку, сразу быстро оддернув руку. Достоевский подскочил, как ошпаренный, но встретившись взглядом с Гоголем, успокоился. — Помоги пожалуйста, ради всего хорошего! — Сложив руки в просящем жесте, одними губами обратился к нему Коля. Федя искоса глянул на Анастасию Геннадьевну. Та что-то печатала на принтере и не смотрела в их сторону. — Списать не дам, у тебя другой вариант, — Отодвинул свой листочек Федя, когда заметил, как Коля заинтересованно поглядывает в его сторону. Предотвратив грустную реакцию друга, он пробормотал. — Давай сюда свою работу, посмотрим, что у тебя там... Коля, что выглядел унылым и вялым с самого начала контрольной, прямо таки загорелся, вспыхнул, как новогодняя ёлка. Он счастливо разулыбался и потянулся к Феде для обнимашек, но вовремя себя осадил, остановившись на сжатых кулочках и хитром прищуре. Когда на контрольных Достоевский говорил ему "посмотрим, что у тебя там..." это всегда и во всех случаях со стопроцентной вероятностью означало то, что он все ему решит. Гоголь всегда старался работать самостоятельно, крайне редко прибегая к помощи, однако бывали и такие случаи, когда он был бессилен. И когда к нему, словно ангел с небес, спускался Федя со своим "посмотрим, что у тебя там..." Коля на полном серьёзе готов был его расцеловать. Как и ожидалось, спустя каких-то жалких пять минут, у двух парней с последней парты контрольные по физике были решены на твёрдую "пять". Довольный Гоголь чуть ли не мурлыкал, болтая ножками, а тихонечко улыбающийся Достоевский незаметно поглядывал на него, прикрывая зевки ладонью. Оставшиеся двадцать минут от урока нужно было на что-то убить. Конечно, наблюдать за пыхтящими одноклассниками — занятие веселое, однако быстро надоедающее. — А у меня на коленях спать было бы в разы комфортнее, — с тонкой ухмылкой подмечает Коля, когда Федя в очередной раз зевает. — Да иди ты, — отмахивается он. Вдруг ухмылка Гоголя стала чуточку шире. Он, внимательно и пристально следя за Анастасией Геннадьевной, медленно убрал руку под парту. Достоевский наблюдал за ним с легким интересом, уже заведомо зная, что тот вполне может вытворить любую херню, которая взбредёт ему в белобрысую головушку. Федя заглянул под парту через несколько секунд и с неподдельным удивлением увидел то, как Коля, сведя свои ноги вместе, обернулся к парте чуть боком и... Раскладывал игральные карты у себя на ляжках. — Давай в дурака, а? — С азартом шепнул ему Гоголь, тасуя колоду. Если их поймают, то конфликта точно не избежать. Разумеется, за обычные карты на уроке их не выгонят из школы, но к директору отправят точно. А там, скорее всего, позвонят родителям и нажалуются. Достоевский не хотел бы, чтобы его матери звонили. — Дурак здесь ты, — фыркнул Федя. Он, будто загипнотизированный, не отводил взгляда от перемешивающихся карт. Да и черту это всё, пусть жалуются кому хотят. — Раздавай. ... Итогом первой партии стала победа Достоевского. Итогом второй — тоже. Стоит ли рассказывать о третьей? — Да как ты это делаешь?! — Впечатлённый и взбешенный одновременно Гоголь, в четвертый раз тасовал карты. — У меня за все три игры суммарно два козыря было... Федору нравился вкус победы. Ему нравились надутые щеки Коли, его непонимающий и бегающий взгляд и слегка поддрагивающие руки. Тот явно не привык проигрывать кому-то и был в шоке, когда не смог сшуллерить. Конечно же Достоевский сразу заметил нечестные действия : подкинутые карты, когда они складывали "биту" ; спрятанные карты в левом рукаве рубашки ; взятие нужных карт со дна колоды... Всё это не скрылось от цепкий карих глаз. Федя хотел, правда хотел отключить голову и сыграть в удовольствие. Но заметив мухлеж, он решил проучить противника. — Всё просто, — любуясь потерянным видом друга, рассказывал Достоевский. Он мысленно заметил, что спать ему сейчас вовсе не хотелось. — Я вел учет каждой карты и составлял наиболее эффективные ходы. Гоголь застыл. Он медленно глянул на Федора и криво улыбнулся, поняв, что его раскусили и переиграли с самого начала. Коля хотел что-то сказать, но его перебил звонок с урока. Ученики перестали негодовать шепотом, переходя на полноценные расстроенные переговоры. Со всех сторон послышались скрипы стульев и шелесты листочков. Гоголь тоже собирался подняться со своего места и сдать работу, как вдруг на его плечи опустились две ладони, придерживая его на месте. Ухо опалило горячим дыханием, заставляя вздрогнуть и недоуменно захлопать ресницами. — Спасибо за игру, Никоша, мне понравилось. Сонный, с легкой хрипотцой голос показался Коле самой красивой на свете песней. И все было хорошо, пусть и необычно... Все было хорошо. Ровно до тех пор, пока одна из ладоней, будто в поощерительном жесте, не скользнула по спине, по лопаткам и позвоночнику, как по клавишам фортепиано, оставляя за собой пустоту. У Коли тут же сбилось дыхание, а слух стал улавливать только скачущий бешеный стук собственного сердца. Он широко раскрытыми глазами смотрел ровно в точку перед собой, пока его шея, уши и щеки стремительно наливались кровью. —...Гоголь... Гоголь... Гоголь!.. Анастасия Геннадьевна подняла бровь и скрестила руки на груди. Она встала над его стулом, ожидая, когда парень наконец придется в себя и соизволит сдать свой листочек. — А? — Осолевело отозвался Коля. Физичка покачала головой и прошла мимо его парты, попутно захватывая контрольную. — Шуруй давай, ты в классе один-единственный остался, — оповестила женщина, складывая свои принадлежности в сумку. — Давай-давай, поживее. Мне еще кабинет закрывать. Уже на выходе она все же приостановила Колю за плечо. — Я знаю, что всю контрольную решил тебе Достоевский. — Сразу в лоб выдала она. — Но аннулировать я ее тебе не буду, потому что Федя — порядочный молодой человек, единственный стремящийся к знаниям из всего вашего класса. И я поощеряю его заботу об окружающих. Тебе следует сказать ему "спасибо". Гоголь дежурно кивнул Анастасии Геннадьевне и скорее вылетел из помещения. Лавируя между кучей подростков в коридоре, Коля нервно тянул рукав своей рубашки и молча думал. Вывернув в сторону туалета с тем самым широким подоконником, Гоголь почувствовал себя капельку стабильнее. Как же хорошо, что в самом туалете по итоге никого не было. Оставшись средь светлых стен одним, Коля облегчённо выдохнул и, все еще красный и шокированный, кончиками пальцев огладил тоже место, что и Федя пару минут назад. — Спасибо... Федя? — Неуверенным эхом отразили его слова стены туалета. *** Май. Конец месяца, конец четвертой четверти, конец учебного года... Конец их дружбы. Как много всего происходит в мае. За целый месяц Коля, вроде как, разобрался в себе. Это было долго и...тяжело. Особенно тяжело было делать вид, будто ничего не произошло. После того, казалось бы, безобидного жеста, Гоголя словно переклинило. Непрошенные мысли в духе "а что если?" то и дело докучали ему. Коля больше не мог смотреть на темные растрёпанные волосы, кончиками прямых прядей ласкающими ровную линию челюсти Феди... Не мог смотреть на полуприкрытые карие глаза с отливом в розоватый, с толикой превосходства оглядывающие толпу людей, от которых Федя вечно держался в стороне... Не мог смотреть и на тонкие синие ниточки-вены, оплетающие плоть Феди под мраморной кожей... Коля не мог смотреть на Федю с тем же восхищением и благоговением, с каким смотрел раньше. Теперь Коля смотрел на Федю с затаенным дыханием и глубоким желанием прикоснуться к, наверняка, гладкой щеке... С желанием взять за холодную руку и поцеловать красноватые костяшки пальцев... Огладить узкие плечи и ключицы, поглубже вдохнуть горьковатый запах кофе от его черной водолазки, протолкнуть этот аромат поглубже в свои легкие и навсегда оставить там... Гоголь заприметил Достоевского еще в свой первый школьный день в новом классе. Федя отличался от всех. Он был особенным. Необычным. Непосредственным. Колю тянуло к нему. Это и было той простой причиной, по которой он уже полгода не может отстать от него. Федя его будто приворожил, утянул за собой и не оставил и шанса взглянуть в чью-то сторону. И Коля не был против. Он шел за ним, оставался верной тенью, чей интерес к нему крепчал с каждым днем. Когда Гоголь понял, как много у них общего, он ощутил что-то необычное... Что-то незнакомое, но очень нужное. И после этого он не собирался так просто отступать. Сейчас тоже не собирается. — Фень, можем говорить? — Волнуясь, окликает его Коля. Наполненный школьный двор разрывался от голосов школьников, возвращающихся домой с занятий. Тут и там сновались группки подростков : по двое, по трое... Были и больше. Были и одиночки. Но все мешали. Разговаривать здесь — не вариант. — Мы уже говорим, — делая вид, будто не понимает о чем идет речь, улыбался Федя. Шорох зеленой листвы ближних деревьев, скрип колес проезжающих мимо школьного забора велосипедов, предупреждающий звук светофора где-то вдалеке. Знойный май по праву вступил в свои права, наполнял улицы жизнью и преследующим всюду запахом зелени. Гоголь уже знал, куда можно отвести Достоевского для полноценного разговора. — Нет, правда, нужно поговорить... — Коля мгновенно заткнулся, когда тонкие пальцы Феди подцепили край воротника его белой рубашки и будничным днижением расправили. —... Наедине. С того самого урока физики Достоевский стал крайне тактильным. Гоголь каждый раз впадал в ступор, когда его друг ненавязчиво проводил ладонью по его руке, сжимал ткань олимпийки на груди или вовсе — поправлял его косу. Один раз даже вызвался заплести его волосы, когда те разлохматились после урока физкультуры. Коля, пусть и смущался, отчего-то тихо радовался по этому поводу. Сам же, до жути боясь принести Феде неудобства, никогда первым к нему не лез, хотя очень хотел. — Тогда вперед, пошли, — Фыркнул Достоевский и вдруг переплел их пальцы, совсем не беспокоясь о косых взглядах вокруг. — Веди. И Гоголь увел, ничего не сказав в ответ на жест. Никто никогда не сидел в широкой, старенькой беседке с поскрипывающими скамейками. О ней, построенной на заднем школьном дворе лет сорок назад, все будто дружно в один момент забыли. Гоголь не знал, почему, ведь беседка выглядела вполне уютной и красивой : крыша из темно-синей черепицы ровным шестиугольником накрывала конструкцию из темного елового дерева, что на уровне глаз переплеталось витиеватой решеткой, а далее надежными стенками уходило в деревянный пол. Вокруг беседки — ввиду того, что за ней давно никто не ухаживал — разрослись кусты кизильника, своими зелеными веточками проникающие меж решеток беседки, будто обнимая ту. Два парня зашли внутрь и встали друг на против друга. Гоголь нервно трепал рукав своего рубашки и собирался с мыслями. Достоевский с каким-то одному понятным ему предвкушением неотрывно смотрел на Гоголя и ничего не говорил. Коля, наконец выдохнув, выпалил : — Ты мне нравишься. Не как друг. — Я знаю. — Спокойно ответил Федя. Гоголь в шоке поднял на него голову и неверяще запхлопал глазами. Достоевский, улыбающийся только уголками губ, в подтверждении кивнул. — Подожди... — Растерянно отступил на шаг назад Коля. —... И как давно? Федя отвернулся. Взгляд его карих глаз проследил за тем, как ветер покачнул громосткие ветки кизилька, от чего те зашуршали и задвигались. — Возможно, я догадался еще раньше тебя, — не нарушая тихую гармонию вокруг, прошептал Достоевский. Гоголь нахмурился и опустил голову. Его мысли беспокойно метались и путались между собой, сливались в одну и противоречили друг другу. Он понятия не имел, что чувствует по этому поводу. Знал лишь, что ожидал более... агрессивную реакцию друга. — И что ты думаешь? — Аккуратно спросил Коля. Он с опаской прикусил губу. — Тебе противно? Действительно. До Гоголя только сейчас дошло, что он абсолютно не знает, как Достоевский относится к этому. Что ж, сейчас и узнает. — Почему мне должно быть противно? — Усмехнулся Федя. — Ты единственный, кто был рядом со мной последние полгода и поддерживал. Коля вскинул бровь и взглянул на него, приготовившись отрицать : — В смысле "поддерживал"? Я делал ровно то, что хотел и... — Он сокрушенно заткнулся. — Мне кажется, что этого недостаточно. Он не заметил, как на его слова Федя сощурился. — А большего я и не принял бы, — подходя ближе, говорил он. — Ты дал мне больше, чем кто-либо мог дать. Гоголь, все еще не согласный, собирался сказать что-то еще, но Достоевский мягко перебил его : — Никош. Федя, остановившийся всего в каком-то полушаге от него, с легкой улыбкой развел руки в стороны. Коля с сомнением глянул ему в глаза : — Ты же против прикосновений. — Не твоих. Тебе я доверяю. Гоголь с неприсущей ему робостью потянулся навстречу и обвил талию Достоевского. Между ними более не осталось лишнего пространства. Расстояние, из-за которого возникали недопонимания, полностью испарилось, давая возможность заново начать разговор, но уже на другом уровне. Федя скользнул ладонью по плечам Коли, рассеянно сжал ткань одежды и отпустил, невесомо огладил лопатки и вернулся. Гоголь, чуть расслабившийся в чужих руках, со вздохом опустил голову на изгиб шеи Достоевского. Еще какое-то время они молчали, пока Коля не осмелился снова заговорить : — Получается, всё взаимно? — Федя в подтверждении кивнул. — А когда всё стало взаимным? — По мере наших взаимоотношений, — Не задумываясь, ответил Достоевский. — По мере твоих поступков и слов. Я принял тебя еще тогда, после представления, когда мы придумали друг другу прозвища. Стал присматриваться. Грубить, конечно же, не переставал, чтобы перемена в общении не стала слишком уж резкой, однако колкостей со временем становилось меньше. — Усмехнулся, больше утверждая, нежели спрашивая. — Ты ведь заметил, да? — Заметил, — С улыбкой ответил Гоголь. — Но вот с твоими резкими порывами к тактильности ты меня напугал. — Подумал, что таким образом можно подтолкнуть тебя к признанию, — Хихикнул Федя. — Я не умею выражать свои чувства теми же способами, какими выражают другие люди. Но, справедливости ради, моя стратегия сработала. — Я тоже не умею. — Согласился Коля. Он чуть отстранился, с готовностью и решимостью взглянув в карие глаза. — Но так ли это важно, если мы поняли друг друга? Достоевский покачал головой. Не зная, что говорить дальше Гоголь смущенно спросил : — И раз всё так вышло... Не против ли ты... Быть со мной? — А если я скажу "нет" ты сильно расстроишься? — Ехидно поддел его Федя, но сразу же рассмеялся и кивнул. — Да, я согласен, Никош. Я хочу быть с тобой. Коля радостно притянул его себе и крепко обнял. И не зная, как выразить свои яркие эмоции, он быстро поцеловал его, рассчитывая сразу же отстраниться. Однако Федю, кажется, такой расклад не устроил — утянул в более глубокий, чувственный поцелуй. В майе, на заднем школьном дворе — ничего не закончилось. В беседке из темного дерева, увитой кустами кизильника — всё только началось.